Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 9 октября 1999 года
Заповедник лжиНеужели писатели, селясь в Переделкине, всерьёз полагали, что они бессмертны?
«Неприятель в Переделкине» так называлась публикация в нашей газете (25.09), где говорилось, что легендарный писательский посёлок превращается в заповедник для толстосумов. Но у поэта Дмитрия Быкова свой взгляд на этот счёт. Взгляд далеко не бесспорный, и мы готовы предоставить слово всем, кто захочет принять участие в дискуссии.
Колбаса и небеса
Сложилось так, что коренной вопрос при разговоре о состоянии отечественной культуры есть вопрос о собственности. Всё остальные — нужды читателя и зрителя, контроль за качеством фильмов и текстов, дискуссии о допустимом соотношении элитарного и массового — отложены за неактуальностью.
Собственно, так у нас во всём. Страна выглядит законсервированной в полутрупном состоянии (кто-то считает, что пациент скорее жив, кто-то — наоборот), и в центре общественного внимания оказываются вещи, о которых в доме такого тяжёлого больного говорить совершенно неприлично. Один из этих вопросов — статус деятеля искусств. Конкретно — его собственность.
Смотрите сами: кинематографисты только и спорят о том, как поделить Киноцентр и что делать с Домом ветеранов кино. Композиторы дерутся за заказы на гимн очередного ОАО и не знают, кого отправлять в дома творчества, на содержание которых тоже денег нет. Писатели озаботились судьбою Переделкина.
Вообще-то поднимать подобные вопросы во времена, когда у страны в очередной раз нет бюджета, давно нет программы развития, а у половины населения не всегда есть хлеб с картошкой, есть уже редкое шкурничество. Гибнет уникальный культурный заповедник, ахти. Нет, я вовсе не за то, чтобы гибли уникальные культурные заповедники. Не звери же мы, в конце концов, чтобы всё о выживании да о выживании, о хлебе да о хлебе… Есть колбаса, но есть и небеса. Так вот, я искренне полагаю, что на территории нашей многострадальной Родины существуют несколько уникальных культурных заповедников, которые претендуют на это звание с гораздо большим основанием. Плесень ползёт по владимирским и ярославским фрескам. На честном слове держатся Кижи… Да что ж я всё о божественном — детская классика не переиздаётся, учителя по полгода не могут копейку получить… Культура начинается с образования, а состояние его самое бедственное. В некотором смысле вся наша былая — чересчур гуманитарная, чересчур уютная для конформистов — империя была одним огромным и уникальным культурным заповедником. И худшее, что в нём было,— творческие союзы.
Министерство литгенералов
Я отлично понял бы создание своего рода профессиональных союзов, объединяющих художников. Они есть во всем мире. Но мы-то с вами отлично знаем, что вовсе не ради проведения конференций и вспомоществования немощным существовал Союз писателей. Это был такой, с позволения сказать, орган для руководства советской литературой с позиций учения, которое верно потому, что верно, и всё. Это был фискальный орган, призванный следить за инакомыслящими и шантажировать их судьбой близких. Это была организация, откуда выйти — почётно, а вступить — постыдно, хоть и приятно. Наконец, на совести этого Союза ажиотажное одобрение любых кровавых репрессий, самоубийство Добычина, смерть Пастернака, изгнание Солженицына и Чуковской, скандал с «Метрополем» — думаю, будучи положен на одну из чаш, этот набор с лихвой перевесит всю ту кучу малу мелких радостей, которые Союз доставлял своим членам.
Да, писателям выбивали квартиры,— но Сергей Михалков детально описал в своих рекордных по цинизму воспоминаниях, как это делалось и кто эти квартиры получал. Получали свои, идеологически родные, желательно с сусальным оттенком и постным привкусом. Кто ездил за границу — тоже оченно известно, все наши литературные генералы выпускали по несколько томов слёзных жалоб на то, как им было плохо на Западе. И кому давали дачи в Переделкине — мы тоже помним. Пастернак жил на улице Павленко, и на ней же, непереименованной, помещается его музей. Павленко, которого часть современников считала приличным человеком, наблюдал из шкафа в кабинете следователя допрос Мандельштама и потом, сказывают, уморительно изображал, как у отщепенца спадали брюки. Ремень-то отобрали. Умора.
И добро бы кто-нибудь стал эти дачи отбирать — в пользу подлого правительства или голодных детей! Добро бы их реквизировали вчистую, припомнив товарищам писателям их заслуги перед советской властью! Вы бывали в Переделкине, уважаемые защитники литераторских интересов? Вы можете подсчитать процент одарённых (пусть даже и сервильных) литераторов среди тех, кто жировал и жирует в этом посёлке? Все мы смаху назовём Чуковского, Катаева, подумав, вспомним Федина… Но сколько их, безымянных, заполнявших собою пятисотстраничный адресный фолиант Союза, ничем не отличались от бессмертного героя бессмертной «Иванькиады»?!
Пушкин бы Переделкино поджёг
Писателей беспокоит, что нувориши выкупают дачи. Конечно, было бы куда лучше, если бы дачи эти оставались в безраздельной собственности писательских семей, а деньги на ремонт и новые постройки давало благодарное государство. Ещё лучше было бы закрепить за каждым членом Союза персональный участок земли, возвести на нём коттедж, поставить телефон и повесить гамак. Я думаю, это самое подходящее сейчас занятие для МЧС России. Чрезвычайная же ситуация сложилась — в писательском посёлке поселяются нувориши, караул! Гибнет историко-культурный заповедник лжи, стукачества, бездарности, сплетен и наушничанья, подсиживанья и подкусыванья,— всего того, чем в основном занимались девять десятых советских писателей. Я отвечаю за свои слова — попробуйте перечислить двадцать книг советских писателей, которые остались нам от семидесятых годов, и сильно сомневаюсь, что вы уложитесь в полчаса.
Мне, антр ну, вообще кажется довольно-таки парадоксальной ситуация, при которой правительство даёт писателю дачу.
Всегда вспоминается анекдот про дачу показаний,— с этим у государства никогда не ржавеет,— но раздавать коттеджи под Москвой людям, которые в принципе Должны держаться от власти как можно дальше, представляется мне делом на редкость сомнительным. Положим, в стране есть пять-шесть, а то и семь-восемь национальных гордостей типа Шолохова, их демонстрируют иностранцам и обставляют максимумом комфорта,— но куда ж нам больше-то?! Далеко не у всех писателей прошлого века была «своя подмосковная», не говоря уж об имениях типа Ясной Поляны или хоть далёкого, захудалого Михайловского. Ну представьте вы, что Николай I, который и так-то унизил нашего гения подачкой на печатание «Пугачёва», дарит ему за прекрасные арапские глаза имение под Питером. А потом запрещает «Годунова». Да Пушкин бы это имение в тот же день поджёг!
И уж совсем трогательна была практика последующего отъёма дачи в случае смерти писателя. Его семья не имела больше права на владение всей этой роскошью, с которой сжилась и которую частично соорудила-таки своими руками. Неужели писатели, селясь в Переделкине, всерьёз полагали, что они бессмертны? И кем надо было быть, чтобы брать подарок, который ничего не стоит отобрать в случае вашей физической или духовной смерти? Под последней понимается не иссякание дара (этим Союз писателей страдал почти поголовно), а измена передовому учению. Брать собственность, за которую можно в любой момент получить пенделя,— это как-то очень по-советски, в духе страны, где всё вечное считалось временным, а временное — вечным.
Дачи для жописов и дописав
Надо ли, кстати, напоминать, кто ездил в Дома творчества? В Комарове — этом ленинградском Переделкине — бытовала шутка: жописы (жены писателей), дописы (дочери писателей) и мудописы (мужья дочерей писателей). А нравы, которые царили в историко-культурных заповедниках типа Болшева (кинематографисты) и Переделкина (писатели)! Никакому ЦК такое не снилось. Об оргиях тогдашней золотой молодёжи с горячей ностальгией по империи вспоминает Владимир Сорокин. Дописы и будущие мудописы на переделкинских дачах резвились так, что от духовности на сто вёрст вокруг было не продохнуть. Естественно, читатель предположит во мне зависть. Пусть такой читатель не судит по себе. У нас были свои оргии, масштабом поскромнее, но на родительских дачах с участками по шесть или восемь соток, с домиками-курятниками и сортирами-скворечниками. Это, пожалуй, было больше похоже на историко-культурный заповедник — садоводческие товарищества, где дети по вечерам давали концерты, а взрослые у костра обсуждали содержание «Нового мира». Наши дачи теперь тоже со всех сторон теснимы нуворишами, которые и лес наш, и поле, и берега нашего пруда застроили своими краснокирпичными страшилищами. Ну и куда нам жаловаться? Или писатели и впрямь полагают, что они ОСОБЕННЫЕ ЛЮДИ?
Поможет ли Бешеный голодающим?
Я вступил в Союз писателей, когда туда принимали всю хоть как-то засветившуюся молодёжь чохом — не было ни книги, ни больших подборок, но мои стихи нравились шестидесятникам, и я проскочил в список, не зная о том, не желая того и задним числом написав заявление. Тогда членство ничего уже не давало, и зачем нужен Союз — я не понимаю по сей день. Тем более, что никогда и ничего у него не получал и не просил. Особенно если учесть, что поликлиника Литфонда узурпирована какими-то коммерсантами и писатели в ней составляют ничтожный процент от больного контингента, почти все процедуры давно стали платными и уровень медицинского обслуживания опустился стремительно. Можно бы, конечно, посетовать и на то, что в писательской поликлинике лечатся нувориши,— но тогда этой поликлиники не стало бы в принципе.
О каких других льготах можно сегодня говорить, будучи членом Союза,— я и знать не знаю. Дом творчества? Так поехать туда бесплатно практически невозможно без блата в руководстве, а за деньги — любой подмосковный пансионат стоит столько же. И я не совсем понимаю, какой смысл литератору ехать в Дом творчества, ибо если пишется — пишется везде; если же нет — не помогут никакие сосны. Конечно, подкормить голодающего писателя не мешает, и этим бы Союзу не грех заняться, но как раз этим он заниматься и не думает. Хотя не было бы никакого криминала (так делается во всем мире) в том, чтобы авторы крутых детективов, литераторы коммерчески успешные отчисляли какой-то процент служителям чистого искусства. Не думаю, что Виктор Доценко или так называемый Фёдор Бутырский пришли бы от такой перспективы в восторг, но Господь велел делиться, и правило это распространяется на всех, будь ты хоть трижды Бешеный. Однако, во-первых, Доценко едва ли является членом СП. Во-вторых, созданием фонда помощи неимущим литераторам надо всё-таки заниматься, а нам не до того, мы Переделкино спасаем. Кому нужен такой Союз? Только тем, кто, не в силах связать двух слов, самоутверждается в административном рвении. Обратите внимание — ни один крупный писатель ещё не умудрился совместить литературу с функционерством в СП. Это занятие для бездарей, потому что, доложу вам, талант вообще не очень совмещается с организаторскими способностями. Был, правда, Фадеев, но чем он кончил, кое-кто ещё помнит.
Огрызки для золотой роты
Это вообще смеху достойно — в стране не работает девять десятых кинорежиссёров, а Союз кинематографистов — вместо того, чтобы обеспечить их работой на телевидении, в киношколах, в театрах,— шестой год делит Киноцентр. Это при том, что в киношколах мира на русских режиссёров огромный спрос — легендарный Евгений Цымбал несколько лет преподавал в Европе и на это жил… Но ведь надо связываться с заказчиками, создавать банк данных,— словом, шевелиться. По России триумфально шествует масскульт, а писатели спорят, надо приватизировать дачи или нет. И скажите мне, какой честный художник — из слов он лепит или из глины — возьмёт что-нибудь у этого государства? Да передвижники высшим благом считали — свою независимость от Академии художеств, от зарубежных стажировок, как это называется теперь, от даровых мастерских! И если художнику или скульптору в силу его занятий мастерская необходима,— про нас, писателей, сказал не худший наш коллега: «Благодарите судьбу, поэты, что всё, что нужно,— всегда при вас!».
Среди известных мне молодых литераторов нет ни одного, у кого была бы дача в Переделкине. Нет почти ни одного, кто зарабатывал бы ТОЛЬКО литературой. Никаких подачек или пенсий от Союза нам не положено. Помню, как один слюнобрызжущий публицист упрекал меня: поэт, а на телевидении светится! ведёт попсовую передачу! а я вот не скурвился! Именно от старшего поколения и выслушал я львиную долю подобных упрёков. Журналистика — занятие ли это для поэта! О да, уважаемые товарищи, занятие. Если поэт хочет есть своё, заработанное, а не государевы огрызки,— он обязан иметь вторую профессию. Можно на худой конец зависеть от спонсора, если человек попался приличный, но зависеть от прихотливой и извилистой политики нашего государства — дело совсем гнилое.
Долой поэта-олимпийца, благоухающего небожителя! Долой прозаика, ездящего в метро только ради ознакомления с жизнью будущего героя! Долой писательские дни на «Уралмаше», агитационные поездки с их обжорством и лицемерием, долой дачный посёлок, в котором не было дач Мандельштама, Цветаевой и Платонова! Долой халявное кино и халявную литературу! В наше время у писателя два долга. Первый — не предать ремесло, не опустить планку. И второй — не стать паразитом на шее народа. Да здравствуют все, кто отделился от государства и может себе позволить с высокого Парнаса плевать на все мелкие склоки, делёжки и визгливые собрания на темы писательской собственности.
До нас дошла только одна стенограмма выступления Нико Пиросмани, единственный наш шанс услышать его живой голос. Собрались тбилисские художники, стали учреждать союз. А Пиросмани, всю жизнь рисовавший за тарелку супа, сказал: братья, что мы ссоримся? какой устав, какая программа? Нужен дом, куда мы могли бы приходить, пить чай, кушать и говорить о нашем искусстве! Юродивый, решили все. И продолжали визжать о требуемых льготах, о необходимом внимании властей… А Пиросмани пять лет спустя умер от голода.
Нет, превратить Переделкино в заповедник действительно имеет смысл. Собрать самых склочных и малоодарённых литераторов и поселить на этих дачах. Пусть там и живёт элита, золотая рота нашей литературы. Друг на друга стучит, друг другу заборы ломает и двери дёгтем мажет. Чтобы детям нашим было неповадно вступать в творческие союзы.
Сложилось так, что коренной вопрос при разговоре о состоянии отечественной культуры есть вопрос о собственности. Всё остальные — нужды читателя и зрителя, контроль за качеством фильмов и текстов, дискуссии о допустимом соотношении элитарного и массового — отложены за неактуальностью.
Собственно, так у нас во всём. Страна выглядит законсервированной в полутрупном состоянии (кто-то считает, что пациент скорее жив, кто-то — наоборот), и в центре общественного внимания оказываются вещи, о которых в доме такого тяжёлого больного говорить совершенно неприлично. Один из этих вопросов — статус деятеля искусств. Конкретно — его собственность.
Смотрите сами: кинематографисты только и спорят о том, как поделить Киноцентр и что делать с Домом ветеранов кино. Композиторы дерутся за заказы на гимн очередного ОАО и не знают, кого отправлять в дома творчества, на содержание которых тоже денег нет. Писатели озаботились судьбою Переделкина.
Вообще-то поднимать подобные вопросы во времена, когда у страны в очередной раз нет бюджета, давно нет программы развития, а у половины населения не всегда есть хлеб с картошкой, есть уже редкое шкурничество. Гибнет уникальный культурный заповедник, ахти. Нет, я вовсе не за то, чтобы гибли уникальные культурные заповедники. Не звери же мы, в конце концов, чтобы всё о выживании да о выживании, о хлебе да о хлебе… Есть колбаса, но есть и небеса. Так вот, я искренне полагаю, что на территории нашей многострадальной Родины существуют несколько уникальных культурных заповедников, которые претендуют на это звание с гораздо большим основанием. Плесень ползёт по владимирским и ярославским фрескам. На честном слове держатся Кижи… Да что ж я всё о божественном — детская классика не переиздаётся, учителя по полгода не могут копейку получить… Культура начинается с образования, а состояние его самое бедственное. В некотором смысле вся наша былая — чересчур гуманитарная, чересчур уютная для конформистов — империя была одним огромным и уникальным культурным заповедником. И худшее, что в нём было,— творческие союзы.
Министерство литгенералов
Я отлично понял бы создание своего рода профессиональных союзов, объединяющих художников. Они есть во всем мире. Но мы-то с вами отлично знаем, что вовсе не ради проведения конференций и вспомоществования немощным существовал Союз писателей. Это был такой, с позволения сказать, орган для руководства советской литературой с позиций учения, которое верно потому, что верно, и всё. Это был фискальный орган, призванный следить за инакомыслящими и шантажировать их судьбой близких. Это была организация, откуда выйти — почётно, а вступить — постыдно, хоть и приятно. Наконец, на совести этого Союза ажиотажное одобрение любых кровавых репрессий, самоубийство Добычина, смерть Пастернака, изгнание Солженицына и Чуковской, скандал с «Метрополем» — думаю, будучи положен на одну из чаш, этот набор с лихвой перевесит всю ту кучу малу мелких радостей, которые Союз доставлял своим членам.
Да, писателям выбивали квартиры,— но Сергей Михалков детально описал в своих рекордных по цинизму воспоминаниях, как это делалось и кто эти квартиры получал. Получали свои, идеологически родные, желательно с сусальным оттенком и постным привкусом. Кто ездил за границу — тоже оченно известно, все наши литературные генералы выпускали по несколько томов слёзных жалоб на то, как им было плохо на Западе. И кому давали дачи в Переделкине — мы тоже помним. Пастернак жил на улице Павленко, и на ней же, непереименованной, помещается его музей. Павленко, которого часть современников считала приличным человеком, наблюдал из шкафа в кабинете следователя допрос Мандельштама и потом, сказывают, уморительно изображал, как у отщепенца спадали брюки. Ремень-то отобрали. Умора.
И добро бы кто-нибудь стал эти дачи отбирать — в пользу подлого правительства или голодных детей! Добро бы их реквизировали вчистую, припомнив товарищам писателям их заслуги перед советской властью! Вы бывали в Переделкине, уважаемые защитники литераторских интересов? Вы можете подсчитать процент одарённых (пусть даже и сервильных) литераторов среди тех, кто жировал и жирует в этом посёлке? Все мы смаху назовём Чуковского, Катаева, подумав, вспомним Федина… Но сколько их, безымянных, заполнявших собою пятисотстраничный адресный фолиант Союза, ничем не отличались от бессмертного героя бессмертной «Иванькиады»?!
Пушкин бы Переделкино поджёг
Писателей беспокоит, что нувориши выкупают дачи. Конечно, было бы куда лучше, если бы дачи эти оставались в безраздельной собственности писательских семей, а деньги на ремонт и новые постройки давало благодарное государство. Ещё лучше было бы закрепить за каждым членом Союза персональный участок земли, возвести на нём коттедж, поставить телефон и повесить гамак. Я думаю, это самое подходящее сейчас занятие для МЧС России. Чрезвычайная же ситуация сложилась — в писательском посёлке поселяются нувориши, караул! Гибнет историко-культурный заповедник лжи, стукачества, бездарности, сплетен и наушничанья, подсиживанья и подкусыванья,— всего того, чем в основном занимались девять десятых советских писателей. Я отвечаю за свои слова — попробуйте перечислить двадцать книг советских писателей, которые остались нам от семидесятых годов, и сильно сомневаюсь, что вы уложитесь в полчаса.
Мне, антр ну, вообще кажется довольно-таки парадоксальной ситуация, при которой правительство даёт писателю дачу.
Всегда вспоминается анекдот про дачу показаний,— с этим у государства никогда не ржавеет,— но раздавать коттеджи под Москвой людям, которые в принципе Должны держаться от власти как можно дальше, представляется мне делом на редкость сомнительным. Положим, в стране есть пять-шесть, а то и семь-восемь национальных гордостей типа Шолохова, их демонстрируют иностранцам и обставляют максимумом комфорта,— но куда ж нам больше-то?! Далеко не у всех писателей прошлого века была «своя подмосковная», не говоря уж об имениях типа Ясной Поляны или хоть далёкого, захудалого Михайловского. Ну представьте вы, что Николай I, который и так-то унизил нашего гения подачкой на печатание «Пугачёва», дарит ему за прекрасные арапские глаза имение под Питером. А потом запрещает «Годунова». Да Пушкин бы это имение в тот же день поджёг!
И уж совсем трогательна была практика последующего отъёма дачи в случае смерти писателя. Его семья не имела больше права на владение всей этой роскошью, с которой сжилась и которую частично соорудила-таки своими руками. Неужели писатели, селясь в Переделкине, всерьёз полагали, что они бессмертны? И кем надо было быть, чтобы брать подарок, который ничего не стоит отобрать в случае вашей физической или духовной смерти? Под последней понимается не иссякание дара (этим Союз писателей страдал почти поголовно), а измена передовому учению. Брать собственность, за которую можно в любой момент получить пенделя,— это как-то очень по-советски, в духе страны, где всё вечное считалось временным, а временное — вечным.
Дачи для жописов и дописав
Надо ли, кстати, напоминать, кто ездил в Дома творчества? В Комарове — этом ленинградском Переделкине — бытовала шутка: жописы (жены писателей), дописы (дочери писателей) и мудописы (мужья дочерей писателей). А нравы, которые царили в историко-культурных заповедниках типа Болшева (кинематографисты) и Переделкина (писатели)! Никакому ЦК такое не снилось. Об оргиях тогдашней золотой молодёжи с горячей ностальгией по империи вспоминает Владимир Сорокин. Дописы и будущие мудописы на переделкинских дачах резвились так, что от духовности на сто вёрст вокруг было не продохнуть. Естественно, читатель предположит во мне зависть. Пусть такой читатель не судит по себе. У нас были свои оргии, масштабом поскромнее, но на родительских дачах с участками по шесть или восемь соток, с домиками-курятниками и сортирами-скворечниками. Это, пожалуй, было больше похоже на историко-культурный заповедник — садоводческие товарищества, где дети по вечерам давали концерты, а взрослые у костра обсуждали содержание «Нового мира». Наши дачи теперь тоже со всех сторон теснимы нуворишами, которые и лес наш, и поле, и берега нашего пруда застроили своими краснокирпичными страшилищами. Ну и куда нам жаловаться? Или писатели и впрямь полагают, что они ОСОБЕННЫЕ ЛЮДИ?
Поможет ли Бешеный голодающим?
Я вступил в Союз писателей, когда туда принимали всю хоть как-то засветившуюся молодёжь чохом — не было ни книги, ни больших подборок, но мои стихи нравились шестидесятникам, и я проскочил в список, не зная о том, не желая того и задним числом написав заявление. Тогда членство ничего уже не давало, и зачем нужен Союз — я не понимаю по сей день. Тем более, что никогда и ничего у него не получал и не просил. Особенно если учесть, что поликлиника Литфонда узурпирована какими-то коммерсантами и писатели в ней составляют ничтожный процент от больного контингента, почти все процедуры давно стали платными и уровень медицинского обслуживания опустился стремительно. Можно бы, конечно, посетовать и на то, что в писательской поликлинике лечатся нувориши,— но тогда этой поликлиники не стало бы в принципе.
О каких других льготах можно сегодня говорить, будучи членом Союза,— я и знать не знаю. Дом творчества? Так поехать туда бесплатно практически невозможно без блата в руководстве, а за деньги — любой подмосковный пансионат стоит столько же. И я не совсем понимаю, какой смысл литератору ехать в Дом творчества, ибо если пишется — пишется везде; если же нет — не помогут никакие сосны. Конечно, подкормить голодающего писателя не мешает, и этим бы Союзу не грех заняться, но как раз этим он заниматься и не думает. Хотя не было бы никакого криминала (так делается во всем мире) в том, чтобы авторы крутых детективов, литераторы коммерчески успешные отчисляли какой-то процент служителям чистого искусства. Не думаю, что Виктор Доценко или так называемый Фёдор Бутырский пришли бы от такой перспективы в восторг, но Господь велел делиться, и правило это распространяется на всех, будь ты хоть трижды Бешеный. Однако, во-первых, Доценко едва ли является членом СП. Во-вторых, созданием фонда помощи неимущим литераторам надо всё-таки заниматься, а нам не до того, мы Переделкино спасаем. Кому нужен такой Союз? Только тем, кто, не в силах связать двух слов, самоутверждается в административном рвении. Обратите внимание — ни один крупный писатель ещё не умудрился совместить литературу с функционерством в СП. Это занятие для бездарей, потому что, доложу вам, талант вообще не очень совмещается с организаторскими способностями. Был, правда, Фадеев, но чем он кончил, кое-кто ещё помнит.
Огрызки для золотой роты
Это вообще смеху достойно — в стране не работает девять десятых кинорежиссёров, а Союз кинематографистов — вместо того, чтобы обеспечить их работой на телевидении, в киношколах, в театрах,— шестой год делит Киноцентр. Это при том, что в киношколах мира на русских режиссёров огромный спрос — легендарный Евгений Цымбал несколько лет преподавал в Европе и на это жил… Но ведь надо связываться с заказчиками, создавать банк данных,— словом, шевелиться. По России триумфально шествует масскульт, а писатели спорят, надо приватизировать дачи или нет. И скажите мне, какой честный художник — из слов он лепит или из глины — возьмёт что-нибудь у этого государства? Да передвижники высшим благом считали — свою независимость от Академии художеств, от зарубежных стажировок, как это называется теперь, от даровых мастерских! И если художнику или скульптору в силу его занятий мастерская необходима,— про нас, писателей, сказал не худший наш коллега: «Благодарите судьбу, поэты, что всё, что нужно,— всегда при вас!».
Среди известных мне молодых литераторов нет ни одного, у кого была бы дача в Переделкине. Нет почти ни одного, кто зарабатывал бы ТОЛЬКО литературой. Никаких подачек или пенсий от Союза нам не положено. Помню, как один слюнобрызжущий публицист упрекал меня: поэт, а на телевидении светится! ведёт попсовую передачу! а я вот не скурвился! Именно от старшего поколения и выслушал я львиную долю подобных упрёков. Журналистика — занятие ли это для поэта! О да, уважаемые товарищи, занятие. Если поэт хочет есть своё, заработанное, а не государевы огрызки,— он обязан иметь вторую профессию. Можно на худой конец зависеть от спонсора, если человек попался приличный, но зависеть от прихотливой и извилистой политики нашего государства — дело совсем гнилое.
Долой поэта-олимпийца, благоухающего небожителя! Долой прозаика, ездящего в метро только ради ознакомления с жизнью будущего героя! Долой писательские дни на «Уралмаше», агитационные поездки с их обжорством и лицемерием, долой дачный посёлок, в котором не было дач Мандельштама, Цветаевой и Платонова! Долой халявное кино и халявную литературу! В наше время у писателя два долга. Первый — не предать ремесло, не опустить планку. И второй — не стать паразитом на шее народа. Да здравствуют все, кто отделился от государства и может себе позволить с высокого Парнаса плевать на все мелкие склоки, делёжки и визгливые собрания на темы писательской собственности.
До нас дошла только одна стенограмма выступления Нико Пиросмани, единственный наш шанс услышать его живой голос. Собрались тбилисские художники, стали учреждать союз. А Пиросмани, всю жизнь рисовавший за тарелку супа, сказал: братья, что мы ссоримся? какой устав, какая программа? Нужен дом, куда мы могли бы приходить, пить чай, кушать и говорить о нашем искусстве! Юродивый, решили все. И продолжали визжать о требуемых льготах, о необходимом внимании властей… А Пиросмани пять лет спустя умер от голода.
Нет, превратить Переделкино в заповедник действительно имеет смысл. Собрать самых склочных и малоодарённых литераторов и поселить на этих дачах. Пусть там и живёт элита, золотая рота нашей литературы. Друг на друга стучит, друг другу заборы ломает и двери дёгтем мажет. Чтобы детям нашим было неповадно вступать в творческие союзы.