Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 10 августа 2001 года
Десять лет без права перечиткиРазговор о литературных премиях никогда не вызывал у меня энтузиазма. Касается это и России, где критерии практически всех литературных премий достаточно размыты и смутны, и мира: совершенно ведь невозможно определить, почему в разное время Нобелевской премии удостаивались либо прогрессивный изгнанник-китаец, либо эпически мыслящий, ужасно скучный исландец, либо претенциозный ирландец… точнее, определить-то как раз можно. И видно, что к литературе все эти критерии имеют весьма опосредованное отношение.
В России сложности с Букером проистекают главным образом оттого, что у нас в одном флаконе существуют две литературы, которым полагалось бы разделяться как минимум государственной границей. Так оно и было, скажем, в двадцатых-тридцатых. Есть более-менее серьёзная эмигрантская словесность — и литература, обслуживающая интересы победившего класса. В тридцатые годы это были романы производственные, поскольку в стране что-то производили,— в девяностые их сменили романы криминальные, поскольку в стране всё время убивают; технологичность и занудство этих романов примерно одинаковы, схематичность героев — тоже… Претензии этих двух литератур на сближение безуспешны: эмигрант так же неспособен написать увлекательную беллетристику, как мастер криминальной хроники — наваять что-нибудь этакое философское. Своих Булгаковых и Набоковых, даже с поправкой на масштаб, эта литературная ситуация пока не породила. Хотя — кто знал Булгакова при его жизни, кто из читателей Сирина искренне верил, что этот писатель со временем затмит всех современников? Подождём…
Вместе с тем главная трудность Букера в том и заключается, что из двух литератур надо выбирать одного победителя. Букер всегда стремился поощрять тех писателей, которые пишут как бы серьёзные вещи,— но, господа, положа руку на сердце и ногу на ногу: многих ли прозаиков русской эмиграции можно было читать без крайнего напряжения всех сил? Они ужасно скучно и плоско писали в массе своей, даже и Газданов сегодня читается без энтузиазма, и «Роман с кокаином» М.Агеева (он же Марко Леви) кажется невыносимо мелодраматичен… Русский Букер — и об этом тоже много написано и другими авторами, и вашим покорным слугой,— старается привлечь внимание к текстам, которые без этого никто не прочтёт: задача вполне благородная, но тексты от этого читабельнее не становятся. Здесь у Букера случаются даже некоторые перегибы: в прошлом году, например, поощрён был роман Михаила Шишкина «Взятие Измаила» — роман, испорченный невыносимыми длиннотами, композиционной сумятицей (пусть вполне сознательной), литературностью, ужасными претензиями и много чем ещё, при несомненных достоинствах вроде стилистического разнообразия. В том же букеровском списке был довольно сильный роман Светланы Шенбрунн «Розы и хризантемы» — точная и страшная книжка о том, как сказывается на семье эпоха великого вранья, дурновкусия и насилия. Образ матери в этом романе кажется мне одним из самых убедительных и мощных в русской литературе последнего времени,— но роман Шенбрунн традиционнее романа Шишкина, он реалистичнее, он, наконец, проще читается,— и выбор жюри был сделан в пользу текста, который в глазах массового читателя безоговорочно проигрышнее. И такой выбор оправдан — одноногому нужен костыль, хромой способен ходить сам… А того, кто умеет бегать — как Пелевин,— Букер поощрять не должен. Наверное, это нормальный ход вещей, но я устал от поощрения нечитабельной литературы.
Что касается Букера этого года, претендентов более чем достаточно, и все вполне достойные. Татьяну Толстую словно берегли, ничем до этого не поощрив её «Кысь»,— и теперь награждение этой книги будет вполне закономерным итогом. Своего мнения о «Кыси» я не изменил — это чрезвычайно вторичный памфлет, сильно уступающий своим предшественникам (прежде всего «Улитке на склоне» Стругацких и «Отклонению от нормы» Уиндема), хотя и остроумный местами. Татьяна Толстая, на мой вкус,— прежде всего замечательный эссеист, здравомыслящий, ядовитый и точный, отважно борющийся со всякого рода видимостями, кажимостями и дутыми величинами. Как бы то ни было, писатель она настоящий, в тусовочные игры не играет, а что поощрена будет за самое слабое своё сочинение — так это не главное. Если премию присудят Толстой, буду только рад. Есть и другая женщина-претендент — Людмила Улицкая с романом «Казус Кукоцкого». Тут перед нами как раз opus magnum, лучший, кажется, роман во всей карьере Улицкой: она словно выпрыгнула на какой-то новый уровень, сделав невозможное и после серии отличных рассказов и довольно посредственных повестей написав вдруг замечательный метафизический русский роман, местами чересчур физиологичный, но оттого не менее удачный. Главное отличие этого романа от моря женской продукции — абсолютная серьёзность авторского вопрошания о смысле и оправдании всей этой мучительной и слишком плотской, слишком физической жизни, всего этого роения одушевленного вещества… Правда, ту самую метафизическую и самую, пожалуй, сюрреалистическую часть, где одна из героинь странствует по выжженным пустыням своего безумия, я бы всё-таки выбросил. Какой-то фэнтези средней руки повеяло.
Есть и другие вполне достойные кандидаты. Трудно сказать, на ком я остановил бы свой выбор, но одно могу утверждать уверенно: Борис Акунин, если уж блюсти традиции Букера, всё-таки из другого флакона. Он получил вполне заслуженный Антибукер, но коль скоро Пелевин в лучшие свои времена оказался обойдён главной литературной премией страны (на том сомнительном основании, что он не имеет отношения к традициям русской литературы), Акунину и подавно незачем на неё претендовать. Это чисто коммерческий проект, хотя в «Статском советнике», например, и зазвучали какие-то живые обертона, намёк на собственное видение русской истории… но всё поглощается удручающей банальностью большинства акунинских замыслов и игровым характером их воплощения. Подождём, впрочем, лонг-листа, который в этом году обнародуется всего за два месяца до короткого списка — к книжной ярмарке.
Помимо нынешнего Букера в нынешнем году будет присуждён ещё и Букер десятилетия. Книг-номинантов на него пятьдесят шесть (в один их букеровских сезонов шорт-лист состоял из трёх текстов, в другой — из пяти), авторов-претендентов — и того меньше: некоторые попадали в шорт-лист дважды, а то и трижды. Вот с Букером десятилетия — действительно проблема, поскольку тексты, представленные в десяти шорт-листах, как выясняется, даже будучи собраны вместе, производят тягостное впечатление иссякания русской литературы. Что вспомнишь из девяностых? Если что и придёт на ум при воспоминании об этом десятилетии — одинаково позорном и для общественной, и для литературной жизни,— это будут никак не произведения, включённые в лонг-шортлист «Народного Букера». Вряд ли кто-то будет читать их перечитывать десять лет спустя (хочу ошибиться). Исключение составляют, пожалуй, Астафьев с военным романом «Прокляты и убиты», Петрушевская с повестью «Время ночь», Маканин (но никак не с премированным текстом) и Сорокин с «Сердцами четырёх».
Роман Астафьева, думаю, прочли немногие, и как ни страшно произнести такое невоевавшему человеку — его война всё-таки никогда не заслонит в читательском сознании той войны, которую написали Твардовский, Симонов, Гроссман и даже Некрасов. Но что поделать, Астафьев видел такую войну — мясорубку, хаос, отчаяние, принуждение, голод, ничего человеческого. И старому писателю нужно было великое мужество, чтобы написать такую книгу. Что касается Петрушевской, это безусловно одно из знаковых имён в литературе девяностых (вот был бы номер — прекрасный номер!— если бы народного и ежегодного Букера урвали женщины, у которых, кроме пола, самомнения, аристократических корней и модных сыновей, ничего общего нет: Толстая и Петрушевская! Своего рода Толстая и Достоевская русской прозы конца века: какой сюжет! И самомнение их, надо признаться, вполне оправдано). Лично мне Толстая нравится больше — как-то она, по-моему, честнее, и взгляд её на вещи продуктивнее; но кто же сравнивает Толстого и Достоевского! Поощрение Петрушевской кажется мне не лучшим выходом по единственной причине: Букер десятилетия должен всё-таки выделять и награждать тенденцию, а не только текст. А тенденция, представленная Петрушевской, кажется мне уж очень малосимпатичной: дело тут не только в самоповторе, которым этот автор занимается вот уже лет двадцать, причём в последние десять лет — жертвуя качеством: самоповтор так или иначе присущ всем крупным писателям нашего времени, ибо очень уж скуден запас знаний, эмоций и персонажей, который это время нам предлагает. Дело не в однообразии, а в самом пафосе прозы Петрушевской, в намеренной игре на эмоциях довольно низкого порядка, в пережимах, в битье читателя ниже пояса, в целом ряде подмен. Грубо говоря, отказываясь увидеть в жизни своих героев хоть тень любви, хоть луч надежды (или погружая этот луч в слишком убийственную тьму), Петрушевская предъявляет Богу очень жестокий счёт — но в этом счёте есть кое-какие подтасовки. Кое-что возведено в квадрат, а кое-что не учтено вовсе. Типа как если бы вы посидели в ресторане, попили, поели, попели — а вам приносят счёт на двадцать разбитых стёкол. В общем, рассказы Петрушевской в последнее время — это такой Радзинский своего рода: оба люди театра, оба любят броские эффекты, и вообще представляются они мне в виде двух вечных масок, символизирующих сценическое искусство. На лице Радзинского играет вечная эйфорическая улыбочка, довольно истеричная, кстати,— Петрушевская предстаёт со скорбно сжатым ртом. Но и то, и другое — давно уже маска, человеку со вкусом этого объяснять не надо.
Особый разговор — о Сорокине. Он представлен в букеровском списке десятилетия всего одним текстом — «Сердцами четырёх»,— который на фоне прочей его продукции смотрится довольно выигрышно. Это остроумный роман, в котором не только пародируются, но и предвидятся многие приёмы будущих криминальных боевиков. И Сорокин со своим безупречным стилистическим чутьём просек тут корневое родство советского производственного и постсоветского криминального боевика: герои перекочевали из советской прозы — несгибаемый лидер, нестареющий ветеран, пионер-герой, комсомолка-спортсменка,— а реалии пришли из нашего времени: пистолеты, банды, подкуп, похищения, последние судороги партийной бюрократии… Эта остроумная по замыслу книга, в которой средства гипертрофированы, до последнего предела приближены к читательским глазам, а цели убраны за кадр, словно они отсутствуют вовсе,— замечательно подчёркивает абсурд любого существования и всякой борьбы… и совсем было бы хорошо, если бы Сорокин то тут, то там не облегчал себе задачи, нагнетая страшные и смешные подробности, которым в большой литературе вовсе не место. Надо уметь обжечь читателя эпитетом там или точной репликой героя, а никак не перекатыванием во рту головки отцовского члена; в общем, впечатление такое, как будто отличный замысел реализован в крайне примитивной, временами низкопробной технике. Если учесть, что все последующие сочинения Сорокина были гораздо слабее, чем «Сердца четырех»,— а до уровня «Нормы» и «Тридцатой любови Марины» он и ни разу уже не поднялся,— едва ли следует называть этого прозаика главной фигурой десятилетия; да и тенденции, представляемые им, вряд ли в это десятилетие доминировали. И слава Богу.
Маканина же я всегда считал фигурой несколько преувеличенной, при всех его бесспорных достоинствах, и награждать его за сочинения девяностых — сильно проигрывающие сочинениям семидесятых-восьмидесятых — кажется мне вовсе уж неадекватным шагом. Боюсь, что лучшее его сочинение этого десятилетия — «Долог наш путь» — прошло вообще незамеченным, а «Стол с графином посередине», за который он и получил Букера, едва ли можно рассматривать как высшее творческое достижение автора «Лаза».
На ком же остановиться? Лично я на месте букеровского жюри (которое в случае с Букером десятилетия раздвинуто до границ собственно читающего народа) наградил бы писателя, чьё имя в списке отсутствует. Как ни крути, а в девяностые годы у нас был один писатель, работавший с современной реальностью, создавший собственный мир, собственный стиль и собственную школу. Он сделал из маргинального жанра — фантастической и сатирической повести — универсальную площадку для демонстрации своих многочисленных умений. Он признан во всём мире. Он популярен у молодёжи, которая, не будь его, вообще разучилась бы читать. Он очень умён, наделён незаурядной изобразительной силой и от всей души ненавидит жизнь, которую все мы вели в эти десять лет. Полагаю, я избавлен от необходимости называть его имя вслух. И нет ли высшей справедливости в том, чтобы Букер десятилетия достался человеку, которому он по недальновидности и косности наших литературных судей в течение всего десятилетия систематически не доставался?
Вместе с тем главная трудность Букера в том и заключается, что из двух литератур надо выбирать одного победителя. Букер всегда стремился поощрять тех писателей, которые пишут как бы серьёзные вещи,— но, господа, положа руку на сердце и ногу на ногу: многих ли прозаиков русской эмиграции можно было читать без крайнего напряжения всех сил? Они ужасно скучно и плоско писали в массе своей, даже и Газданов сегодня читается без энтузиазма, и «Роман с кокаином» М.Агеева (он же Марко Леви) кажется невыносимо мелодраматичен… Русский Букер — и об этом тоже много написано и другими авторами, и вашим покорным слугой,— старается привлечь внимание к текстам, которые без этого никто не прочтёт: задача вполне благородная, но тексты от этого читабельнее не становятся. Здесь у Букера случаются даже некоторые перегибы: в прошлом году, например, поощрён был роман Михаила Шишкина «Взятие Измаила» — роман, испорченный невыносимыми длиннотами, композиционной сумятицей (пусть вполне сознательной), литературностью, ужасными претензиями и много чем ещё, при несомненных достоинствах вроде стилистического разнообразия. В том же букеровском списке был довольно сильный роман Светланы Шенбрунн «Розы и хризантемы» — точная и страшная книжка о том, как сказывается на семье эпоха великого вранья, дурновкусия и насилия. Образ матери в этом романе кажется мне одним из самых убедительных и мощных в русской литературе последнего времени,— но роман Шенбрунн традиционнее романа Шишкина, он реалистичнее, он, наконец, проще читается,— и выбор жюри был сделан в пользу текста, который в глазах массового читателя безоговорочно проигрышнее. И такой выбор оправдан — одноногому нужен костыль, хромой способен ходить сам… А того, кто умеет бегать — как Пелевин,— Букер поощрять не должен. Наверное, это нормальный ход вещей, но я устал от поощрения нечитабельной литературы.
Что касается Букера этого года, претендентов более чем достаточно, и все вполне достойные. Татьяну Толстую словно берегли, ничем до этого не поощрив её «Кысь»,— и теперь награждение этой книги будет вполне закономерным итогом. Своего мнения о «Кыси» я не изменил — это чрезвычайно вторичный памфлет, сильно уступающий своим предшественникам (прежде всего «Улитке на склоне» Стругацких и «Отклонению от нормы» Уиндема), хотя и остроумный местами. Татьяна Толстая, на мой вкус,— прежде всего замечательный эссеист, здравомыслящий, ядовитый и точный, отважно борющийся со всякого рода видимостями, кажимостями и дутыми величинами. Как бы то ни было, писатель она настоящий, в тусовочные игры не играет, а что поощрена будет за самое слабое своё сочинение — так это не главное. Если премию присудят Толстой, буду только рад. Есть и другая женщина-претендент — Людмила Улицкая с романом «Казус Кукоцкого». Тут перед нами как раз opus magnum, лучший, кажется, роман во всей карьере Улицкой: она словно выпрыгнула на какой-то новый уровень, сделав невозможное и после серии отличных рассказов и довольно посредственных повестей написав вдруг замечательный метафизический русский роман, местами чересчур физиологичный, но оттого не менее удачный. Главное отличие этого романа от моря женской продукции — абсолютная серьёзность авторского вопрошания о смысле и оправдании всей этой мучительной и слишком плотской, слишком физической жизни, всего этого роения одушевленного вещества… Правда, ту самую метафизическую и самую, пожалуй, сюрреалистическую часть, где одна из героинь странствует по выжженным пустыням своего безумия, я бы всё-таки выбросил. Какой-то фэнтези средней руки повеяло.
Есть и другие вполне достойные кандидаты. Трудно сказать, на ком я остановил бы свой выбор, но одно могу утверждать уверенно: Борис Акунин, если уж блюсти традиции Букера, всё-таки из другого флакона. Он получил вполне заслуженный Антибукер, но коль скоро Пелевин в лучшие свои времена оказался обойдён главной литературной премией страны (на том сомнительном основании, что он не имеет отношения к традициям русской литературы), Акунину и подавно незачем на неё претендовать. Это чисто коммерческий проект, хотя в «Статском советнике», например, и зазвучали какие-то живые обертона, намёк на собственное видение русской истории… но всё поглощается удручающей банальностью большинства акунинских замыслов и игровым характером их воплощения. Подождём, впрочем, лонг-листа, который в этом году обнародуется всего за два месяца до короткого списка — к книжной ярмарке.
Помимо нынешнего Букера в нынешнем году будет присуждён ещё и Букер десятилетия. Книг-номинантов на него пятьдесят шесть (в один их букеровских сезонов шорт-лист состоял из трёх текстов, в другой — из пяти), авторов-претендентов — и того меньше: некоторые попадали в шорт-лист дважды, а то и трижды. Вот с Букером десятилетия — действительно проблема, поскольку тексты, представленные в десяти шорт-листах, как выясняется, даже будучи собраны вместе, производят тягостное впечатление иссякания русской литературы. Что вспомнишь из девяностых? Если что и придёт на ум при воспоминании об этом десятилетии — одинаково позорном и для общественной, и для литературной жизни,— это будут никак не произведения, включённые в лонг-шортлист «Народного Букера». Вряд ли кто-то будет читать их перечитывать десять лет спустя (хочу ошибиться). Исключение составляют, пожалуй, Астафьев с военным романом «Прокляты и убиты», Петрушевская с повестью «Время ночь», Маканин (но никак не с премированным текстом) и Сорокин с «Сердцами четырёх».
Роман Астафьева, думаю, прочли немногие, и как ни страшно произнести такое невоевавшему человеку — его война всё-таки никогда не заслонит в читательском сознании той войны, которую написали Твардовский, Симонов, Гроссман и даже Некрасов. Но что поделать, Астафьев видел такую войну — мясорубку, хаос, отчаяние, принуждение, голод, ничего человеческого. И старому писателю нужно было великое мужество, чтобы написать такую книгу. Что касается Петрушевской, это безусловно одно из знаковых имён в литературе девяностых (вот был бы номер — прекрасный номер!— если бы народного и ежегодного Букера урвали женщины, у которых, кроме пола, самомнения, аристократических корней и модных сыновей, ничего общего нет: Толстая и Петрушевская! Своего рода Толстая и Достоевская русской прозы конца века: какой сюжет! И самомнение их, надо признаться, вполне оправдано). Лично мне Толстая нравится больше — как-то она, по-моему, честнее, и взгляд её на вещи продуктивнее; но кто же сравнивает Толстого и Достоевского! Поощрение Петрушевской кажется мне не лучшим выходом по единственной причине: Букер десятилетия должен всё-таки выделять и награждать тенденцию, а не только текст. А тенденция, представленная Петрушевской, кажется мне уж очень малосимпатичной: дело тут не только в самоповторе, которым этот автор занимается вот уже лет двадцать, причём в последние десять лет — жертвуя качеством: самоповтор так или иначе присущ всем крупным писателям нашего времени, ибо очень уж скуден запас знаний, эмоций и персонажей, который это время нам предлагает. Дело не в однообразии, а в самом пафосе прозы Петрушевской, в намеренной игре на эмоциях довольно низкого порядка, в пережимах, в битье читателя ниже пояса, в целом ряде подмен. Грубо говоря, отказываясь увидеть в жизни своих героев хоть тень любви, хоть луч надежды (или погружая этот луч в слишком убийственную тьму), Петрушевская предъявляет Богу очень жестокий счёт — но в этом счёте есть кое-какие подтасовки. Кое-что возведено в квадрат, а кое-что не учтено вовсе. Типа как если бы вы посидели в ресторане, попили, поели, попели — а вам приносят счёт на двадцать разбитых стёкол. В общем, рассказы Петрушевской в последнее время — это такой Радзинский своего рода: оба люди театра, оба любят броские эффекты, и вообще представляются они мне в виде двух вечных масок, символизирующих сценическое искусство. На лице Радзинского играет вечная эйфорическая улыбочка, довольно истеричная, кстати,— Петрушевская предстаёт со скорбно сжатым ртом. Но и то, и другое — давно уже маска, человеку со вкусом этого объяснять не надо.
Особый разговор — о Сорокине. Он представлен в букеровском списке десятилетия всего одним текстом — «Сердцами четырёх»,— который на фоне прочей его продукции смотрится довольно выигрышно. Это остроумный роман, в котором не только пародируются, но и предвидятся многие приёмы будущих криминальных боевиков. И Сорокин со своим безупречным стилистическим чутьём просек тут корневое родство советского производственного и постсоветского криминального боевика: герои перекочевали из советской прозы — несгибаемый лидер, нестареющий ветеран, пионер-герой, комсомолка-спортсменка,— а реалии пришли из нашего времени: пистолеты, банды, подкуп, похищения, последние судороги партийной бюрократии… Эта остроумная по замыслу книга, в которой средства гипертрофированы, до последнего предела приближены к читательским глазам, а цели убраны за кадр, словно они отсутствуют вовсе,— замечательно подчёркивает абсурд любого существования и всякой борьбы… и совсем было бы хорошо, если бы Сорокин то тут, то там не облегчал себе задачи, нагнетая страшные и смешные подробности, которым в большой литературе вовсе не место. Надо уметь обжечь читателя эпитетом там или точной репликой героя, а никак не перекатыванием во рту головки отцовского члена; в общем, впечатление такое, как будто отличный замысел реализован в крайне примитивной, временами низкопробной технике. Если учесть, что все последующие сочинения Сорокина были гораздо слабее, чем «Сердца четырех»,— а до уровня «Нормы» и «Тридцатой любови Марины» он и ни разу уже не поднялся,— едва ли следует называть этого прозаика главной фигурой десятилетия; да и тенденции, представляемые им, вряд ли в это десятилетие доминировали. И слава Богу.
Маканина же я всегда считал фигурой несколько преувеличенной, при всех его бесспорных достоинствах, и награждать его за сочинения девяностых — сильно проигрывающие сочинениям семидесятых-восьмидесятых — кажется мне вовсе уж неадекватным шагом. Боюсь, что лучшее его сочинение этого десятилетия — «Долог наш путь» — прошло вообще незамеченным, а «Стол с графином посередине», за который он и получил Букера, едва ли можно рассматривать как высшее творческое достижение автора «Лаза».
На ком же остановиться? Лично я на месте букеровского жюри (которое в случае с Букером десятилетия раздвинуто до границ собственно читающего народа) наградил бы писателя, чьё имя в списке отсутствует. Как ни крути, а в девяностые годы у нас был один писатель, работавший с современной реальностью, создавший собственный мир, собственный стиль и собственную школу. Он сделал из маргинального жанра — фантастической и сатирической повести — универсальную площадку для демонстрации своих многочисленных умений. Он признан во всём мире. Он популярен у молодёжи, которая, не будь его, вообще разучилась бы читать. Он очень умён, наделён незаурядной изобразительной силой и от всей души ненавидит жизнь, которую все мы вели в эти десять лет. Полагаю, я избавлен от необходимости называть его имя вслух. И нет ли высшей справедливости в том, чтобы Букер десятилетия достался человеку, которому он по недальновидности и косности наших литературных судей в течение всего десятилетия систематически не доставался?