Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 28 сентября 2001 года
VIPзал
Что у вас нового?
В последнее время я стараюсь ничем не заниматься, кроме нового романа, который движется хоть и не слишком медленно, но с огромным трудом. Приходится читать массу литературы, а конец 1917-го и начало 1918 года — самый тёмный и самый интересный период русской истории двадцатого века — освещены очень скупо. Создаётся впечатление, что все либо уничтожили свои тогдашние записи, либо пребывали в каком-то тягостном сне. Тем не менее ситуация была чрезвычайно похожа на нашу нынешнюю: кто пережил одну смуту, всегда поймёт другую. Ясно, по крайней мере, что русская государственность была спасена и восстановлена ценой величайшего упрощения во всех сферах жизни, ибо интеллектуальная и политическая жизнь в России развивалась намного быстрее государства и обречена была это государство разрушить. Нынешние наши сетования на то, что жить стало скучно и восторжествовала посредственность, вполне объяснимы, но совершенно бесполезны. Так что сочинение романа о семнадцатом годе здорово помогает безропотно переносить наши времена — особенно если учесть, что контрреволюция 25 октября 1917 года (никакой революцией это в 1917 году никто не считал) стала в некотором смысле прообразом всех последующих преобразований в России. Все они осуществлялись по одной схеме: сначала обе борющиеся стороны компрометируют себя, а потом приходит кто-то третий и попросту упраздняет их.
Написана примерно треть книжки, к концу зимы я надеюсь её доломать, потому что сочинение её — лучший способ разобраться в себе, в своих довольно смутных и тревожных ощущениях.
Я писал недавно в «Огоньке» о забытом, но чрезвычайно одарённом поэте Игоре Юркове (1902–1929). До недавнего времени мне казалось, что им занимаюсь и его помню я один. Киевские друзья познакомили меня с черниговским исследователем и собирателем Святославом Хрыкиным, который раскопал огромный массив неизвестных юрковских текстов. Изучению жизни и творчества Юркова он посвятил десять лет, сейчас составил и проиллюстрировал книгу, а я, приняв некоторое участие в её составлении, готовлю этот однотомник к публикации. Выйдет он, скорее всего, в Питере, в издательстве Александра Житинского «Геликон плюс», к столетию Юркова. Эта работа доставляет мне особую радость — и радость общения с черниговским подвижником (я мало знал филологов такого уровня), и радость воскрешения незаслуженно забытого имени.
Что вас волнует?
Одним из самых больших моих огорчений стала приостановка сатирического журнала «Фас». Подобную тоску я испытывал только по мальгинской «Столице».
В «Фасе» мы с женой, Ирой Лукьяновой, вели рубрику «Новые русские сказки», по мере сил продолжая традицию фельетонного цикла Горького «Русские сказки» (на славное имя продолжателей Щедрина мы, естественно, не претендуем). За два года существования журнала этих сказок набралось порядка семидесяти, актуальность сохраняет примерно половина. Их мы и хотим собрать в книжку и издать — опыт «Фаса» показывает, что сказки эти читателю нравились, и сами мы от души радовались, сочиняя их. Сейчас идёт сладостный процесс составления сборника, после чего начнётся далеко не столь сладостный процесс поиска издателя.
В последнее время я стараюсь ничем не заниматься, кроме нового романа, который движется хоть и не слишком медленно, но с огромным трудом. Приходится читать массу литературы, а конец 1917-го и начало 1918 года — самый тёмный и самый интересный период русской истории двадцатого века — освещены очень скупо. Создаётся впечатление, что все либо уничтожили свои тогдашние записи, либо пребывали в каком-то тягостном сне. Тем не менее ситуация была чрезвычайно похожа на нашу нынешнюю: кто пережил одну смуту, всегда поймёт другую. Ясно, по крайней мере, что русская государственность была спасена и восстановлена ценой величайшего упрощения во всех сферах жизни, ибо интеллектуальная и политическая жизнь в России развивалась намного быстрее государства и обречена была это государство разрушить. Нынешние наши сетования на то, что жить стало скучно и восторжествовала посредственность, вполне объяснимы, но совершенно бесполезны. Так что сочинение романа о семнадцатом годе здорово помогает безропотно переносить наши времена — особенно если учесть, что контрреволюция 25 октября 1917 года (никакой революцией это в 1917 году никто не считал) стала в некотором смысле прообразом всех последующих преобразований в России. Все они осуществлялись по одной схеме: сначала обе борющиеся стороны компрометируют себя, а потом приходит кто-то третий и попросту упраздняет их.
Написана примерно треть книжки, к концу зимы я надеюсь её доломать, потому что сочинение её — лучший способ разобраться в себе, в своих довольно смутных и тревожных ощущениях.
Я писал недавно в «Огоньке» о забытом, но чрезвычайно одарённом поэте Игоре Юркове (1902–1929). До недавнего времени мне казалось, что им занимаюсь и его помню я один. Киевские друзья познакомили меня с черниговским исследователем и собирателем Святославом Хрыкиным, который раскопал огромный массив неизвестных юрковских текстов. Изучению жизни и творчества Юркова он посвятил десять лет, сейчас составил и проиллюстрировал книгу, а я, приняв некоторое участие в её составлении, готовлю этот однотомник к публикации. Выйдет он, скорее всего, в Питере, в издательстве Александра Житинского «Геликон плюс», к столетию Юркова. Эта работа доставляет мне особую радость — и радость общения с черниговским подвижником (я мало знал филологов такого уровня), и радость воскрешения незаслуженно забытого имени.
Что вас волнует?
Одним из самых больших моих огорчений стала приостановка сатирического журнала «Фас». Подобную тоску я испытывал только по мальгинской «Столице».
В «Фасе» мы с женой, Ирой Лукьяновой, вели рубрику «Новые русские сказки», по мере сил продолжая традицию фельетонного цикла Горького «Русские сказки» (на славное имя продолжателей Щедрина мы, естественно, не претендуем). За два года существования журнала этих сказок набралось порядка семидесяти, актуальность сохраняет примерно половина. Их мы и хотим собрать в книжку и издать — опыт «Фаса» показывает, что сказки эти читателю нравились, и сами мы от души радовались, сочиняя их. Сейчас идёт сладостный процесс составления сборника, после чего начнётся далеко не столь сладостный процесс поиска издателя.