Дмитрий Быков // «ФАС», №4(4), 18 ноября 1999 года
новые русские сказкиРазведчик Максимыч
Сейчас уже невозможно установить, почему в тех краях все разведчики были Максимычи. То ли от того, что происходили они все от образцового разведчика, которого звали Максимом Максимовичем фон Штирлицем, то ли род их восходил ещё к тому Максим Максимычу, которого приставили следить за Печориным,— но так или иначе достичь высот в шпионаже можно было только при наличии спасительного отчества. Зависимость эта была подробно обоснована в советологическом труде «The Importance of Being Maximych».
Максимыч, о котором пойдёт речь, был специалистом по тем частям земного шара, где политика делалась папами людоедов и бандитов. Максимычева Родина была в бандитах очень заинтересована, поскольку больше её никто не поддерживал, а создавать видимость международного красного фронта приходилось. Конечно, не сказать, чтобы бандиты и людоеды любили максимычеву Родину бескорыстно. Так любить её могли только те, которые, кроме неё, ничего сроду не видели или те, кого очень уж восхищало любое величие, будь то даже величие болота с огромной мясорубкой посередине. Поскольку человечины на Родине хватало, она не считала зазорным подкармливать диких африканских людоедов в обмен на поддержку. Людоедам же сплавлялось бракованное оружие и стеклянные бусы, а посредником в этих сделках как раз и выступал Максимы — человек исключительно солидной внешности.
Талант ладить с бандитами был у него врождённый. Бывало, какой-нибудь западный резидент, приглашённый на ужин к африканскому людоеду, слишком плоско понимал слово «ужин» и, ни о чём не подозревая, являлся перед гостями уже с пучком петрушки во рту; но Максимыч держался так солидно, что сама мысль о том, чтобы его съесть, представлялась кощунственной даже самому голодному людоеду. Иногда ему даже подносили вырезку из какого-нибудь врага трудового народа, и, поскольку идея была для Максимыча превыше всего, он немного ломался для приличия, но аппетит и любопытство скоро брали своё. Правда, отказаться от ножа, вилки и накрахмаленной салфетки он был не в силах даже за людоедским столом и посильно просвещал туземцев, так что некоторые из них даже начали мыть руки перед едой.
Сбор разведданных в тех краях был задачей несложной. Требовалось говорить то, что всем и так давно известно, но с таким видом, будто сообщается бог весть какая новость. Все знали, что Максимыч — разведчик, потому что простого журналиста идейными врагами не кормят. Периодически Родина запрашивала Максимыча, насколько надёжен в идейном смысле тот или иной людоед.
— Вождь Чернопуп Первый,— докладывал Максимыч,— является сторонником прогрессивных сил и, как истинный отец нации, желает своему народу одного только счастья.
Собственно, Максимыч при этом нимало не лукавил, поскольку отцом народа Чернопуп был в буквальном смысле, регулярно употребляя лучших женщин племени и не заботясь о контрацептивах, дабы новые граждане унаследовали его добродетели. Насчёт желания счастья всё тоже было точно, поскольку в узком сознании Чернопупа Первого непременным условием народного счастья как раз и было чернопупово вечное правление, а вечного правления он от души желал, так что Максимыч доносил правильно. Все бандиты желают своему и даже вражескому народу одного только счастья, а счастье это полагают в своём беспрепятственном людоедстве. Некоторые людоеды с помощью Максимыча выдумали целую теорию, согласно которой император, вкушая своих подданных, тем самым приобщает их к своей божественной сущности, и максимычева Родина эту теорию горячо одобрила, поскольку и сама пробавлялась понемногу людоедством и называла это зрелым социализмом. Отличительной чертой зрелого социализма являлось, как мы знаем, человеколюбие, а слово «любить», как и слово «ужин», можно трактовать широко. Правители максимычевой Родины так любили людей, в особенности свежезамороженных, отбитых или вяленых, что иной Чернопуп Первый при всей своей черноте смотрел на них с белой завистью.
Немудрено, что Максимыч быстро шёл в гору и, начав свою карьеру в роли скромного информатора при людоедских дворах, скоро возглавил Институт человеколюбия, где готовили новых Максимычей. Причудливые идеологические зигзаги максимычевой Родины нимало его карьере не препятствовали, поскольку главными промыслами её руководителей оставались бандитизм и людоедство. Только если во времена зрелого социализма жертву сжирали с костями и глазами, не особенно церемонясь, то с 1985 года впасть пользовалась ножом и вилкой. Она даже проводила какие-то реформы — что-то насчёт постепенной замены человечины на говядину,— но, поскольку говядины взять было по-прежнему негде, а Запад всё-таки не мог прокормить одну шестую суши своим мясом, пришлось в конце концов возвращаться к привычному родному сырью. Тем более что даже потенциальные жертвы отечественного человеколюбия возмущались обилием импорта. Это унижало их как национальный продукт.
И когда обиженный Запад стал отворачиваться, Максимыч оказался идеальным кандидатом на роль главы правительства. Он долго отнекивался, ссыпаясь на то, что желудок теперь не тот, что он давно вегетарианец, разводит капусту и пишет воспоминания о вкусной и здоровой пище, но невинный Гриша (см. Первую сказку) и гомункулус Гена (см. Вторую сказку) так его уговаривали, что он нехотя согласился. Да и тогдашний руководитель, окончательно испортивший себе желудок на поедании ядовитых приближенных, призвал Максимыча и попросил выручить. Разведчик ещё поморщился и согласился.
Народ был в восторге, поскольку вторым, а временами даже и первым лицом в стране сделался тот замечательный тип престарелого людоеда, который лишнего не съест, но и на подлую либеральную говядину перейти не даст. Максимыч пользовался неограниченным народным доверием и стал даже позволять себе высказывания вроде: «Сограждане, очистите ваши желудки, потому что скоро нам понадобится место для новой порции нашего любимого продукта!». Отдельные сограждане стали совать два пальца в рот, исторгая из себя проклятую говядину и расчищая пространство для свежанины. Сам же Максимыч, в тёплых странах усвоивший привычку к медлительности и лени, проводил дни в эффектных полётах над землёй туда-сюда. Это создавало видимость внешней и внутренней политики одновременно.
С утра новоназначенный премьер садился в самолёт и приказывал пилоту:
— Гони, брат, в Америку!
Пилот стартовал, но на подлёте к Америке Максимыч подзывал его опять:
— Горючки хватит на обратную дорогу?
— Должно.
— Тогда разворачивайся. Нечего нам у них делать. Они не хотят добра прогрессивному человечеству.
На подлёте к Родине Максимыч снова подзывал пилота:
— Горючка есть?
— В воздухе можно дозаправиться…
— Тогда полетели обратно. Всё-таки нехорошо, они звали, а мы как неродные…
Этот маневр с разворотами продолжался до тех пор, пока Максимычу не надоедало. В иной день он проводил совещания с бандитами, которых привлёк к соуправлению страной. Иногда невинный Гриша или ещё какой из приятелей поумнее намекали Максимычу, что он окружил себя сущим бандитьём, но Максимыч, которому к такому окружению было не привыкать, обнимал за плечи своих друзей Кулюка и Маслюка и отвечал злопыхатепям:
— Это истинные друзья добродетели.
А поскольку мы знаем, что обзывать бандитов истинными друзьями добродетели Максимыч был великий мастер, народ ему верил как себе.
Однако случилось так, что глава максимычевой Родины несколько подлечил желудок и почувствовал аппетит. Поначалу он хотел было схарчить самого Максимыча, но тот, как известно, в силу солидности обладал своего рода иммунитетом в этом смысле. Поэтому глава ограничился тем, что Максимыча отправил разводить капусту, а сам, щелкая вставными зубами, шаткой походкой вернулся в кремлёвскую столовую.
Максимыч страшно обиделся. Он только-только почувствовал аппетит, всегда приходящий во время еды. Он, всю жизнь страдавший изжогой от жилистых внутренних врагов Чернопупа Первого, мог наконец вволю поесть белого мяса, бесплатно полетать на самолёте, попировать с бандитами,— но в самый разгар слюноотделения его попросили из-за стола! И это в момент, когда Максимыч совсем уж было добился стабилизации, то есть того состояния, при котором пища не только не чувствует, что её едят, но даже думает, что ест сама! Максимыча уж совсем было полюбили, его белоснежная салфетка сделалась символом моральной чистоты,— нет, такого облома положительно нельзя было простить! И Максимыч удалился на дачу обдумывать мщение.
Случилось так, что в это же самое время на максимычевой Родине формировался новый властный клан, который мечтал вернуть людоедству былой размах. Главной проблемой этого клана было отсутствие идеологии, а поскольку лучше всех обосновывать высший гуманизм человекоедения и пользу бандитизма выучился на Востоке разведчик Максимыч, то лучшего идеологического прикрытия нельзя было и желать. Лазутчики быстренько прокрались на максимычеву дачу с кулинарным буклетом «Новая русская кухня» — и убедили разведчика, что в ближайшее время будет востребована именно их рецептура. Блюда и впрямь были соблазнительные, все из хорошо переработанных максимычевых оппонентов: карамель «Чуба-чубс», «Березовский по-сибирски, в робе», «Реформы замаринованные», «Либералы отбивные», «Филе молодых реформаторов», а вершиной кулинарной фантазии новых максимычевых друзей было фирменное блюдо «Отечество под старым хреном», которое они ему и обещали преподнести к июлю следующего года. Поломавшись для приличия, Максимыч согласился: как мы знаем, ломаться и соглашаться он выучился ещё при дворе Чернопупа Первого.
И скоро по старой своей привычке Максимыч рекламировал классических бандитов: «Голосуйте за нас! Мы единственные, кто желает абсолютного добра и приведёт во власть истинных отцов нации!». Насчёт счастья и отцов повторялся любимый аргумент про Чернопупа, но поскольку лидер нового властного блока от Чернопупа отличался только цветом да ещё страстью к жилищному строительству, то Максимычу не потребовалось даже обновлять лексикон. И всё было бы совсем замечательно, если бы иногда Максимыч не замечал в его глазах хищного блеска… но, слишком веря в свой иммунитет, он это списывал на любовь к себе.
Благополучно приведя к власти свою команду и превратив бандитов в отцов нации, Максимыч совсем было раскрыл рот, чтобы полакомиться обещанным фирменным блюдом, как вдруг обнаружил, что выглядит оно совсем не так, как он предполагал. На тарелке, готовое к употреблению, лежало Отечество, рядом с ним находился он сам, а в опасной близости посверкивали чьи-то зубы.
— Позвольте!— заметил Максимыч.— Мы так не договаривались!
— Что значит — не договаривались?— изумились, в свою очередь, бандиты.— Мы же тебе ясно сказали: «Отечество под старым хреном». Так же не бывает, чтобы Отечество съели, а хрен остался!
— Но я здесь главный!— воскликнул Максимыч.
— Ты-то?— усмехнулись отцы нации и благодетели человечества.
— Да ты знаешь, кто? Ты — ГАРНИР!
Это ошеломляющее откровение так подействовало на Максимыча, что он потерял всякую способность к сопротивлению. И голова его исчезла в пасти главного отца нации прежде, чем в эту голову успела прийти здравая мысль о том, что всякий людоед должен быть готов когда-нибудь сделаться блюдом к чужому столу. Людоеды почему-то всегда забывают об этом. Потому и задумываются о будущем так редко.
Максимыч, о котором пойдёт речь, был специалистом по тем частям земного шара, где политика делалась папами людоедов и бандитов. Максимычева Родина была в бандитах очень заинтересована, поскольку больше её никто не поддерживал, а создавать видимость международного красного фронта приходилось. Конечно, не сказать, чтобы бандиты и людоеды любили максимычеву Родину бескорыстно. Так любить её могли только те, которые, кроме неё, ничего сроду не видели или те, кого очень уж восхищало любое величие, будь то даже величие болота с огромной мясорубкой посередине. Поскольку человечины на Родине хватало, она не считала зазорным подкармливать диких африканских людоедов в обмен на поддержку. Людоедам же сплавлялось бракованное оружие и стеклянные бусы, а посредником в этих сделках как раз и выступал Максимы — человек исключительно солидной внешности.
Талант ладить с бандитами был у него врождённый. Бывало, какой-нибудь западный резидент, приглашённый на ужин к африканскому людоеду, слишком плоско понимал слово «ужин» и, ни о чём не подозревая, являлся перед гостями уже с пучком петрушки во рту; но Максимыч держался так солидно, что сама мысль о том, чтобы его съесть, представлялась кощунственной даже самому голодному людоеду. Иногда ему даже подносили вырезку из какого-нибудь врага трудового народа, и, поскольку идея была для Максимыча превыше всего, он немного ломался для приличия, но аппетит и любопытство скоро брали своё. Правда, отказаться от ножа, вилки и накрахмаленной салфетки он был не в силах даже за людоедским столом и посильно просвещал туземцев, так что некоторые из них даже начали мыть руки перед едой.
Сбор разведданных в тех краях был задачей несложной. Требовалось говорить то, что всем и так давно известно, но с таким видом, будто сообщается бог весть какая новость. Все знали, что Максимыч — разведчик, потому что простого журналиста идейными врагами не кормят. Периодически Родина запрашивала Максимыча, насколько надёжен в идейном смысле тот или иной людоед.
— Вождь Чернопуп Первый,— докладывал Максимыч,— является сторонником прогрессивных сил и, как истинный отец нации, желает своему народу одного только счастья.
Собственно, Максимыч при этом нимало не лукавил, поскольку отцом народа Чернопуп был в буквальном смысле, регулярно употребляя лучших женщин племени и не заботясь о контрацептивах, дабы новые граждане унаследовали его добродетели. Насчёт желания счастья всё тоже было точно, поскольку в узком сознании Чернопупа Первого непременным условием народного счастья как раз и было чернопупово вечное правление, а вечного правления он от души желал, так что Максимыч доносил правильно. Все бандиты желают своему и даже вражескому народу одного только счастья, а счастье это полагают в своём беспрепятственном людоедстве. Некоторые людоеды с помощью Максимыча выдумали целую теорию, согласно которой император, вкушая своих подданных, тем самым приобщает их к своей божественной сущности, и максимычева Родина эту теорию горячо одобрила, поскольку и сама пробавлялась понемногу людоедством и называла это зрелым социализмом. Отличительной чертой зрелого социализма являлось, как мы знаем, человеколюбие, а слово «любить», как и слово «ужин», можно трактовать широко. Правители максимычевой Родины так любили людей, в особенности свежезамороженных, отбитых или вяленых, что иной Чернопуп Первый при всей своей черноте смотрел на них с белой завистью.
Немудрено, что Максимыч быстро шёл в гору и, начав свою карьеру в роли скромного информатора при людоедских дворах, скоро возглавил Институт человеколюбия, где готовили новых Максимычей. Причудливые идеологические зигзаги максимычевой Родины нимало его карьере не препятствовали, поскольку главными промыслами её руководителей оставались бандитизм и людоедство. Только если во времена зрелого социализма жертву сжирали с костями и глазами, не особенно церемонясь, то с 1985 года впасть пользовалась ножом и вилкой. Она даже проводила какие-то реформы — что-то насчёт постепенной замены человечины на говядину,— но, поскольку говядины взять было по-прежнему негде, а Запад всё-таки не мог прокормить одну шестую суши своим мясом, пришлось в конце концов возвращаться к привычному родному сырью. Тем более что даже потенциальные жертвы отечественного человеколюбия возмущались обилием импорта. Это унижало их как национальный продукт.
И когда обиженный Запад стал отворачиваться, Максимыч оказался идеальным кандидатом на роль главы правительства. Он долго отнекивался, ссыпаясь на то, что желудок теперь не тот, что он давно вегетарианец, разводит капусту и пишет воспоминания о вкусной и здоровой пище, но невинный Гриша (см. Первую сказку) и гомункулус Гена (см. Вторую сказку) так его уговаривали, что он нехотя согласился. Да и тогдашний руководитель, окончательно испортивший себе желудок на поедании ядовитых приближенных, призвал Максимыча и попросил выручить. Разведчик ещё поморщился и согласился.
Народ был в восторге, поскольку вторым, а временами даже и первым лицом в стране сделался тот замечательный тип престарелого людоеда, который лишнего не съест, но и на подлую либеральную говядину перейти не даст. Максимыч пользовался неограниченным народным доверием и стал даже позволять себе высказывания вроде: «Сограждане, очистите ваши желудки, потому что скоро нам понадобится место для новой порции нашего любимого продукта!». Отдельные сограждане стали совать два пальца в рот, исторгая из себя проклятую говядину и расчищая пространство для свежанины. Сам же Максимыч, в тёплых странах усвоивший привычку к медлительности и лени, проводил дни в эффектных полётах над землёй туда-сюда. Это создавало видимость внешней и внутренней политики одновременно.
С утра новоназначенный премьер садился в самолёт и приказывал пилоту:
— Гони, брат, в Америку!
Пилот стартовал, но на подлёте к Америке Максимыч подзывал его опять:
— Горючки хватит на обратную дорогу?
— Должно.
— Тогда разворачивайся. Нечего нам у них делать. Они не хотят добра прогрессивному человечеству.
На подлёте к Родине Максимыч снова подзывал пилота:
— Горючка есть?
— В воздухе можно дозаправиться…
— Тогда полетели обратно. Всё-таки нехорошо, они звали, а мы как неродные…
Этот маневр с разворотами продолжался до тех пор, пока Максимычу не надоедало. В иной день он проводил совещания с бандитами, которых привлёк к соуправлению страной. Иногда невинный Гриша или ещё какой из приятелей поумнее намекали Максимычу, что он окружил себя сущим бандитьём, но Максимыч, которому к такому окружению было не привыкать, обнимал за плечи своих друзей Кулюка и Маслюка и отвечал злопыхатепям:
— Это истинные друзья добродетели.
А поскольку мы знаем, что обзывать бандитов истинными друзьями добродетели Максимыч был великий мастер, народ ему верил как себе.
Однако случилось так, что глава максимычевой Родины несколько подлечил желудок и почувствовал аппетит. Поначалу он хотел было схарчить самого Максимыча, но тот, как известно, в силу солидности обладал своего рода иммунитетом в этом смысле. Поэтому глава ограничился тем, что Максимыча отправил разводить капусту, а сам, щелкая вставными зубами, шаткой походкой вернулся в кремлёвскую столовую.
Максимыч страшно обиделся. Он только-только почувствовал аппетит, всегда приходящий во время еды. Он, всю жизнь страдавший изжогой от жилистых внутренних врагов Чернопупа Первого, мог наконец вволю поесть белого мяса, бесплатно полетать на самолёте, попировать с бандитами,— но в самый разгар слюноотделения его попросили из-за стола! И это в момент, когда Максимыч совсем уж было добился стабилизации, то есть того состояния, при котором пища не только не чувствует, что её едят, но даже думает, что ест сама! Максимыча уж совсем было полюбили, его белоснежная салфетка сделалась символом моральной чистоты,— нет, такого облома положительно нельзя было простить! И Максимыч удалился на дачу обдумывать мщение.
Случилось так, что в это же самое время на максимычевой Родине формировался новый властный клан, который мечтал вернуть людоедству былой размах. Главной проблемой этого клана было отсутствие идеологии, а поскольку лучше всех обосновывать высший гуманизм человекоедения и пользу бандитизма выучился на Востоке разведчик Максимыч, то лучшего идеологического прикрытия нельзя было и желать. Лазутчики быстренько прокрались на максимычеву дачу с кулинарным буклетом «Новая русская кухня» — и убедили разведчика, что в ближайшее время будет востребована именно их рецептура. Блюда и впрямь были соблазнительные, все из хорошо переработанных максимычевых оппонентов: карамель «Чуба-чубс», «Березовский по-сибирски, в робе», «Реформы замаринованные», «Либералы отбивные», «Филе молодых реформаторов», а вершиной кулинарной фантазии новых максимычевых друзей было фирменное блюдо «Отечество под старым хреном», которое они ему и обещали преподнести к июлю следующего года. Поломавшись для приличия, Максимыч согласился: как мы знаем, ломаться и соглашаться он выучился ещё при дворе Чернопупа Первого.
И скоро по старой своей привычке Максимыч рекламировал классических бандитов: «Голосуйте за нас! Мы единственные, кто желает абсолютного добра и приведёт во власть истинных отцов нации!». Насчёт счастья и отцов повторялся любимый аргумент про Чернопупа, но поскольку лидер нового властного блока от Чернопупа отличался только цветом да ещё страстью к жилищному строительству, то Максимычу не потребовалось даже обновлять лексикон. И всё было бы совсем замечательно, если бы иногда Максимыч не замечал в его глазах хищного блеска… но, слишком веря в свой иммунитет, он это списывал на любовь к себе.
Благополучно приведя к власти свою команду и превратив бандитов в отцов нации, Максимыч совсем было раскрыл рот, чтобы полакомиться обещанным фирменным блюдом, как вдруг обнаружил, что выглядит оно совсем не так, как он предполагал. На тарелке, готовое к употреблению, лежало Отечество, рядом с ним находился он сам, а в опасной близости посверкивали чьи-то зубы.
— Позвольте!— заметил Максимыч.— Мы так не договаривались!
— Что значит — не договаривались?— изумились, в свою очередь, бандиты.— Мы же тебе ясно сказали: «Отечество под старым хреном». Так же не бывает, чтобы Отечество съели, а хрен остался!
— Но я здесь главный!— воскликнул Максимыч.
— Ты-то?— усмехнулись отцы нации и благодетели человечества.
— Да ты знаешь, кто? Ты — ГАРНИР!
Это ошеломляющее откровение так подействовало на Максимыча, что он потерял всякую способность к сопротивлению. И голова его исчезла в пасти главного отца нации прежде, чем в эту голову успела прийти здравая мысль о том, что всякий людоед должен быть готов когда-нибудь сделаться блюдом к чужому столу. Людоеды почему-то всегда забывают об этом. Потому и задумываются о будущем так редко.