Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 27 октября 2000 года
«Крысь» брысь, мяу!Романа Татьяны Толстой очень ждали. После её рассказов начала девяностых — довольно слабых по сравнению с блестящим дебютом,— прошло почти десять лет.
Москва: «Подкова», «Иностранка», 2000, твёрдый переплёт, 384 стр., тираж: 10.000 экз., ISBN: 5-89517-0124-3, 5-94145-0201-Х
Наконец роман «Кысь» явился читателю и тут же схлопотал отзыв Бориса Парамонова, выдержанный в таких тонах, что неловко становится за обоих — и за автора, и за рецензента. «Толстая проснулась классиком», «Ничего лучшего о русской литературоцентричности мне читать не приходилось», «Божественный комизм», «Удар ангельского крыла», «Энциклопедия русской жизни» — всё это о книжке в двести страниц, которая, очевидно, воистину томов премногих тяжелей, остаётся предположить, что Борис Парамонов либо утончённо издевается над писательницей, ничем всё-таки этого не заслужившей, либо не читал ничего из русской прозы последнего тридцатилетия (на каковом фоне роман Толстой смотрится довольно скромно), либо руководствуется какими-то внелитературными обстоятельствами.
Не отстал и Борис Акунин, утверждающий, что «Кысь» — реанимация романного жанра, что каждая фраза в книге вкусна — так и схрупал бы… Ожидания были ого-го, ещё до выхода книги огромные интервью с Толстой появились сразу в нескольких изданиях, и пиарщики от литературы вроде бы как преуспели. Тираж разошёлся мгновенно и явно будет допечатываться, о «Кыси» говорят, её читают… Но ведь у такого пиара есть и обратная сторона: неизбежное разочарование, как, скажем, было в случае с «Сибирским цирюльником». Михалков именно такой комический эффект, думаю, и имел в виду: наобещал русский национальный эпос, а показал издевательский водевиль. Но у Толстой претензия была на эпохалку — тогда как явлен нашему вниманию довольно остроумный памфлет на темы русской истории и литературы, памфлет, построенный предельно механистично, но, как всё у Толстой, очень самоуверенно.
Думаю, беда этого автора с первой «авроровской» подборки была именно в завышенности критических оценок, в восторгах и придыханиях, которые сопровождали всякую толстовскую публикацию. Рассказы Толстой на фоне тогдашней литературы были действительно прелестны — ярки, живы, густы; но уже в первых её опусах — даже таких удачных, как «Факир» или «Петерс»,— чувствовалась удручающая схематичность, а подчас и эксплуатация собственных приёмов: нагнетаний, перечислений, длинных синтаксических конструкций, напоминающих спагетти: оно и вкусно, и длинно, но больно уж одинаково. В эссе Толстой, писавшихся в Америке и об Америке (впрочем, писала она и о политике, и о культуре, и о чём хотите — в жанре «отрывок, взгляд и нечто»), все чаще чувствовалась некая оракульская поза, бесконечная самоуверенность в сочетании с удручающей банальностью.
И «Кысь», как это ни горько,— прежде всего банальный роман. Выйди он году в 1988-м (а начат был в 1986-м, если верить авторской датировке),— актуальность по крайней мере была бы налицо. Но после всего, что мы прочли и передумали о России за последние пятнадцать лет, такое повторение задов смущает по-настоящему: и шаржей на интеллигенцию было предостаточно, и антиутопий о деградации и распаде народного сознания, и постмодернистских вариаций на тему литературоцентричности, Пушкина как нашего всего, книги как нашего фетиша… Роман Толстой являет собою перепев превосходной старой книги Джона Уиндема «Куколки», более известной у нас как «Отклонение от нормы»: там тоже был некий Взрыв, скорее всего ядерный, и главным содержанием жизни выживших стало истребление мутантов. Там тоже были свои «бывшие» (интеллигенция, хранители культуры) и свои «перерожденцы», поиски старых книг, новый язык… Что до языка, то здесь как раз читателя поджидает наибольшее разочарование. Книга Татьяны Толстой удручающе нормальна: ни одного словесного изобретения, которое просилось бы в речь. «Огнецы» и «червыши» решительно не выдерживают сравнения с гениальными мертвяками и травобоем из «Улитки на склоне» Стругацких, из которых в этом романе вообще много понадёргано — боюсь, что бессознательно. Фантастику у нас принято числить литературой второго сорта, но антиутопии Вячеслава Рыбакова «Не успеть» или «Гравилёт «Цесаревич»» (не говоря уже о «Письмах мёртвого человека»), были не только своевременнее, но и точнее, и изобретательнее книги Толстой, и не было в них при этом несколько панибратского, амикошонского отношения к русской литературе, которое, конечно, простительно прямому наследнику классика,— но лишь до тех пор, пока он не начинает ощущать себя прямым наследником классики. Что, согласитесь, совсем иное дело. Наконец, русская фэнтези в исполнении Михаила Успенского — его трилогия «Там, где нас нет», удостоенная всех мыслимых призов и наград,— была куда остроумнее и неожиданнее всех словесных находок и фабульных ходов Толстой: вспомнить хотя бы самозарождение князя из грязи или описание племени многоборцев, вечно борющегося с вятичами, кривичами, ветврачами, завучами, бонвиванами, колчеданами и мегагерцами. Что до игр с интертекстуальностью, то толстовский ряд «Хлеб — имя существительное, Ташкент — город хлебный» по степени своей искусственности и удручающей каталожной монотонности рядом не лежал с блестящим пассажем из того же Успенского, где колдун заклинает стихии: «О вы, униженные и оскорблённые, живые и мёртвые, навеки девятнадцатилетние, плохие, грязные и злые, опоздавшие к лету! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Выписал я, понятно, лишь две строки из десятистрочного списка,— но, по-моему, всё и так понятно.
Было, всё было — и если уж сегодня кто-то взыскует подлинно новой русской речи, речи мутировавшей и выморочной, однако при этом живой и, что называется, сочной, то к экспериментам Саши Соколова в его повести «Между собакой и волком» Татьяна Толстая не только ничего не добавила — она значительно от них отстала. У нас был действительно фантастический язык Ремизова, были его кровью писанные «Узлы и закруты», была переродившаяся речь Платонова и орнаментальный сказ Бажова,— и после всего этого речь героев Татьяны Толстой, как, впрочем, и автора, выглядит такой удручающе-нейтральной, что, право, усомнишься: да был ли Взрыв? Или так, чихнул кто?
Беда этой книги в том, что написана она о несуществующем будущем несуществующей России, на материале чистой абстракции,— но для постановки общечеловеческих проблем автору не хватает, увы, масштаба личности. Слишком хочется там сострить, здесь подмигнуть, тут спровоцировать критику… Написать свою Россию, собственную, не похожую на Россию эмигрантских споров или литгазетовских «круглых столов»,— Толстая не рискнула, ибо этой новой России она не знает. Её Россия недостаточно страшна, недостаточно сентиментальна, подозрительно безэмоциональна… «О, если бы ты был холоден или горяч!». Мы сами пережили такой взрыв, такой культурный и просто бытовой шок, что для нашего сознания все сегодняшние фантазии Толстой — лишь приятная, хотя и несколько утомительная щекотка. Где ужас, где мука, где страсть, где любовь или хоть ненависть к этому странному и жуткому, то заснеженному, то заболоченному пространству? Боюсь, что ничего подобного не приходится ждать от книги, написанной для московской богемы и гладеньких славистов.
Даже вкус изменяет автору на каждом шагу — случаются и каламбуры позавчерашние, и шуточки кухонные, и параллели типично газетные… Нет, товарищи дорогие, это не Кысь. Никак не та гигантская, мистическая Кысь, которая призвана воплотить в себе страшный русский дух. Это кись-кись, кись-брысь-мяу, ирис «Кис-Кис» вместо заявленной стерляжьей ухи.
Боюсь, что если бы писала эту книгу не Татьяна Толстая, если бы не рецензировал её Борис Парамонов,— не было бы и разочарования, и желания писать подобный отклик: взгляни — и мимо. Но поскольку пиар уже состоялся, следует дать пиарщикам хотя бы небольшой урок: не перебарщивайте. Иначе сочетание замаха с ударом становится слишком уж трагикомическим зрелищем.
Не отстал и Борис Акунин, утверждающий, что «Кысь» — реанимация романного жанра, что каждая фраза в книге вкусна — так и схрупал бы… Ожидания были ого-го, ещё до выхода книги огромные интервью с Толстой появились сразу в нескольких изданиях, и пиарщики от литературы вроде бы как преуспели. Тираж разошёлся мгновенно и явно будет допечатываться, о «Кыси» говорят, её читают… Но ведь у такого пиара есть и обратная сторона: неизбежное разочарование, как, скажем, было в случае с «Сибирским цирюльником». Михалков именно такой комический эффект, думаю, и имел в виду: наобещал русский национальный эпос, а показал издевательский водевиль. Но у Толстой претензия была на эпохалку — тогда как явлен нашему вниманию довольно остроумный памфлет на темы русской истории и литературы, памфлет, построенный предельно механистично, но, как всё у Толстой, очень самоуверенно.
Думаю, беда этого автора с первой «авроровской» подборки была именно в завышенности критических оценок, в восторгах и придыханиях, которые сопровождали всякую толстовскую публикацию. Рассказы Толстой на фоне тогдашней литературы были действительно прелестны — ярки, живы, густы; но уже в первых её опусах — даже таких удачных, как «Факир» или «Петерс»,— чувствовалась удручающая схематичность, а подчас и эксплуатация собственных приёмов: нагнетаний, перечислений, длинных синтаксических конструкций, напоминающих спагетти: оно и вкусно, и длинно, но больно уж одинаково. В эссе Толстой, писавшихся в Америке и об Америке (впрочем, писала она и о политике, и о культуре, и о чём хотите — в жанре «отрывок, взгляд и нечто»), все чаще чувствовалась некая оракульская поза, бесконечная самоуверенность в сочетании с удручающей банальностью.
И «Кысь», как это ни горько,— прежде всего банальный роман. Выйди он году в 1988-м (а начат был в 1986-м, если верить авторской датировке),— актуальность по крайней мере была бы налицо. Но после всего, что мы прочли и передумали о России за последние пятнадцать лет, такое повторение задов смущает по-настоящему: и шаржей на интеллигенцию было предостаточно, и антиутопий о деградации и распаде народного сознания, и постмодернистских вариаций на тему литературоцентричности, Пушкина как нашего всего, книги как нашего фетиша… Роман Толстой являет собою перепев превосходной старой книги Джона Уиндема «Куколки», более известной у нас как «Отклонение от нормы»: там тоже был некий Взрыв, скорее всего ядерный, и главным содержанием жизни выживших стало истребление мутантов. Там тоже были свои «бывшие» (интеллигенция, хранители культуры) и свои «перерожденцы», поиски старых книг, новый язык… Что до языка, то здесь как раз читателя поджидает наибольшее разочарование. Книга Татьяны Толстой удручающе нормальна: ни одного словесного изобретения, которое просилось бы в речь. «Огнецы» и «червыши» решительно не выдерживают сравнения с гениальными мертвяками и травобоем из «Улитки на склоне» Стругацких, из которых в этом романе вообще много понадёргано — боюсь, что бессознательно. Фантастику у нас принято числить литературой второго сорта, но антиутопии Вячеслава Рыбакова «Не успеть» или «Гравилёт «Цесаревич»» (не говоря уже о «Письмах мёртвого человека»), были не только своевременнее, но и точнее, и изобретательнее книги Толстой, и не было в них при этом несколько панибратского, амикошонского отношения к русской литературе, которое, конечно, простительно прямому наследнику классика,— но лишь до тех пор, пока он не начинает ощущать себя прямым наследником классики. Что, согласитесь, совсем иное дело. Наконец, русская фэнтези в исполнении Михаила Успенского — его трилогия «Там, где нас нет», удостоенная всех мыслимых призов и наград,— была куда остроумнее и неожиданнее всех словесных находок и фабульных ходов Толстой: вспомнить хотя бы самозарождение князя из грязи или описание племени многоборцев, вечно борющегося с вятичами, кривичами, ветврачами, завучами, бонвиванами, колчеданами и мегагерцами. Что до игр с интертекстуальностью, то толстовский ряд «Хлеб — имя существительное, Ташкент — город хлебный» по степени своей искусственности и удручающей каталожной монотонности рядом не лежал с блестящим пассажем из того же Успенского, где колдун заклинает стихии: «О вы, униженные и оскорблённые, живые и мёртвые, навеки девятнадцатилетние, плохие, грязные и злые, опоздавшие к лету! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Выписал я, понятно, лишь две строки из десятистрочного списка,— но, по-моему, всё и так понятно.
Было, всё было — и если уж сегодня кто-то взыскует подлинно новой русской речи, речи мутировавшей и выморочной, однако при этом живой и, что называется, сочной, то к экспериментам Саши Соколова в его повести «Между собакой и волком» Татьяна Толстая не только ничего не добавила — она значительно от них отстала. У нас был действительно фантастический язык Ремизова, были его кровью писанные «Узлы и закруты», была переродившаяся речь Платонова и орнаментальный сказ Бажова,— и после всего этого речь героев Татьяны Толстой, как, впрочем, и автора, выглядит такой удручающе-нейтральной, что, право, усомнишься: да был ли Взрыв? Или так, чихнул кто?
Беда этой книги в том, что написана она о несуществующем будущем несуществующей России, на материале чистой абстракции,— но для постановки общечеловеческих проблем автору не хватает, увы, масштаба личности. Слишком хочется там сострить, здесь подмигнуть, тут спровоцировать критику… Написать свою Россию, собственную, не похожую на Россию эмигрантских споров или литгазетовских «круглых столов»,— Толстая не рискнула, ибо этой новой России она не знает. Её Россия недостаточно страшна, недостаточно сентиментальна, подозрительно безэмоциональна… «О, если бы ты был холоден или горяч!». Мы сами пережили такой взрыв, такой культурный и просто бытовой шок, что для нашего сознания все сегодняшние фантазии Толстой — лишь приятная, хотя и несколько утомительная щекотка. Где ужас, где мука, где страсть, где любовь или хоть ненависть к этому странному и жуткому, то заснеженному, то заболоченному пространству? Боюсь, что ничего подобного не приходится ждать от книги, написанной для московской богемы и гладеньких славистов.
Даже вкус изменяет автору на каждом шагу — случаются и каламбуры позавчерашние, и шуточки кухонные, и параллели типично газетные… Нет, товарищи дорогие, это не Кысь. Никак не та гигантская, мистическая Кысь, которая призвана воплотить в себе страшный русский дух. Это кись-кись, кись-брысь-мяу, ирис «Кис-Кис» вместо заявленной стерляжьей ухи.
Боюсь, что если бы писала эту книгу не Татьяна Толстая, если бы не рецензировал её Борис Парамонов,— не было бы и разочарования, и желания писать подобный отклик: взгляни — и мимо. Но поскольку пиар уже состоялся, следует дать пиарщикам хотя бы небольшой урок: не перебарщивайте. Иначе сочетание замаха с ударом становится слишком уж трагикомическим зрелищем.