Дмитрий Быков + Ирина Лукьянова // «Вечерний клуб», 25 августа 2000 года

У культового писателя Харитона Алтурина пропал его лучший роман. Он пропал не один, а вместе с компьютером, тоже лучшим и столь же новым. Алтурин купил этот навороченный, изящный ноутбук на гонорар за своё предпоследнее сочинение в серии «Гимназический детектив». В новом романе — «Антропос и кружевные перчатки» — сквозной персонаж серии, школьный учитель Беликов по кличке Антропос, которого за скрытность называли также человеком в футляре, разыскивал аптекаря-маньяка. Маньяк отравил губернаторшу при посредстве белых кружевных перчаток, пропитанных ядом кураре. Именно такие перчатки Алтурин недавно купил в подарок жене, но ей они оказались малы, и она подарила их дочери — пускай играет…

На самом деле Алтурина звали не Харитоном, да и фамилия его была другая, кавказская. В мире академической науки он был известен как редактор солидного литературного журнала, автор книги «Творец и конец», в которой исследовались насильственные смерти сотни крупных литераторов. В издательстве «УФО» («Уникальные Филологические Откровения») книга вышла трёхтысячным тиражом и была нарасхват. Еду же для себя и семьи Алтурин добывал при посредстве филологических детективов, в которые стаскивал по крупице всё, что помнил из мировой классики. Он написал продолжение «Войны и мира», в котором Пьер Безухов раскрывал международный масонский заговор, и серию книг о лучших делах Порфирия Петровича (первым романом серии было сильно сокращённое и гораздо более остроумно изложенное «Преступление и наказание»). Алтурин стал культовой фигурой, раздавал интервью о своих кулинарных пристрастиях и вообще не жаловался на жизнь. Его интригующие фотографии с лицом, закрытым руками, или в чёрном плаще, спиною к зрителю,— обошли все издания от изысканно-эротичного журнала «Уй» до радикального клубного ежемесячника «Глюк».

Теперь любимец интеллектуалов в полной растерянности стоял перед своим письменным столом, на котором от великолепного миниатюрного «Пентиума» (между прочим, с модемом и си-ди-ромом) только и остался жалкий коврик, на котором беспомощно, кверху шариком, лежала бесполезная мышь. Писатель хотел было в отчаянии швырнуть её об стену, но вспомнил по собственной прозе, что на месте преступления ничего трогать нельзя.

А потрогать было что: на роковом столе, за которым Алтурин только вчера поставил последнюю точку в «Антропосе и кружевных перчатках», стояли два хрустальных бокала с прозрачной жидкостью внутри. Жидкость по виду и запаху напоминала белое вино. На прозрачных бокалах с изысканным узором (цветочки, птички) не просматривалось никаких отпечатков. Писатель в отчаянии обвёл взглядом комнату: ничего другого из неё не пропало. Чёрт же его дёрнул задержаться в родной редакции! Ведь с утра и компьютер был тут как тут, и никаких бокалов… Третий из набора, кстати, валялся на полу, разбитый вдребезги. Похититель, судя по всему, нервничал. Алтурин не имел привычки копировать свои сочинения на дискету, пока они не закончены: невинный ритуал… Обычно на роман уходил месяц напряжённого труда. Теперь все ухнуло, а завтра подходил срок сдачи рукописи (точнее, дискеты) в издательство «Хазаров», где Алтурин получил — и уже проотдыхал с семьёй в Греции — немалый аванс!

Тьфу ты, чёрт… сапожник без сапог… Порфирия бы мне сюда или на худой конец Беликова! Писатель заглянул в детскую (в его скромной квартире было по-прежнему две комнаты, плотно уставленных книгами и японскими сувенирами). Его семилетняя дочь Соня Мармеладова, прозванная так за сонливость и сластолюбие (на самом деле её звали Лизой), гуляла с няней. Мать прохлаждалась в салоне у визажиста. В детской было тихо и уютно от множества прелестных вещиц: Алтурин обвёл рассеянным взором столик для занятий, стоящую на нём коробочку с иголками и нитками, начатую неумелую вышивку, огромную коробку с куклами, новую — видимо, только что купленную — импортную кукольную постельку, двуспальную, с крышкой, со множеством подушечек и одеялец… Жена не жалела денег на игрушки: над кроваткой был укреплён полог. Писатель и не помнил, когда у дочери появилось всё это… Взгляд его упал на детскую железную дорогу: здрассте, совершенно избаловали девку! Пока он тут пишет, они тут… Ничего, голубушки, подумал он со злорадством. Придёт теперь конец вашему роскошеству. Творец и конец. Как я перепишу книгу? В другой раз так не напишешь… Писатель вспомнил сцену, в которой Беликов в неизменных черных очках на цыпочках крался в будуар губернаторши, схватился за голову и завыл.

Однако воем делу не поможешь — надо было звонить Хазарову. Он тут же прибыл — толстый, красный мужчина, страдающий от августовской жары, весь в поту и горестном негодовании.

— Я знаю,— пропыхтел он с порога.— Это «Виагрус», их рука, их почерк… Они давеча у «Уйма-пресс» ровно таким же способом выкрали новый роман Наценке — «Бешенство бешеного»…

— Поймали?

— Где там — поймали… За три часа сверстали и выпустили, доказывай теперь!— Хазаров в отчаянии махнул рукой.— А этого… Орбитмана… вообще пытали три дня, прежде чем он им не продиктовал наизусть новый роман Бурского «Иметь президента»… Короче, наше издательское дело становится опасным. И знаете — я бы не советовал вам обращаться в милицию. У «Виагруса» схвачено всё. С тех пор, как они издали автобиографию этого… нашего… ну, помните — «По первое число»… в общем, я бы посоветовал разбираться своими силами. Сейчас вызову одного нашего человека…

Одним нашим человеком оказалась Анастасия Павловна Знаменская, дочь небезызвестного Пал Палыча и судмедэксперта Алексеевой. Знаменской было чуть за тридцать. Ей вот уже лет шесть было чуть за тридцать. У неё было бледное, одутловатое лицо, неопредёленно-мутные глаза, бесформатная фигура и бесцветные брови. Чувствовалось, однако, что если прислонить её в тихом месте к тёплой стенке и около часу поработать над её универсальной внешностью, из неё вполне может получиться как минимум Елена Яковлева. Знаменская немедленно потребовала кофе, без которого не функционировала, и закурила, не спросясь. Тут же у неё в сумке затрезвонил мобильник.

— Да,— сказала она досадливо,— слушаю… Опять ты, Лёша? Да не забуду, не забуду,— она достала из сумки какую-то таблетку и поспешно проглотила.— Да, обедала… Да, схожу… Нет, не болит… Да, обязательно помажу… Не следи ты так за мной, честное слово, я же не маленькая! Что? Нет, не постирала… Ты постирал их? Спасибо, Лёшик… Высморкаться? Да не забуду я высморкаться!— И Знаменская с остервенением отключилась. После она долго тёрла лоб.

— Скажите,— обратилась она к писателю,— я видела у вас на двери следы взлома. Это не может иметь отношения к делу?

— Нет,— стыдливо потупился писатель.— Наверное, нет… Видите ли, я возвращался вчера домой… ну, позволил себе в редакции, с друзьями, глоток-другой шартреза… И неправильно вставил ключ в замок. Пришлось выколачивать отвёрткой. Но там всё работает, можете проверить…

— Это я проверю,— устало отмахнулась Знаменская. Голос её становился всё тише, глуше, глаза анемически закатывались.— А вот бокалы… вы что, и за работой пьёте… свой шартрез?

— Никогда!— — горячо воскликнул писатель.— В моём исследовании «Творец и конец» как дважды два доказано, что это ведёт к стремительной деградации!

— Ну, все мы с годами не улучшаемся,— добавила Знаменская. Слова её были уже почти неразличимы.— Можно ещё кофе? И булочку, пожалуйста…

Чувствовалось, что основным занятием и топливом этой женщины было непрестанное кофепитие, поскольку ничего другого от неё как аналитика и не требовалось.

— Как назывался ваш роман?— спросила она после очередной порции спасительного напитка.

— «Антропос и кружевные перчатки»,— выдавил Алтурин.

— Перчатки, перчатки… Что-то мне это напоминает… Обратите внимание, на бокалах нет отпечатков. Это ваши бокалы?

— Мои,— кивнул писатель.

— И вино ваше?

— Да, у меня в баре стояла бутылка мартини, теперь она открыта и ополовинена…

— Хм,— хмыкнула Знаменская, закуривая.— Отпечатков тоже нет… Явно кто-то в перчатках. Это не мог сделать кто-нибудь из ваших героев?

— Загнули, матушка,— сочно рассмеялся Алтурин.— Герои оживают только в детективах.

— Тогда вы находитесь под гипнозом,— тихо, но решительно сказала Знаменская.— Можно ещё кофе? Так вот: некий специально обученный сотрудник КГБ… строго засекреченный… обладающий редким даром гипноза… получает приказ устранить вас, писателя, потому что вы в своих детективах точно угадали фабулу будущего покушения на президента. Сотрудник по кличке Бизон зазомбировал вас в автобусе… вы ездите в автобусе?

— У меня «семёрка»,— признался писатель.

— Значит, он зазомбировал вас в «семёрке»,— не смутилась Знаменская. Попал он туда сквозь дверь, незаметно для вас. Их там этому учат. Как вам такая версия?

Алтурин понял, что работа в издательстве и профессия матушки наложили на Знаменскую несмываемый отпечаток. Дождавшись, когда после очередной кофейной инъекции она снова обретёт способность шевелиться, он сослался на дела и выпроводил хазаровскую следовательницу. Через полчаса по его звонку явился рыжеусый, высокий и неуместно весёлый лейтенант милиции.

— Пингвинов,— представился он.— Что пропало?

— Всё пропало,— вздохнул Алтурин и рассказал свою историю.

Пингвинов долго и придирчиво изучал бокалы.

— Отпечатков губ нет,— сказал он с усмешкой.— Только наливали, но не пили. И руки дрожали — то ли перепугали вы их своим романом, то ли бутылка тяжёлая…

— Обычное «мартини», ноль семьдесят пять,— вздохнул писатель. Его жена давно вернулась от визажиста, дочь пришла с прогулки и теперь наряжалась перед зеркалом в материнскую белую кружевную ночную рубашку, купленную во время семейного отдыха в Греции. Вот пустозвонка растёт, подумал писатель. Вся в мать, одни наряды и шоколад на уме…

— Харитон!— воскликнула жена Алтурина, открывая свой платяной шкаф.— Смотри, у меня тоже всё перерыто!

Пингвинов легко вскочил с места, вежливо спросил: «Вы позволите?» — и отодвинул хозяйку в сторону. После того, как дверца была открыта, смятые вещи большими комками повалились с полок: похоже, их сначала вывалили на пол, затем спешно, кучей затолкали обратно. Полировка двери хранила на себе большую и давнюю коллекцию хозяйских отпечатков — взрослых повыше и детских пониже; похоже, мебель давно не чистили. Пингвинов был уверен, что ничего не найдёт, но на всякий случай снял отпечатки.

Затем была призвана няня Света. Двадцатитрехлетняя выпускница иняза, хлопая длинными ресницами и нервно обдирая дотоле безупречный вишнёвый лак с ногтей, сообщила, что с утра они с Лизой занимались математикой и английским, затем обедали, потом Лиза тихо-тихо играла у себя в комнате под её пристальным наблюдением, а с шестнадцати ноль-ноль до девятнадцати тридцати они пребывали на длительной прогулке в парке.

— Следовательно, в это время и произошло ограбление,— напряжённо и не вполне естественно произнёс писатель.

— Больше ничего не пропало?

— Пропало!— вскрикнула Алтурина, которая как раз пересчитывала свои драгоценности.— Брошка, большая золотая брошка с рубинами, в форме змеи.

— Где-то я это уже слышал,— подумал писатель и в десятый раз потёр лоб рукой.— Какие, по вашему, шакалы? В форме змеи… Тьфу ты, черт, какая чушь лезет в голову…

Жена Алтурина меж тем бушевала:

— Самая безвкусная моя вещь! Я полгода её не надевала! Кто мог польститься?

— Ну, если взяли и роман,— стало быть, вкус у них приличный,— самодовольно заметил Харитон.

Пингвинов усмехнулся в усы, продолжая осматривать комнату.

— Скажите,— спросил он вдруг,— а девочка ваша часто наряжается в чужое?

— Бывает,— рассеянно ответил писатель.— Вообще, спросите у жены, у няни…

— Няню я о многом ещё расспрошу,— хитро подмигнул красавице рыжий лейтенант.— Например, о том, что она делает сегодня вечером.

— А вам-то что?— брезгливо дёрнула плечиком выпускница иняза.

— А то, голубушка,— назидательно промолвил лейтенант, поднимая палец,— что не по клубам надо ходить, а с детьми заниматься!

— Откуда вы знаете?— побледнела она.

— Да вон у вас из нагрудного кармашка билетик торчит, в клуб «Убиться веником»,— засмеялся лейтенант.— А дети — они внимания требуют. С ними надо играть…

— В нерабочее время куда хочу, туда и хожу,— презрительно отвечала девица.

— Да вы и в рабочее не умеете девочку занять,— вскользь заметил лейтенант, глядя, как Лиза кружится перед зеркалом.— Лизочка, ты во что играть любишь?

— Во всякое,— отвечала ангелоподобная девочка.— В маленькую хозяйку большого дома, например. Будто я хозяйка, вся такая разодетая, и у меня приём.

— Нечего сказать, хорошие игры,— буркнул Алтурин.— Ты хоть раз видела, чтобы у нас был приём? Работаю, работаю, а ребёнок вот о чём мечтает…

— А ещё во что ты играешь?— не слушая его, продолжал лейтенант.

— В Барби и Кена. Я им кроватку сделала… ой,— девочка покраснела и потупилась.

— А что такое?— заинтересовался Пингвинов.

— А они у меня там… в общем, живут.— Больше из Лизы не удалось выколотить ничего.

— Так-так,— задумчиво огляделся Пингвинов.— А подметаете вы тут часто?

— К нам приходит женщина, помогает,— ответила жена Алтурина.— Но сейчас лето, она у себя в деревне. Вернётся только в сентябре.

— И вы с тех пор не подметали?

— Почему же… случается… иногда…

— Да,— сказал Пингвинов.— Ну что же,— он подошёл к Алтурину и почти отечески похлопал его по плечу.— Случай ваш ясен. «А не видит ничего, что под носом у него». Эдгара По читали?

— Издеваетесь?— спросил Алтурин.

— Плохо читали,— усмехнулся Пингвинов.— Я бы «Похищенное письмо» в школе велел проходить… И вообще, лист надо прятать в лесу.

Алтурин смотрел на него в недоумении, Лиза-Соня — в испуге.