Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 6 марта 1999 года
Этот голый красныйГеннадий Зюганов прощается с президентством.
Никаких заявлений на этот счёт Геннадий Андреевич, конечно, не делал. Более того: во всех рейтингах он продолжает лидировать, и Евгений Киселёв уже устал, кажется, напоминать про зюгановские, э-э, двадцать процентов. Без комментария Геннадия Андреевича не обходится ни одно крупное политическое событие. Он даже посмотрел «Сибирского цирюльника». И тем не менее всех, кто боится коммунистического реванша, я должен успокоить: если реванш и состоится, Зюганов будет ни при чём.
Более того: есть серьёзные сомнения насчёт участия Геннадия Андреевича в предвыборной гонке. И я почти уверен, что до второго тура он не доберётся ни при каком раскладе. Откуда такая уверенность? Первое. Сегодня КПРФ не просто у власти (думское большинство, свои люди в правительстве), но должна бы по идее чувствовать себя на коне в смысле идеологическом: экономические реформы так называемой гайдаро-чубайсовской клики потерпели крах, от олигархов мутит даже тех, кто прежде не мог на них наглядеться, казаки скандируют громовое «Любо!» в ответ на предложение помочиться в форточку известно кому… Между тем ни Зюганов, ни Селезнёв, ни Илюхин отнюдь не чувствуют себя победителями. Самое удивительное, что и народ не воспринимает кризис как их победу. Подавляющее большинство здравомыслящих людей испытывают только нарастающее отвращение к обеим «партиям власти» и уж никак не воспринимают Зюганова как альтернативу Чубайсу.
Второе. Формально КПРФ до сих пор находится в оппозиции к проклятому режиму, которого, в сущности, никогда не было: ельцинский режим, в отличие от пиночетовского, ежегодно менялся, и Россия-93 не имеет ничего общего с Россией-96 и 99 (если не считать экономической депрессии, которая осталась неизменной). Тем не менее даже в оппозиции у коммунистов не было не только позитивной программы, но и сколько-нибудь убедительного единства. Предстоящий поход на выборы четырьмя колоннами не только не поможет, но скорее всего не позволит обеспечить думское большинство. Сегодня уже понятно, что русский коммунизм и русский патриотизм далеко не так тождественны, как кому-то с перепугу казалось. Стать же единым кандидатом от всей оппозиции Геннадию Андреевичу не даст проклятое соглашательство: желая собрать под свои знамёна весь протестный электорат, он в конечном итоге только развалил его. Судите сами: от фашиста Баркашова он уже отрёкся. Баркашову это, конечно, популярности не прибавило, но Зюганову — убавило: наш народ всегда предпочитает упорствующего Полкана раскаивающейся Шавке. От генерала Макашова отрекаться придётся, потому что остановить его уже невозможно: он переживает свой звёздный час, на него обращены все очи, и чего он ещё наговорит в опьянении славой — не предскажет никакой эксперт. Анпилов сам отрёкся от соглашателей, Лимонов поссорился с Зюгановым ещё перед выборами-96, а ведь именно электорат радикалов составлял не меньше трети зюгановских приверженцев. Даже газета «Завтра» — главный рупор патриотической оппозиции — становится всё радикальнее и явно подталкивает Зюганова влево, а влево Зюганов двигаться не может по своей оппортунистической природе. Он давно уже мимикрировал под социалиста. Даже тактичнейший Селезнёв настроен решительнее, чем лидер КПРФ. Третий аргумент связан с потрясающей нераскрученностью Геннадия Андреевича. Он мелькает на экранах вдесятеро чаще Ельцина. Но ощущения мелькания, то есть чего-то живого,— нет. Есть чувство присутствия, довольно однообразного и почти уютного,— а это совсем другое дело. Ничего, кроме банальностей, Зюганов сказать не может (сымпровизировать — тем более). Некоторое оживление в свою раскрутку он внёс хулиганскими репликами в адрес Ельцина, но, кратковременно подняв его рейтинг, эти выпады тут же его уронили: подумаешь, удивил! Да у нас про Ельцина кто и чего только не говорит, благо — в отличие от прочих представителей власти — он за это никого сроду не преследовал. Обозвать его алкоголиком было сенсацией в 1989 году, когда это проделала одна итальянская газета. Пинать больного — этого русский народ никогда не уважал и уважать не будет, так что харизма в итоге опять не отросла. Зюганова потому и пускают так охотно на телевидение (зритель уже возмущается), что он — совершенно не опасен. Не потому, что такой цивилизованный, а потому, что такой безликий. В Думе сто лет ничего интересного не говорил. На светских мероприятиях ведёт себя скромнее пионервожатого. Чтоб человек настолько не мог придумать ничего нестандартного — это чудо какое-то, истинно обкомовский феномен, и понравиться такая пустошь может только уж самым отсталым избирателям, которые боятся любой неожиданности, включая наступление весны.
Четвёртый аргумент представляется мне главным. После некоторой свободы должна была наступить реакция. Так и произошло: налицо общее полевение и разочарование в реформах. Плавать на гребне этой реакции, как делал Зюганов, можно было успешно, но недолго. Патриотами стали все (кроме, кажется, Новодворской). Идею воссоединения бывшего Союза перехватили Лукашенко и Лужков. Явлинский критикует Ельцина гораздо последовательнее и остроумнее, чем любой коммунист. Имидж народного героя гораздо лучше удаётся Лебедю. Так с чем же Зюганов подходит к выборам в Думу? Поневоле вспоминается Бродский: «Я пришёл к Рождеству с пустым карманом»…
Самое же интересное, что народ объелся ностальгией. Телевидение обкормило его до такой степени, что сусальные воспоминания о коммуналках, первомайских праздниках и селёдке под шубой на новогоднем столе вызывают стойкую тошноту. Кризис прибавил ненависти к совковому прошлому: отброшенные туда, мы резко перестали скучать по нему. Отечественные товары, отечественное кино и невозможность выехать за границу ностальгии не способствуют. Вернулись многие приметы семидесятых: равнодушие к скучной и унылой общественной жизни, социальная апатия. Любопытно и то, что общество заметно охладевает к церкви, которая ещё так недавно казалась влиятельной общественной силой. Короче, то, по чему все так тосковали,— вернулось. Появилась даже своеобразная уверенность в завтрашнем дне: все знают, что лучше завтра не будет. И на этом почти успокоились. А в такой ситуации протестный электорат перестаёт быть протестным и начинает поддерживать того, кто лучше себя ведёт. На первый план выходит личность. Именно её у Зюганова нет.
Сегодня, когда быть функцией уже недостаточно и требуется способность что-то предлагать, Зюганов оказывается полным банкротом. Весь его позитив сводится к негативу, а на идею массового протеста сегодня не купишь и самого озлобленного безработного.
Так что Зюганов, с которого постепенно слетели все фиговые листы, стоит сегодня перед народом в печальной наготе — без идеологии, без союзников и без личного обаяния. С таким набором на выборы не ходят. С таким набором ездят с лекциями на Запад.
Более того: есть серьёзные сомнения насчёт участия Геннадия Андреевича в предвыборной гонке. И я почти уверен, что до второго тура он не доберётся ни при каком раскладе. Откуда такая уверенность? Первое. Сегодня КПРФ не просто у власти (думское большинство, свои люди в правительстве), но должна бы по идее чувствовать себя на коне в смысле идеологическом: экономические реформы так называемой гайдаро-чубайсовской клики потерпели крах, от олигархов мутит даже тех, кто прежде не мог на них наглядеться, казаки скандируют громовое «Любо!» в ответ на предложение помочиться в форточку известно кому… Между тем ни Зюганов, ни Селезнёв, ни Илюхин отнюдь не чувствуют себя победителями. Самое удивительное, что и народ не воспринимает кризис как их победу. Подавляющее большинство здравомыслящих людей испытывают только нарастающее отвращение к обеим «партиям власти» и уж никак не воспринимают Зюганова как альтернативу Чубайсу.
Второе. Формально КПРФ до сих пор находится в оппозиции к проклятому режиму, которого, в сущности, никогда не было: ельцинский режим, в отличие от пиночетовского, ежегодно менялся, и Россия-93 не имеет ничего общего с Россией-96 и 99 (если не считать экономической депрессии, которая осталась неизменной). Тем не менее даже в оппозиции у коммунистов не было не только позитивной программы, но и сколько-нибудь убедительного единства. Предстоящий поход на выборы четырьмя колоннами не только не поможет, но скорее всего не позволит обеспечить думское большинство. Сегодня уже понятно, что русский коммунизм и русский патриотизм далеко не так тождественны, как кому-то с перепугу казалось. Стать же единым кандидатом от всей оппозиции Геннадию Андреевичу не даст проклятое соглашательство: желая собрать под свои знамёна весь протестный электорат, он в конечном итоге только развалил его. Судите сами: от фашиста Баркашова он уже отрёкся. Баркашову это, конечно, популярности не прибавило, но Зюганову — убавило: наш народ всегда предпочитает упорствующего Полкана раскаивающейся Шавке. От генерала Макашова отрекаться придётся, потому что остановить его уже невозможно: он переживает свой звёздный час, на него обращены все очи, и чего он ещё наговорит в опьянении славой — не предскажет никакой эксперт. Анпилов сам отрёкся от соглашателей, Лимонов поссорился с Зюгановым ещё перед выборами-96, а ведь именно электорат радикалов составлял не меньше трети зюгановских приверженцев. Даже газета «Завтра» — главный рупор патриотической оппозиции — становится всё радикальнее и явно подталкивает Зюганова влево, а влево Зюганов двигаться не может по своей оппортунистической природе. Он давно уже мимикрировал под социалиста. Даже тактичнейший Селезнёв настроен решительнее, чем лидер КПРФ. Третий аргумент связан с потрясающей нераскрученностью Геннадия Андреевича. Он мелькает на экранах вдесятеро чаще Ельцина. Но ощущения мелькания, то есть чего-то живого,— нет. Есть чувство присутствия, довольно однообразного и почти уютного,— а это совсем другое дело. Ничего, кроме банальностей, Зюганов сказать не может (сымпровизировать — тем более). Некоторое оживление в свою раскрутку он внёс хулиганскими репликами в адрес Ельцина, но, кратковременно подняв его рейтинг, эти выпады тут же его уронили: подумаешь, удивил! Да у нас про Ельцина кто и чего только не говорит, благо — в отличие от прочих представителей власти — он за это никого сроду не преследовал. Обозвать его алкоголиком было сенсацией в 1989 году, когда это проделала одна итальянская газета. Пинать больного — этого русский народ никогда не уважал и уважать не будет, так что харизма в итоге опять не отросла. Зюганова потому и пускают так охотно на телевидение (зритель уже возмущается), что он — совершенно не опасен. Не потому, что такой цивилизованный, а потому, что такой безликий. В Думе сто лет ничего интересного не говорил. На светских мероприятиях ведёт себя скромнее пионервожатого. Чтоб человек настолько не мог придумать ничего нестандартного — это чудо какое-то, истинно обкомовский феномен, и понравиться такая пустошь может только уж самым отсталым избирателям, которые боятся любой неожиданности, включая наступление весны.
Четвёртый аргумент представляется мне главным. После некоторой свободы должна была наступить реакция. Так и произошло: налицо общее полевение и разочарование в реформах. Плавать на гребне этой реакции, как делал Зюганов, можно было успешно, но недолго. Патриотами стали все (кроме, кажется, Новодворской). Идею воссоединения бывшего Союза перехватили Лукашенко и Лужков. Явлинский критикует Ельцина гораздо последовательнее и остроумнее, чем любой коммунист. Имидж народного героя гораздо лучше удаётся Лебедю. Так с чем же Зюганов подходит к выборам в Думу? Поневоле вспоминается Бродский: «Я пришёл к Рождеству с пустым карманом»…
Самое же интересное, что народ объелся ностальгией. Телевидение обкормило его до такой степени, что сусальные воспоминания о коммуналках, первомайских праздниках и селёдке под шубой на новогоднем столе вызывают стойкую тошноту. Кризис прибавил ненависти к совковому прошлому: отброшенные туда, мы резко перестали скучать по нему. Отечественные товары, отечественное кино и невозможность выехать за границу ностальгии не способствуют. Вернулись многие приметы семидесятых: равнодушие к скучной и унылой общественной жизни, социальная апатия. Любопытно и то, что общество заметно охладевает к церкви, которая ещё так недавно казалась влиятельной общественной силой. Короче, то, по чему все так тосковали,— вернулось. Появилась даже своеобразная уверенность в завтрашнем дне: все знают, что лучше завтра не будет. И на этом почти успокоились. А в такой ситуации протестный электорат перестаёт быть протестным и начинает поддерживать того, кто лучше себя ведёт. На первый план выходит личность. Именно её у Зюганова нет.
Сегодня, когда быть функцией уже недостаточно и требуется способность что-то предлагать, Зюганов оказывается полным банкротом. Весь его позитив сводится к негативу, а на идею массового протеста сегодня не купишь и самого озлобленного безработного.
Так что Зюганов, с которого постепенно слетели все фиговые листы, стоит сегодня перед народом в печальной наготе — без идеологии, без союзников и без личного обаяния. С таким набором на выборы не ходят. С таким набором ездят с лекциями на Запад.