Дмитрий Быков // «ФАС», №7(16), 24 февраля 2000 года

Давным-давно в Нижнем Новом Городе жил прилежный и скромный юноша, который, невзирая на все свои добродетели, оставался пасынком для Родины. Злая Родина и к сынам-то своим бывала не особенно любезна, а чернявые и кучерявые пасынки вообще не могли в ней рассчитывать ни на что хорошее. Заставить их выгребать золу или, допустим, грузить тяжести она, конечно, не могла, потому что это не удавалось ещё никому в природе. Она отыгрывалась на том, что обламывала им карьеру, неохотно пускала за границу, всё время покрикивала, поругивала и держала в чёрном теле.

Таким пасынком Отечества ощущал себя и юный Боря, в котором дремали силы необъятные. Всем сердцем жаждал он весёлой и красивой жизни, но мог рассчитывать лишь на роль скромного физика в провинциальном институте. Только дома, у трескучего камелька, мог кучерявый Боря в одиночестве репетировать свои грядущие триумфы. В то время, как его полуродные братья сплошь и рядом шли в политику или затевали собственный бизнес, в то время, как мать была к ним любезна и снисходительна,— золушка Боря одинокими вечерами у очага проживал свою роскошную карьеру в мечтах.

— Сограждане!— обращался он к прогоревшим угольям.— Отчего вы ездите на лошадях? Это дорого и непатриотично! Не честнее ли будет пересесть на деревянные палочки?— Боря говорил так оттого, что у него не было денег на лошадь.— Когда скачешь на палочке, меньше раздражаешь простолюдина, у которого нет денег ни на какой личный транспорт. Палочка не ест травы, не пускает ветров, не ржёт в неподходящий момент. На палочке никого не задавишь. Eh bien, mes enfants! (то есть: ну же, ребятки!).

— А то вот ещё есть идея,— говорил Боря после паузы, подбоченясь перед угольным мешком.— Все говорят: шахтёры, шахтёры… Бастуют, бастуют… Добывают уголь, которым я топлю этот убогий камин, и вечно недовольны тем, что у них нет денег. Господи, ну зачем им добывать этот нерентабельный уголь, когда можно пересесть на личную корову и заняться частным извозом! Кажется, государство могло бы для такого случая выделить каждому по корове: хочешь — паси, хочешь — паши, хочешь — разъезжай! (По незнакомству с сельским хозяйством Боря искренне полагал, что коровы служат крестьянину и для дойки, и для разъездов, и для пахоты).

— Или ещё,— говорил он после паузы, подбрасывая в огонь новую порцию угля.— Как-то скучно мы живём в нашем Нижнем Новом Городе. Какой-то он хоть и новый, но безнадёжно нижний. Вот ежели бы к нам в гости приехал Ричард Гир, Никита Михалков, а то и, чем чёрт не шутит, сама Маргарет Тэтчер! Я совершенно убеждён, что любое место, где появятся эти замечательные люди, немедленно процветёт само собою! И смотрите сами, сколько было бы преимуществ,— убеждал он скромную утварь, стоявшую на камине.— Во-первых, народу развлечение. Народ тут же позабыл бы о своих горестях и, открывши рот, наблюдал бы за иноземными гостями. А во-вторых, мы могли бы много заработать в качестве центра отечественного туризма! Смотрите, сограждане, вот поручень, за который держался мистер Гир. Вот дерево, под которым сидела миссис Тэтчер. Вот стерляжья уха, которую съел Никита Михалков…

— А если бы они сделали меня градоначальником!— восклицал Боря в совершенной уже эйфории, раскрасневшись от каминного тепла.— О, какой демократичный, простой и вместе с тем изобретательный градоначальник был бы в нашем городе! Клянусь, горожане не скучали бы ни минуты. Все губернаторы скачут на лошадях, а я летал бы на воздушном шаре. Все губернаторы играют в трик-трак и вист, а я играл бы в теннис и футбол. Все ходят в скучных брюках, а я… я ходил бы в белых штанах!— и Боря расхохотался собственной шутке, вообразив себя в таких штанах на дипломатическом приёме.— Все губернаторы заняты скучными и, в сущности, никому не нужными делами, а я посвятил бы свою жизнь тому, чтобы развлекать и забавлять народ! Какая ещё нужна экономическая программа? Ведь когда у людей есть зрелища, они не захотят никакого хлеба! Город процветёт, а там, глядишь, и страна захочет повторить Ново-нижне-городской эксперимент, который только в том и будет заключаться, чтобы вместо еды угощать народ непрерывной потехой!— и Боря радостно закружился перед камином, воображая себя на балу удачи, где отплясывали в этот миг его более удачливые братья.

Случилось так, что в этот самый миг над Нижним Новым Городом пролетала добрая фея, которую по странному совпадению тоже звали Борис. Фея Борис увидела дым коромыслом, поднимавшийся из уютного домика, и услышала радостные повизгивания, доносившиеся оттуда. Подлетев к окну, она увидела опрятную обстановку, полки с хорошими книжками, пылающий камин — а среди всего этого кроткого благолепия кружился, тиская воображаемую партнёршу, резвый отрок с большими мечтательными глазами. Борис преисполнилась сочувствия и умиления. Внезапный порыв ветра распахнул дверь, и добрая фея влетела в скромное жилище.

— Отчего ты не на балу, юноша?— спросила она участливо.— Все сыновья твоей Родины уже пустились во все тяжкие, и даже друг твоего детства, вернувшийся из несправедливого заточения, собирается открыть свою фирму. А ты сам с собою танцуешь у камина и повизгиваешь. Чего тебе нужно? Я, может быть, сумею помочь.

— Кто ты?— с любопытством, но без испуга (что с одобрением отметила фея) спросил резвый мальчик.

— Я твоя крестная,— отвечала фея.— Меня тоже зовут Борис, и я решила тебе помочь.

— Да много ли ты можешь?— с недоверием поинтересовался мальчик.

— Кое-что могу,— скромно отвечала Борис.— Недавно вот из одного государства сделала пятнадцать, и всё с помощью трёх волшебных бутылок. Танк превратила в символ демократии. Из президента сверхдержавы сделала президента заштатного фонда, причём с минимумом охраны. Теперь работаю над тем, чтобы нашу скучную и заснеженную сверхдержаву превратить в Верхнюю Вольту, только с ракетами. Слыхал про Верхнюю Вольту?

— Ещё бы,— мечтательно улыбнулся золушка Боря.— Там тепло… Все белые люди ходят в белых штанах…

— Во-во,— кивнула Борис.— Фрукты сами растут, овощи… слоны… А представляешь, если ещё и с ракетами?! Только вот не знаю, каким путём туда идти. Одни говорят — шведским, другие — аргентинским, третьи — китайским… Ну, шведским в Верхнюю Вольту точно не дойдёшь, географию-то я покуда помню. И вообще, мне кажется, у нас свой путь. И ты на этом пути мой первый помощник. Как тебе такая перспектива?

— Да знаешь, сколько у меня идей!— восхитился Боря и тут же изложил фее свою программу.

— Ничего,— задумчиво сказала фея Борис,— ничего, масштабно… Так чего ж медлить — молодым везде у нас дорога! Сейчас я этот твой домик превращу в роскошный особняк, этих мышей — в личную охрану, палку — в лошадь, тыкву — в карету, а тебя — в губернатора Нижнего Нового Города с перспективой служебного роста на федеральном уровне.

И точно: палка заржала и забилась, в тыкве обозначились окошки с занавесками, мыши окрасились в камуфляжный цвет, встали на задние лапки и увеличились до богатырских размеров, убогая керосинка взлетела к потолку и обернулась хрустальной люстрой, а заплатанные штаны Бори обновились и побелели. Перед феей стоял рослый красавец, изумлённо поводящий вокруг маслиновыми глазами.

— Но помни,— прогремела фея, уже стоя на пороге.— Всем этим великолепием ты сможешь пользоваться только до тех пор, пока я нахожусь у власти! Как только я уйду в отставку и на моё место заступит моя преемница, всё, сам понимаешь, вернётся в свой прежний вид! Помни об этом, не то потеряешь штаны!— И, лукаво улыбнувшись, фея полетела дальше. У неё было много дел на просторах будущей Верхней Вольты.

Боря, не привыкший упускать момент, в душе, конечно, не поверил, что благодеяний феи-крестной хватит надолго. Он никак не предполагал, что в последующие девять лет будет одним из первых лиц государства, а потому стал чудить немедленно, словно проверяя, всё ли ему теперь можно. Для начала он выписал в Нижний город известного мудреца, который прославился мудрёным планом спасения Отечества, расписанным по дням. План состоял из трёх этапов. Первый, «Сто дней после детства», обеспечивал постепенный переход к рынку. Второй, «Девять с половиной недель», обозначал период бурного, экстатического слияния власти с финансовым капиталом. Наконец, третий период назывался «Тысяча и одна ночь» и должен был положить начало эре всеобщего процветания. Центральная власть от этой программы отказалась, найдя, что она рассчитана на слишком долгий срок, а потому предпочтительнее будет осуществить программу «Сто дней до приказа». Боря же принял опального экономиста, поинтересовавшись, правда, нельзя ли сразу перейти к тысяче и одной ночи, но мудрец сказал, что никак. Перевалив на него экономику и благоразумно устранившись из этой темной сферы, Боря принялся чудить по полной своей программе.

Он делал всё, как обещал: летал на воздушном шаре и публично водил машину, кормил Никиту Михалкова ухой и целовался с Маргарет Тэтчер, дегустировал местные водки и играл в городки. Дня не проходило без новой его эскапады, и народ совершенно забыл, что у него есть желудок. Несколько раз добрая фея Борис посетила крестника и поразилась успехам вверенного ему города. Один раз, увидев на площади ликующую толпу, добрая фея спросила горожанина:

— Скажи, добрый ремесленник, чем сейчас занят ваш градоначальник?

— Отвяжись, не мешай,— отмахнулся ремесленник.— Видишь канат над площадью?

— Ну!

— Так вот он на канате и пляшет. С шестом в руках и с бабой на плечах.

Фея Борис одобрительно кивнула и утвердилась в мысли, что не зря остановила свой взор на храбром юноше. Через год губернатор Нижнего города получил приглашение в Москву — его звали на пост Второго Министра, и там-то он развернулся по-настоящему.

Он приехал на день рождения знаменитой дамы полусвета и заявил, что та сожительствует со своим любимым пуделем только потому, что этот пудель напоминает его, Борю. В доказательство он бросился на четыре лапы, залаял и облизал хозяйку, нашедшую такое поздравление даже забавным. Когда шахтёры в очередной раз забастовали и перестали пропускать поезда, усевшись на рельсы, он приехал к ним в гости и предложил каждому принять от государства по автомобилю, чтобы перестать добывать нерентабельный уголь и зарабатывать частным извозом. Желающим он обещал вместо автомобиля трактор. Правда, Боря не учёл, что в тех краях частный извоз имеет смысл лишь для тех, кто работает в шахте,— больше там ездить незачем и некуда, кругом степь,— но идея настолько его захватила, что присутствующие, пленившись его видом, тут же ушли с рельсов. Наконец, осуществил Боря и главную свою мечту: всем владельцам арабских скакунов принудительно раздал палочки для верховой езды. А поскольку скакуны были арабские, а палочки отечественные, эта акция вполне сошла за поддержку отечественного производителя. Сам Боря с палочки практически не слезал. Надо ли говорить, что не снимал он и белых штанов, в которых ел, пил, спал и встречал иностранные делегации.

Коллеги Борю очень любили. Больше всего он нравился рыжему и хитрому Толе, который так часто появлялся с Борей рядом, что их называли не иначе как молодыми реформаторами. Это словцо прижилось в народе: увидев парочку тараканов — чёрненького с рыженьким, только очень далёкий от политики поселянин не прихлопывал их с радостным покряком: «Эх, и реформаторов развелось!» Распределение ролей между Толей и Борей было нехитрое: Толя рулил государственной политикой, осуществлял программу перехода к рынку «Сорок лет», разработанную в своё время ещё Моисеем, а на досуге писал любовные романы, гонорары за которые перечислял детям. А Боря ездил по стране, сверкал штанами, плясал, пел и произносил речи, опубликовал даже автобиографическую сказку «Сандрильона из провинции» — и был счастлив, как только может быть счастлива Золушка в расцвете лет и на вершине счастия.

Его звёздной карьеры не прервал даже крах экономической программы его земляка и друга Головастика, который совсем было осуществил проект под названием «И дольше века длится день»: в этот день действительно случилось столько всего, что впору было иному веку. Взрывной волной, которую подняли сотни лопнувших банков, золушку Борю вышвырнуло-таки из правительства, но и вне его он продолжал успешное партийное строительство, колесил по Родине, пел, плясал и вербовал сторонников в свою партию, так что партия эта на парламентских выборах почётно оказалась четвертой, обогнав даже мудреца с его тысячью и одной ночью. Он, правда, безнадёжно застрял на стадии девяти с половиной недель, в каковой фазе и пребывали все жители Нижнего Нового Города.

Но ничто не вечно, и добрая фея Борис в канун новогоднего праздника торжественно объявила о своей отставке. С первого января будущего года это была простая и добрая женщина, вяжущая носки, любительница покушать и даже пропустить стаканчик-другой, но без каких-либо магических способностей. С последним ударом курантов золушка Боря, праздновавший канун нового тысячелетия в кругу друзей, ничего не почувствовал, но аура обаяния, окружавшая его, исчезла. Это снова был простой нижнегородской мальчик, поскольку за десять неполных лет вращения во власти он ничуть не изменился. Друзья смотрели на него сочувственно, но сказать правду боялись.

И когда в начале февраля наступившего года Боря отважился выставить свою кандидатуру на пост вице-спикера Думы, появление его на трибуне было встречено свистом и шиканьем, а те, кто ещё полгода назад собирался голосовать за него, кричали «Долой!» даже громче других. Никто не мог взять в толк, что вся страна находила в этом скромном кучерявом юноше, у которого от былого величия только и осталось что белые штаны.

И Боря, не в силах вынести своего позора, выбежал из зала заседаний, как Золушка с бала,— и подобно Золушке обронил на ступеньках свои белые штаны, которые были ему больше не нужны. Следом за ним бежали две ручные мыши, почему-то в камуфляже.

Случилось так, что за происшедшим наблюдал по телевизору некий Принц, которого назначили исполнять обязанности короля до вступления в зрелые года. По наступлении зрелости он должен был официально короноваться, но и теперь уже ясно сознавал, что с такой страной и тем более таким парламентом без кого-нибудь в белых штанах ему не обойтись никак.

Страна устала воевать, а больше самоутверждаться ей было не на чем. Страна не могла содержать армию. Война затягивалась. Парламент состоял из глупых и послушных, причём часто эти качества сочетались в одном парламентарии. Удержать власть в таких условиях без какого-нибудь мощного отвлекающего момента было немыслимо. Кто-то должен был петь, плясать, ездить и говорить глупости. Но кто? Принц не успел разглядеть лица этого человека.

— Немедленно найдите мне его!— воскликнул он, и тысяча вернейших челядинцев, подхватив белые штаны, кинулась примерять их на всех парламентариев.

Но один был худ, а другой толст, у одного ноги были коротки, а с другого не снимались приросшие за годы службы хромовые офицерские сапоги. Словом, никому не подошли роковые штаны, и Принц совсем было отчаялся найти спасителя, как вдруг справа от парламентской трибуны заметил скромного молодого человека, стыдливо прикрывающегося портфелем.

— Это он! он! Штаны на него!— воскликнул Принц, и как Боря ни сопротивлялся, его заставили-таки примерить злосчастную одежду. Штаны сидели как влитые.

— Вот тот, кто мне нужен!— воскликнул Принц.— Продолжай в том же духе, прекрасный отрок, а мы покамест продолжим дело феи Бориса! Ступай на трибуну и покажи своё искусство, а мы покамест убедим верный наш парламент ассигновать на армию ещё полказны…

Боря почувствовал, как к нему возвращается радость жизни. Его палочка заржала и забилась, уздечка натянулась, верные мыши встали на задние лапки и испустили боевой клич.

— Вот и правильно!— воскликнул Боря.— Не то б вам пришлось голосовать за меня всю оставшуюся жизнь… Его слова потонули в хохоте и аплодисментах. Страна узнала своего героя.