Дмитрий Быков + Ирина Лукьянова // «ФАС», №3(12), 27 января 2000 года

Жила-была одна страна, не так чтобы молоденькая, не то чтобы вовсе дряхлая, порядочно-таки затрёпанная своею нелёгкой долей, но на понимающий взгляд, особенно если отмыть и дать отоспаться, очень даже ягодка.

Была у этой страны одна печальная биографическая особенность: ужасно ей не везло на мужиков. Один бил смертным боем, другой опыты ставил со злаками, третий был староват для таких забав и просто забыл про неё, полёживая на печи. С остальными тоже не лучше получалось, хотя все они удерживались в рамках обозначенной парадигмы: битье — опыты — сон на печи.

И вот однажды под Новый год страна думала-думала и решила попросить женишка у Деда Мороза:

«Милый Дедушка Мороз,— коряво написала она натруженной рукой и чуть было не вставила «возьми меня отсюда», однако вовремя вспомнила, что забирать её неоткуда, поскольку сдвинуть её с занимаемой территории многие пытались, но в силу чрезмерных масштабов никто не преуспел.— Очень я со своим благоверным замучилась и прошу тебя забрать его на заслуженный мною отдых. А взамен принеси мне, пожалуйста, на праздник хорошего женишка, а то сватаются всё какие-то…— страна задумалась, с трудом подыскивая синоним для того слова, написанием которого не хотела огорчать дедушку,— …прости Господи».

Отправила письмо и стала ждать у окошка, заодно сердито затыкая ватой свистящие холодом щели, что по-хорошему надо было сделать ещё осенью.

И пришёл Дед Мороз с большим мешком и стал, как зайцев, поочерёдно доставать из мешка женишков, а страна их в той же последовательности отвергать.

— Этот чем тебе нехорош?

— Противный он. Как с утра выгонит на физзарядку, так и ломайся потом весь день. Убери его с глаз моих.

— А этот?

— И этот гадкий. Сам плешивый, а глаза хитрючие. Эдак он у меня сундук с приданым сопрёт, да меня же и засудит!

— Ну вот тебе… от сердца отрываю!

— Тьфу, пропасть! Бойкий, потный, языком бла-бла-бла, руками машет, чисто чёрт из кина! Сувай его обратно!

— Разборчива ты больно, матушка. Глянь, вот тебе мужчинка отменный.

— Да ну тя на фиг, дед. Я ж ни слова не пойму, чего он плетёт: волос кучерявый, и сам весь кудреватый. С ним скандалить никакого моего удовольствия: завсегда в виноватых останусь.

— А этот?

— Смуглый сильно, да ещё в белых портах. А старого ты себе оставь, мне он не нужон. От него на печи только тесно станет.

— Так возьми молодого.

— Ну е-моё, дед! Ты мне ещё грудного предложи, чтоб писался!

— Да ты сама-то знаешь, чего хочешь? Сядь вот да подумай, чем гонять старика: «Принеси, мол, то не знаю что!» А надумаешь позови.

Дед Мороз сердито дохнул на страну холодом, так что у неё аж всё Зауралье свело, и исчез.

И стала страна думать и список составлять. «Во-первых, чтоб был ни молод, ни стар, а в самом расцвете сил. Чтоб ни плешив, ни кудлат, а в меру причёсан. Чтобы водки не пьянствовал и безобразия не нарушал. Чтобы деньги в дом приносил, из дома не уносил, в долг не просил и вообще экономил. Только не за мой счёт. Чтоб обеспечил процветание, а пахать в три пота не гонял. Чтобы с соседями дружил, но тувалет свой чтоб от нашего забора перенесли и впредь на нас хвоста не подымали! Да ещё в амбаре у нас шершни живут, он бы их как-нибудь оттедова… вывел бы напрочь. Со всей строгостью, но погуманнее как-нибудь. Чтобы оркестром не дирижировал и горшков не бил. Но чтобы на печи не лежал, как дырявый валенок, а был, как это, мобильный! Говорит пусть складно, но без выкрутасов. Скромный, но решительный. Главное, дисциплинированный чтоб. И пусть все его слушаются». Тут страна вспомнила, как она ещё молодушкой была, и решительно приписала: «Лучше военный». Потом ясно представила, каково быть офицерской женой, и добавила: «Но не совсем». Посоображав ещё немного, вписала существенное: «Чтоб супружеского долгу не забывал. Но только никакого садо-мазо, прости Господи».

Наверно, надо бы ещё про внешность написать. Умные глазки, чувственные губки, а усов, бород, бровей или, того хуже, бакенбардов не надо. Нет, решила она, это как-то уж очень по-рыночному выходит. И написала: «Обеспечу любовь и поддержку состоятельному нестарому мужчине с серьёзными намерениями без вредных привычек. Желателен жёсткий, немногословный и мобильный».

— Это я запросто,— сказал Дед Мороз и вынул из мешка мобильный телефон.

— Это что?— в ужасе спросила страна.

— Ну ты ж просила! Жёсткий,— в доказательство Дед Мороз постучал телефоном себе по лбу. Немногословный за такие деньги не разговоришься. И мобильный. Чего тебе ещё надобно?

— Я живого просила, состоятельного…— робко прошептала страна.

— В каком смысле состоятельного?— ехидно спросил Дед Мороз.

— Ну в этом… как это…— растерялась страна.

— Типичное То Не Знаю Что,— вздохнул Дед Мороз, ознакомившись со списком.— Ладно, попробую. Только учти: рекламации не принимаются. Восемь лет с ним париться будешь.

И снова пропал, на прощание приморозив ей томскую область.

В Новый год страна сготовила салат, купила в магазине торт «Мечта», нарядила ёлочку и села ожидать, когда Дед Мороз принесёт женишка в подарок. Вместо Деда пришёл старый муж и сказал, что решил исполнить её самое заветное желание («Неужто двухнедельный тур на Гавайи?» — не успела обрадоваться она), а потому подаёт в отставку и уезжает в Святую Землю замаливать первородный грех. Пожелал ей счастья в личной жизни и умчался, прихватив из заветного сундучка дачу и три четверти оклада от иконы «Президент Всея Руси во славе своей».

И тут под ёлочкой что-то зашевелилось. Глянула туда страна — а там сидит небольшой мужичок, причёсанный на проборчик, и смотрит умными глазками.

— Ты кто?— удивилась она.

— Я твой суженый-ряженый,— просто отвечал он.— Я твоё счастье, твой избранник, твоё То Не Знаю Что, прибыл для исполнения обязанностей законного мужа согласно распоряжению от тридцать первого декабря сего года!

— Дед, а Дед!— воззвала страна.— А чегой-то он такой невзрачный?

— Получите согласно перечню!— сказал Дед Мороз, выражая лицом злорадство.

— Сговорились вы, что ли?— возмутилась страна и неожиданно заметила, что избранник давно вылез из-под ёлки и приступил к осмотру печи.

Не низок не высок, не лыс не кучеряв, скромный, но решительный, на печи не лежит, горшков не бьёт, дирижированью не обучен, вредных привычек не имеет… пока…

— А чего говорит так странно?— спросила она, с опаской поглядывая на избранника, выходящего из чулана.

— Как просила, так и говорит. Все строго по списку: военный, но не совсем, намерения серьёзней некуда, безобразия твоего не нарушит. Усов нет.

Суженый тем временем скрылся за дверью, и вскоре раздались его быстрые шаги по кровле и в подполе одновременно.

— А чего он все время шастает?— растерялась страна.

— Мобильный,— состроил рожу Дед Мороз.

Снаружи раздался непонятный шум, Страна выглянула за дверь и увидела, как избранник с грустной сосредоточенностью откручивает хвосты соседям, истошно вопящим о правах человека. На месте амбара с шершнями чернела горка выжженной земли.

Две недели, вплоть до Старого Нового года, разборчивая невеста вопрошала Деда, что это за подарочек он ей преподнёс. Даёт ей, например, суженый денег («Как просила», замечает Дед) и тут же забирает их («Обеспечивает процветание», комментирует вредный старик). Сажает детишек играть в монопольку («Укрепляет госсектор», говорит Дед), а потом отнимает все фишки («Не допускает передела собственности», гордо извещает Мороз). То скажет ей, что так её правая рука хотела, то голова, то сердце. То левая нога.

— Да что же это он делает такое непонятное?— удивилась страна, глядя, как суженый продолжает ежедневно ходить к соседям, приглашая их в гости, гладя по головам и попутно пребольно ущипывая за бока.

— Соответствует твоим чаяньям!— пояснил Дед с ухмылкой.— Говорил же, сперва сообрази, чего ты хочешь. Хотела Не Знаю Что получила Не Знаю Что. Теперь сама разбирайся, а моё время вышло.

Чихнув напоследок гриппом, отчего у страны тут же заложило весь екатеринбург, Дед Мороз исчез окончательно.

Стоило ему пропасть из поля зрения страны, как её прежние женихи заметно активизировались и принялись выстраиваться под суженого: некоторые подлаживались, иные прогибались, а иные и просто ложились под него.

— Э, э!— осадила их страна.— Вы, кажись, посягаете на мои супружеские права!

— Что делать, матушка!— пояснил один из женихов, самый бойкий.— Сначала он нас, а потом, даст Бог, с его милостивого соизволения и мы тебя понемножку!

— Не подряжалась я так-то, чтоб вы сперва друг с другом, как нехристи, а потом меня всемером!— роптала страна, глядя на эти игрища.

— Да не сладить ему одному-то,— говорили женихи, а сами знай покряхтывали.— Ты ж хотела консолидации? Вот тебе и консолидация: вишь, какую мы летку-енку танцуем!

И впрямь, вся компания выстроилась в колонну, сзади встал суженый и колонна мигом подравнялась, как бы насаженная на шампур. В стороне остался только кудреватый, мудреватый, который кричал, что один главный суженый на страну это недемократично.

— А ты бы как хотел?— спрашивала страна с недоверием.

— Демократично это когда правоцентристская коалиция во главе со мною,— с достоинством пояснил кудреватый.

— Это что ж за коалиция?— изумилась страна.

— Я, лысый и писающийся.

— Ну, милай,— отвернулась от него страна.— сам давай совокупляйся со своими правоцентристами. Я ж тебе не Штирлиц, чтоб любить только стариков и детей.

Суженый тем временем выполнял супружеские обязанности всё активнее, но понимал их довольно своеобразно. Во-первых, он неутомимо лазил по всей стране, заставляя её непрерывно почёсываться и хихикать от щекотки. Во-вторых, он непрерывно и очень сильно хлопал её по разным местам, утверждая, что обнаружил в складках затаившегося шершня. Главное же, своими прозрачными бесцветными глазками он успел до такой степени обворожить всех чад и домочадцев страны, что они дружным хором жужжали ей в оба уха: «Дайся ему, дайся ему!».

— Подождите, я ещё не выбрала!— оправдывалась страна.

— Выбери досрочно, не то у него рейтинг упадёт!

— Что упадёт?

— Что, что! Будто не знаешь! На что он тебе нужен с упавшим рейтингом, ты ж хотела состоятельного! Может, тебе этих хочется? Так у них рейтинги давно висят, по три процента осталось, а у него пятьдесят пять с копейками!

— Столько не бывает!— ужасалась страна,— Мамочки, как же я с ним буду!

— Ничего, милая,— утешали родственники,— усатого тридцать лет терпела, а у него за сто зашкаливал, до сих пор, чай, все болит…

— Так ведь я ж при нём в сплошную дыру превратилась!— с ужасом вспоминала страна.

— Зато боялись тебя все!

— Ну ладно, ладно… Но он мог бы хоть программу свою изложить!

— Обломись!— скомандовал в эту самую секунду суженый, и хотя команда относилась к очередному шершню, страна её сочла за экономическую программу.

«Ну-к что ж, ничаво,— подумавши, рассудила она.— Не хужей всякой другой. Коротко, ясно, непонятно что ещё нужно от экономической программы?». Тем более что у предшествующего суженого программа была почти такая же лаконичная, но менее приятная: «Перебьёсся!». Так и перебивалась восемь лет с хлеба на квас, с петли на удавку.

Между тем приближался день свадьбы, когда страна должна была заявить об окончательном выборе. Со дня помолвки прошло три месяца, за каковое время суженый успел обползать её всю, в особенно горячих точках побывав даже не по одному разу, но к главным обязанностям не приступал, блюдя законы. Только рейтинг показывал издали то ли обнадёживал, то ли грозился.

— Ты бы хоть, голубчик, порассказал мне, что делать-то будешь со мной,— спрашивала страна, с трудом отыскивая суженого в своих складках. Он уже помнил все её трещинки.

— Я, мать, борьбой занимался,— отвечал суженый.— Все как есть важные точки на теле знаю, и даже точку джи. Слыхала про точку джи?

— От неё, говорят, самый кайф,— мечтательно вздыхала страна.— А где ж она?

— Вот и увидишь,— немногословно отвечал суженый и снова нырял в очередную складку, где обвораживал холодными глазками недоверчивых поначалу жителей.

Свадьбу справили пышно, суженый, ставший наконец новобрачным, поблагодарил гостей, свернул обед («Не люблю церемоний»), мягко выпроводил иностранных гостей и пояснил, что ему не терпится остаться с молодой женой.

— Диктатура,— в один голос, но на всякий случай не очень громко сказали кудреватый, писающийся и лысый.

Но новобрачный расслышал.

— О диктатуре,— сказал он очень ровным голосом,— больше всего говорят те, кто на самом деле мечтает о собственной диктатуре. Усвоили? Не слышу!

Впрочем, и слышать особо было нечего, потому что из правоцентристской коалиции донеслось характерное журчание, а это означало, что они всё поняли. Новобрачные удалились в покои.

…31 декабря того же года Дед Мороз, как водится, прибыл на территорию страны.

— Ну, что скажешь, матушка, как тебе с новым мужем?— спросил Дед, удивляясь, что его никто не встречает. Холод стоял в стране, над которой голубело ледянистое небо цвета глазок суженого. Народишко шевелился вяло, и даже пылкая оппозиция помалкивала. Всё было как-то замедленно и ровно, словно погрузилось в ледянистый кисель.

— Хорошо ль тебе, спрашиваю?!— воскликнул Дед, поражаясь такому равнодушию.

— Что воля… что неволя… всё одно,— донеслось из алькова. Это в полусне бормотала страна.

— Ахти, да как же он это сделал?!— вопросил Мороз.— Такая всегда оживлённая была, до буйства доходило!

— Точка джи,— отвечала страна из полузабытья.— И так мне, дедушка, хорошо стало… прямо как никогда…

— Что за точка?— недоверчиво осведомился Дед.

— А вот я тебе сейчас покажу,— послышался ровный голос, и Дед Мороз почувствовал не очень сильное, но уверенное нажатие не совсем даже понятно куда. Как бы то ни было, он ощутил небывалое спокойствие и безразличие. стойкое нежелание шевелиться и жажду покоряться. Вся его прежняя суетливая жизнь, полная раздачи подарков и беготни по бедным семьям, лазанья по каминным трубам и исполнения идиотских желаний, представилась ему напрасной и утомительной. Ему захотелось лежать в сугробе, с полною инертностью относясь к тому, что с ним сейчас сделают. Он почувствовал даже некоторое сокращение своих мыслительных способностей, да и зачем ему было думать в этом необычайно приятном состоянии? Сила воли у него тоже начисто атрофировалась, и он начал было заученно произносить «Что воля… что неволя… всё одно…», но вспомнил о миллионах ожидающих его малюток, стряхнул с себя оцепенение и трезвым взглядом оглядел страну. Он ещё много кому и много чего был должен, а она, кроме денег, никому и ничего.

— Понравилось?— спросил суженый.

— Ничего, приятно,— рассеянно отвечал Дед Мороз.— И надолго с ней такое?

— Как получится,— пожал плечами суженый.

— Есть, пить не просит?

— Да зачем ей теперь есть. Она видит, что я бегаю, ну и сыта. Ты ступай, Дед, ступай. Тебе же меньше беспокойства. Она тебя теперь в ближайшие восемь лет ни о чём не попросит.

— А… ну-ну,— не очень уверенно сказал Дед Мороз и сначала медленно, а потом всё быстрее понёсся в свою Лапландию, где долго ещё отогревался горячим чаем.

А страна в своём полусне почти ничего и не заметила:

— Энто ктой-то приходил?

— Новый год приходил, спи,— отвечал муж.

— А чего ему надо?

— Ничего не надо, пришёл и ушёл. Нечего ему тут делать.

— Энто правильно,— сонно сказала страна.— Как у нас там, всё в порядке?

— Всё штатно,— лаконично ответил муж.

— Ну и хорошо,— с трудом проговорила страна.— Теперь вообще всё хорошо, давно бы так. И чего я, дура, страдала?

Сходила под себя, повернулась на другой бок и продолжила поступательное движение по своему особому пути.