Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 20 апреля 2001 года
Подавившиеся ЛимономПока коллеги защищают псевдооппозиционеров из бывшего истеблишмента, настоящим оппозиционерам не стоит рассчитывать на поддержку общества. В их защиту не собираются митинги и не выпускаются спецвыпуски газет. Впрочем, Эдуард Лимонов и не рассчитывал ни на что подобное.
Он арестован на Алтае, где работал над книгой об Анатолии Быкове, представляющемся ему чрезвычайно типичным, знаковым представителем первого поколения «новых русских». Допускаю, что Лимонов здорово героизировал бы своего персонажа, хотя знаю, что относится он к нему вполне трезво. Но арестован он, понятное дело, не за книгу о братке Толяне, а за своё якобы имевшее место намерение купить оружие для партии. ФСБ задержало четверых юных лимоновцев, которые купили в Уфе два небоевых (испорченных) автомата и 70 патронов. Приобрели они, а арестовали его. Обвинение в «незаконном приобретении, хранении и транспортировке оружия» ФСБ предъявило Лимонову только семнадцатого апреля, даром что взят он был седьмого: видимо, уж больно комичным самим задержателям казался повод… Больше инкриминировать, в сущности, нечего. Поводом для всего этого спецмероприятия (специально на Алтай ездили из московского ФСБ?) стали строчки из лимоновской «Книги мёртвых», где он обещает потратить свой гонорар на покупку оружия для партии. «Может быть», добавляет он. Но намерения у нас всегда приравнивались к деяниям…
Лимонов может гордиться: брать его прилетели сто московских спецназовцев. Литература — страшная сила. Сейчас его адвокат Сергей Беляк добивается изменения меры пресечения: можно надеяться, что добьётся, ибо за Лимонова есть кому поручиться. Музыканты, литераторы, артисты… Но каков повод? И как мало похожа на его «нацболов» эта готовность сдать лидера, по чьему якобы имевшему место приказу они закупали оружие…
Собственно, об этом деле можно сказать очень мало определённого. До сих пор так толком и непонятно, есть на Лимонова что-нибудь реальное — или всё это только скромная акция запугивания для всякого рода экстремалов и маргиналов. Ведь нормальных, заскорузлых коммуняк вроде Шандыбина у нас не считают опасными. У нас не любят радикальных идеологий и крошечных партий вроде лимоновской — хотя она-то как раз не представляет ровно никакой опасности, поскольку входит в неё в основном не перебесившаяся ещё молодёжь панковского толка.
Если помните, в прошлом году Дмитрий Бохур, девятнадцатилетний член лимоновской Национал-большевистской партии, отсидел три месяца в Бутырках за то, что бросил яйцо в Никиту Михалкова. Михалков в ответ выхватил пистолет, да ещё и ударил схваченного охраной Бохура ногой в лицо. Я с Бохуром хорошо знаком и более тихого существа не видел. Лимоновцы вообще довольно славные ребята, мало способные к провокациям и терактам. Они как раз идейные борцы — и не против этой власти, а против любого истеблишмента. Не хватают же у нас хиппи (пока, пока! И слава Богу…). Боюсь, Лимонов виноват только в том, что не захотел встраиваться в легальную, насквозь лояльную, прожжённую оппозицию прохановцев-анпиловцев-зюгановцев, аппаратчиков и плохих писателей.
А он писатель хороший. Думаю, спорить с этим найдётся немного охотников. Лично я терпеть не могу его газеты «Лимонка», в которой столько подросткового дурновкусия, но не надо забывать о том, что бывший «подросток Савенко» — прозаик с мировой славой, автор двадцати книг, один из немногих советских эмигрантов, добившихся в Америке и Франции серьёзной литературной репутации. Он стал голосом миллионов неудачников и отверженных, миллионных «unemployed leaders», которые не могут или не желают вписаться в политкорректный мир. Лимонов, мечтающий об Империи, ни в одной Империи никогда не будет своим — и автору этих строк неоднократно говорил, что даже если бы каким-то чудом пришёл к власти, то немедленно от неё отказался бы. Лидеру нельзя коснеть. Невозможно представить Лимонова где-либо, кроме оппозиции, где-либо, кроме меньшинства: его вытолкнул Советский Союз, не приняла эмигрантская среда (тоже по-своему весьма монолитная и мерзкая), он не удержался в литературном истеблишменте и после своего возвращения, когда его тут на руках носили. Единственный возвращенец, немедленно ушедший в оппозицию к победителям,— задолго до Солженицына, который вернулся в Россию и начал произносить инвективы в адрес Гайдара с Чубайсом…
Лимонов — кумир одиноких подростков. Не всякий одинокий подросток талантлив, но всякий талантливый подросток одинок. И что греха таить — у нас с вами должен быть хоть один писатель, напоминающий о том, что мир полон красавиц и чудовищ, что он не состоит из клерков и жулья, бандитов и бюрократов, гебистов и крепких хозяйственников… Я начал когда-то читать Лимонова со страшным предубеждением,— но, раз раскрыв «Эдичку», не смог оторваться от этой горячей, страстной, небывалой поэмы о любви: любви во всей её прелести и гнусности. Продолжая бунинскую традицию, Лимонов всегда рассматривал любовь как трагедию, как мучительную невозможность полного слияния и вечного счастья. Он пишет предельно честно и необыкновенно увлекательно, и в искусстве жёсткого, лаконичного, ироничного рассказа у него немного соперников. Его «Книга мёртвых» только что вошла в шортлист новой премии «Национальный бестселлер», его автобиографическая трилогия переведена на десятки языков, его «Дневник неудачника» я назвал бы лучшим русским циклом стихотворений в прозе, хотя конкуренты у Лимонова тут сильные, от Тургенева до Сологуба. Но спишем все эти комплименты на экстравагантности чьих-то литературных вкусов: у Лимонова нельзя отнять одного — благородства. Он всегда ненавидел антисемитов и воевал с ними, почему и не удержался в красно-коричневой оппозиции. Он всегда заступался за гонимых и травимых. Он был общественным защитником на моём процессе, когда меня судили за мат в статье о чеченской войне, он защищал Витухновскую, он резко выступил против душителей НТВ. Но на НТВ о нём не сказали ни слова. О нём порядочно лгали, ему приписывали расстрелы пленных в Югославии,— ему, который в жизни не смог бы выстрелить в безоружного человека, даром что часто фотографировался с автоматом! В «Анатомии героя» и «Книге мёртвых» сказано много горьких и страшных слов о войне. Рискну сказать, что он ненавидит войну — в этом принципиальное его отличие от Маринетти, Д'Аннунцио, Мисимы, чьё творчество ему, кстати, не особенно близко. Его любимые писатели — Уайльд, Жене, Селин; и сколько раз он говорил о своём интересе и уважении к Муссолини — столько же раз сказал и о брезгливой ненависти к Гитлеру.
«Нельзя относиться ко всему с иронией,— сказал он мне однажды в раздражении после долгого спора об идеалах.— Писатель не существует без веры во что-то великое и без Родины, вы скоро это поймёте». Я понял это даже скорее, чем он полагал. Нет слов, Лимонов — авангардист, экстремал, многие его эскапады бесят и самых преданных его поклонников. Но неужели наша власть так никогда и не научится отличать художника от террориста? Ведь Лимонов — прежде всего художник, наследник футуристов и обэриутов, продолжатель и обновитель их традиций. Неужели ему не зачтётся его одинокое и героическое противостояние с миллионной армией подёнщиков от литературы, прислужников той или этой своры?
У сегодняшней власти есть идейные противники. Но это не Проханов, не Киселёв и не Явлинский. Это только те, кто ещё никогда и никому не продавался — остальным веры нет. Лимонов — из числа этих немногих. И если власть начала репрессии именно с него — значит, она это понимает и ценит его по высшему разряду.
Но пока нам не будут предъявлены доказательства реальной вины Лимонова перед законом (если такие доказательства существуют вообще),— никто из читателей, воспитанных его нежными и жестокими книгами, не сможет считать эту страну своей. Потому что страна, где наказывают за печатное слово, обречена на слепоглухонемых патриотов.
Лимонов может гордиться: брать его прилетели сто московских спецназовцев. Литература — страшная сила. Сейчас его адвокат Сергей Беляк добивается изменения меры пресечения: можно надеяться, что добьётся, ибо за Лимонова есть кому поручиться. Музыканты, литераторы, артисты… Но каков повод? И как мало похожа на его «нацболов» эта готовность сдать лидера, по чьему якобы имевшему место приказу они закупали оружие…
Собственно, об этом деле можно сказать очень мало определённого. До сих пор так толком и непонятно, есть на Лимонова что-нибудь реальное — или всё это только скромная акция запугивания для всякого рода экстремалов и маргиналов. Ведь нормальных, заскорузлых коммуняк вроде Шандыбина у нас не считают опасными. У нас не любят радикальных идеологий и крошечных партий вроде лимоновской — хотя она-то как раз не представляет ровно никакой опасности, поскольку входит в неё в основном не перебесившаяся ещё молодёжь панковского толка.
Если помните, в прошлом году Дмитрий Бохур, девятнадцатилетний член лимоновской Национал-большевистской партии, отсидел три месяца в Бутырках за то, что бросил яйцо в Никиту Михалкова. Михалков в ответ выхватил пистолет, да ещё и ударил схваченного охраной Бохура ногой в лицо. Я с Бохуром хорошо знаком и более тихого существа не видел. Лимоновцы вообще довольно славные ребята, мало способные к провокациям и терактам. Они как раз идейные борцы — и не против этой власти, а против любого истеблишмента. Не хватают же у нас хиппи (пока, пока! И слава Богу…). Боюсь, Лимонов виноват только в том, что не захотел встраиваться в легальную, насквозь лояльную, прожжённую оппозицию прохановцев-анпиловцев-зюгановцев, аппаратчиков и плохих писателей.
А он писатель хороший. Думаю, спорить с этим найдётся немного охотников. Лично я терпеть не могу его газеты «Лимонка», в которой столько подросткового дурновкусия, но не надо забывать о том, что бывший «подросток Савенко» — прозаик с мировой славой, автор двадцати книг, один из немногих советских эмигрантов, добившихся в Америке и Франции серьёзной литературной репутации. Он стал голосом миллионов неудачников и отверженных, миллионных «unemployed leaders», которые не могут или не желают вписаться в политкорректный мир. Лимонов, мечтающий об Империи, ни в одной Империи никогда не будет своим — и автору этих строк неоднократно говорил, что даже если бы каким-то чудом пришёл к власти, то немедленно от неё отказался бы. Лидеру нельзя коснеть. Невозможно представить Лимонова где-либо, кроме оппозиции, где-либо, кроме меньшинства: его вытолкнул Советский Союз, не приняла эмигрантская среда (тоже по-своему весьма монолитная и мерзкая), он не удержался в литературном истеблишменте и после своего возвращения, когда его тут на руках носили. Единственный возвращенец, немедленно ушедший в оппозицию к победителям,— задолго до Солженицына, который вернулся в Россию и начал произносить инвективы в адрес Гайдара с Чубайсом…
Лимонов — кумир одиноких подростков. Не всякий одинокий подросток талантлив, но всякий талантливый подросток одинок. И что греха таить — у нас с вами должен быть хоть один писатель, напоминающий о том, что мир полон красавиц и чудовищ, что он не состоит из клерков и жулья, бандитов и бюрократов, гебистов и крепких хозяйственников… Я начал когда-то читать Лимонова со страшным предубеждением,— но, раз раскрыв «Эдичку», не смог оторваться от этой горячей, страстной, небывалой поэмы о любви: любви во всей её прелести и гнусности. Продолжая бунинскую традицию, Лимонов всегда рассматривал любовь как трагедию, как мучительную невозможность полного слияния и вечного счастья. Он пишет предельно честно и необыкновенно увлекательно, и в искусстве жёсткого, лаконичного, ироничного рассказа у него немного соперников. Его «Книга мёртвых» только что вошла в шортлист новой премии «Национальный бестселлер», его автобиографическая трилогия переведена на десятки языков, его «Дневник неудачника» я назвал бы лучшим русским циклом стихотворений в прозе, хотя конкуренты у Лимонова тут сильные, от Тургенева до Сологуба. Но спишем все эти комплименты на экстравагантности чьих-то литературных вкусов: у Лимонова нельзя отнять одного — благородства. Он всегда ненавидел антисемитов и воевал с ними, почему и не удержался в красно-коричневой оппозиции. Он всегда заступался за гонимых и травимых. Он был общественным защитником на моём процессе, когда меня судили за мат в статье о чеченской войне, он защищал Витухновскую, он резко выступил против душителей НТВ. Но на НТВ о нём не сказали ни слова. О нём порядочно лгали, ему приписывали расстрелы пленных в Югославии,— ему, который в жизни не смог бы выстрелить в безоружного человека, даром что часто фотографировался с автоматом! В «Анатомии героя» и «Книге мёртвых» сказано много горьких и страшных слов о войне. Рискну сказать, что он ненавидит войну — в этом принципиальное его отличие от Маринетти, Д'Аннунцио, Мисимы, чьё творчество ему, кстати, не особенно близко. Его любимые писатели — Уайльд, Жене, Селин; и сколько раз он говорил о своём интересе и уважении к Муссолини — столько же раз сказал и о брезгливой ненависти к Гитлеру.
«Нельзя относиться ко всему с иронией,— сказал он мне однажды в раздражении после долгого спора об идеалах.— Писатель не существует без веры во что-то великое и без Родины, вы скоро это поймёте». Я понял это даже скорее, чем он полагал. Нет слов, Лимонов — авангардист, экстремал, многие его эскапады бесят и самых преданных его поклонников. Но неужели наша власть так никогда и не научится отличать художника от террориста? Ведь Лимонов — прежде всего художник, наследник футуристов и обэриутов, продолжатель и обновитель их традиций. Неужели ему не зачтётся его одинокое и героическое противостояние с миллионной армией подёнщиков от литературы, прислужников той или этой своры?
У сегодняшней власти есть идейные противники. Но это не Проханов, не Киселёв и не Явлинский. Это только те, кто ещё никогда и никому не продавался — остальным веры нет. Лимонов — из числа этих немногих. И если власть начала репрессии именно с него — значит, она это понимает и ценит его по высшему разряду.
Но пока нам не будут предъявлены доказательства реальной вины Лимонова перед законом (если такие доказательства существуют вообще),— никто из читателей, воспитанных его нежными и жестокими книгами, не сможет считать эту страну своей. Потому что страна, где наказывают за печатное слово, обречена на слепоглухонемых патриотов.