Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 22 августа 2002 года
Я виноват лишь в том, что хочется мне выпить. Истина — в вине. ОбщейВы можете впасть в буйство, восторг или депрессию — это не принципиально; главное, что в момент алкогольного опьянения у вас притупляется чувство вины, и сами вы начинаете себе представляться безоговорочно хорошим.
Функция алкоголя в российской культуре всегда оставалась для меня загадкой — ведь в сильном опьянении можно с равной вероятностью ощущать эйфорию и отчаяние, «а то попеременно». Я ломал над этим голову,— зачем люди пьют, и зачем пью я сам?— пока не встретилась на моём пути девушка-психолог, и она-то объяснила мне, что главное воздействие алкоголя на психику заключается в СНИЖЕНИИ КРИТИЧНОСТИ.
То есть вы можете впасть в буйство, восторг или депрессию — это не принципиально; главное, что в момент алкогольного опьянения у вас притупляется чувство вины, и сами вы начинаете себе представляться безоговорочно хорошим. От этого может быть и грустно (потому что все кругом злые, жестокие, не понимают вас), и весело (потому что всё-таки вы что-то из себя представляете, жизнь прожита не зря!), и даже стошнить от этого может — вот, мол, как я хорош и до чего всё по контрасту тошнотворно! Однако чувства вины вы под хмелем не испытываете, оно на вас набрасывается с похмелья и гложет усиленно, навёрстывая упущенное.
А снижение критичности — это для русского писателя очень актуально. Он виноват перед всем светом: перед Родиной, народом, женой, издателем, читателем (который ждёт от нас увлекательного чтения, а мы ему все подсовываем свои рефлексии). Он даже перед цензурой виноват, потому что там же тоже умные люди сидят, и им очень нелегко быть сволочами. Не говоря уж о том, что долгое время цензоры были единственными читателями всего, что фабрикует русская литература: ни тебе отложить книжку в сторону, ни захлопнуть навсегда, а наоборот — читай каждую строчку по три раза, ищи крамолу. А детушки! Перед детушками мы особенно виноваты: ведь мы ими совершенно не занимаемся, все сидим где-то глубоко в своей щели, в которую провалились по неразумию, все возделываем никому не нужную грядку, вместо того, чтобы уделить внимание семейству… Короче, нет более виноватого человека, чем русский писатель. И он пьёт.
То есть пьёт он, конечно, по множеству причин. Например, все писатели люди тонкие, общаться с людьми им трудно, а потому, чтобы преодолеть застенчивость, они стараются нализаться. И ещё, как объясняли мне в разное время Фазиль Искандер и Михаил Успенский, в запое человек испытывает весь диапазон доступных ему эмоций: от полного отчаяния (в момент пробуждения) до внезапного и ослепительного просветления (в момент опохмела). И Искандер, и Успенский серьёзных запоев старались избегать именно по этой причине, а вот Фолкнер не избегал: девять месяцев в году он писал очередной роман, а три — пил по-чёрному, набираясь, видимо, впечатлений.
Наконец, всякий литератор по природе своей мечтателен, а действительность, окружающая его, по контрасту с этими мечтаниями так невыносима, что в электричке Москва—Петушки просто невозможно не нахлестаться. Но, заметим, кстати, русский писатель всегда знает меру. Как заметил в беседе со мною отличный знаток и практик этого дела Валерий Попов, наверняка опустошивший за сорок лет бурной карьеры не одну цистерну,— писатель никуда не может надолго уйти от литературы, даже в запой; всем, кроме словесности, он занимается по-дилетантски — в том числе и любовью. Литература — такая штука, что сжирает писателя целиком. Если же он пьёт лучше и больше, чем пишет, то и получается у него такой разжиженный алкогольный делириум, как поэма «Москва — Петушки»: вещь явно ниже своей славы и репутации, только к концу набирающая некоторую высоту. Впрочем, в выспренности и пафосе Ерофеева сквозит временами что-то фадеевское — не зря оба они были алкоголики…
«Что меня не убивает, то меня укрепляет»,— гениально писал Ницше, любивший все виды опьянения (хотя и предпочитавший опьянение мыслью). Если водка не убивает русского писателя, она укрепляет его, хоть на час давая забыть о том, что он всем должен. «Если истина в вине, то сколько истин в Куприне?» — пересмеивались современники; но у какого другого русского писателя тех времён, кроме разве Леонида Андреева, найдёте вы столько сентиментальности, и нежности, и сострадания, и жгучего чувства собственной вины перед человечеством?
Когда писатель завязывает пить — по крайней мере, если речь о писателе русском,— чувство вины его доедает. И он становится проповедником, как Толстой, до 1886 года очень любивший немного выпить, а потом отрезвившийся сполна. Не верьте, когда вам говорят, что писатель пьёт «для разрядки», для отдыха от постоянного напряжения… Писать, конечно, трудно, но есть много занятий труднее и противнее. Писатель пьёт, чтобы забыть, кому он должен. Маяковский, написавший, что «поэт — всегда должник Вселенной», никогда не мог допиться до полного забвения, потому что водки не переносил физически.
Я тоже немножко писатель. И пью, вероятно, исключительно потому, что в состоянии лёгкой водочной эйфории некоторое время не слишком сильно ненавижу себя. Ведь если всё время смотреть на себя с той же беспощадностью, с какой я оцениваю других,— с ума можно сойти!
То есть вы можете впасть в буйство, восторг или депрессию — это не принципиально; главное, что в момент алкогольного опьянения у вас притупляется чувство вины, и сами вы начинаете себе представляться безоговорочно хорошим. От этого может быть и грустно (потому что все кругом злые, жестокие, не понимают вас), и весело (потому что всё-таки вы что-то из себя представляете, жизнь прожита не зря!), и даже стошнить от этого может — вот, мол, как я хорош и до чего всё по контрасту тошнотворно! Однако чувства вины вы под хмелем не испытываете, оно на вас набрасывается с похмелья и гложет усиленно, навёрстывая упущенное.
А снижение критичности — это для русского писателя очень актуально. Он виноват перед всем светом: перед Родиной, народом, женой, издателем, читателем (который ждёт от нас увлекательного чтения, а мы ему все подсовываем свои рефлексии). Он даже перед цензурой виноват, потому что там же тоже умные люди сидят, и им очень нелегко быть сволочами. Не говоря уж о том, что долгое время цензоры были единственными читателями всего, что фабрикует русская литература: ни тебе отложить книжку в сторону, ни захлопнуть навсегда, а наоборот — читай каждую строчку по три раза, ищи крамолу. А детушки! Перед детушками мы особенно виноваты: ведь мы ими совершенно не занимаемся, все сидим где-то глубоко в своей щели, в которую провалились по неразумию, все возделываем никому не нужную грядку, вместо того, чтобы уделить внимание семейству… Короче, нет более виноватого человека, чем русский писатель. И он пьёт.
То есть пьёт он, конечно, по множеству причин. Например, все писатели люди тонкие, общаться с людьми им трудно, а потому, чтобы преодолеть застенчивость, они стараются нализаться. И ещё, как объясняли мне в разное время Фазиль Искандер и Михаил Успенский, в запое человек испытывает весь диапазон доступных ему эмоций: от полного отчаяния (в момент пробуждения) до внезапного и ослепительного просветления (в момент опохмела). И Искандер, и Успенский серьёзных запоев старались избегать именно по этой причине, а вот Фолкнер не избегал: девять месяцев в году он писал очередной роман, а три — пил по-чёрному, набираясь, видимо, впечатлений.
Наконец, всякий литератор по природе своей мечтателен, а действительность, окружающая его, по контрасту с этими мечтаниями так невыносима, что в электричке Москва—Петушки просто невозможно не нахлестаться. Но, заметим, кстати, русский писатель всегда знает меру. Как заметил в беседе со мною отличный знаток и практик этого дела Валерий Попов, наверняка опустошивший за сорок лет бурной карьеры не одну цистерну,— писатель никуда не может надолго уйти от литературы, даже в запой; всем, кроме словесности, он занимается по-дилетантски — в том числе и любовью. Литература — такая штука, что сжирает писателя целиком. Если же он пьёт лучше и больше, чем пишет, то и получается у него такой разжиженный алкогольный делириум, как поэма «Москва — Петушки»: вещь явно ниже своей славы и репутации, только к концу набирающая некоторую высоту. Впрочем, в выспренности и пафосе Ерофеева сквозит временами что-то фадеевское — не зря оба они были алкоголики…
«Что меня не убивает, то меня укрепляет»,— гениально писал Ницше, любивший все виды опьянения (хотя и предпочитавший опьянение мыслью). Если водка не убивает русского писателя, она укрепляет его, хоть на час давая забыть о том, что он всем должен. «Если истина в вине, то сколько истин в Куприне?» — пересмеивались современники; но у какого другого русского писателя тех времён, кроме разве Леонида Андреева, найдёте вы столько сентиментальности, и нежности, и сострадания, и жгучего чувства собственной вины перед человечеством?
Когда писатель завязывает пить — по крайней мере, если речь о писателе русском,— чувство вины его доедает. И он становится проповедником, как Толстой, до 1886 года очень любивший немного выпить, а потом отрезвившийся сполна. Не верьте, когда вам говорят, что писатель пьёт «для разрядки», для отдыха от постоянного напряжения… Писать, конечно, трудно, но есть много занятий труднее и противнее. Писатель пьёт, чтобы забыть, кому он должен. Маяковский, написавший, что «поэт — всегда должник Вселенной», никогда не мог допиться до полного забвения, потому что водки не переносил физически.
Я тоже немножко писатель. И пью, вероятно, исключительно потому, что в состоянии лёгкой водочной эйфории некоторое время не слишком сильно ненавижу себя. Ведь если всё время смотреть на себя с той же беспощадностью, с какой я оцениваю других,— с ума можно сойти!