Дмитрий Быков // «ФАС», №8(17), 2 марта 2000 года
новые русские сказкиДорога Славы, или Превращение
из Кафки
Эта история непременно вошла бы во все медицинские справочники, в сборники «Удивительное рядом», а то и в книгу рекордов Гиннесса, если бы только получила широкую огласку. Но, во-первых, рассказать о ней во всеуслышание — значило бы выставить на посмешище слишком многих известных и достойных людей, введённых в заблуждение и соблазн режиссёром Г. А во-вторых, всё равно никто не поверит. Только матери, желая напугать непослушных детей, рассказывают им эту глубоко правдивую историю в пример и поучение, дабы отпрыски не пошли страшной дорогой Славы.
А было так. Для одного скромного, любимого народом режиссёра время неожиданно пошло вспять. Все люди движутся, если можно так выразиться, в общем направлении — отсюда туда, из прошлого в будущее. Слава Г., проснувшись, неожиданно ощутил, что движется обратно. То есть он, скорее всего, и не почувствовал ничего особенного. Но время его уже безостановочно тикало задом наперёд. Эта болезнь, к слову сказать, поражала в той стране довольно многих — деградация их была необратима и очевидна. Но случай Г. принадлежит к самым стремительным.
Кто был в этом виноват? Злое колдовство, порча, дурной глаз? Или наш герой просто достиг своего потолка и начал обратное движение? Или, чем чёрт не шутит, сама природа в его лице достигла совершенства и, убедившись, что выше головы не прыгнет, смущённо повернула назад? Или, что всего вероятнее, упомянутая природа, создав режиссёра Г., заглянула в такие бездны, что стала потихоньку отползать? Но как бы то ни было, история для Станислава стала раскручиваться обратно с чудовищной скоростью. Режиссёр Г. стал проживать в своём сознании все исторические эпохи, только в обратном порядке.
Для начала он затосковал по середине восьмидесятых, когда все одновременно увидели, как они живут, ужаснулись этому и схватились коллективным порывом к переустройству. Результатом этой тоски и порыва стала эпическая фреска «Так низзя!», выдержанная в лучших традициях незабываемого восемьдесят шестого, хотя и снятая четыре года спустя. Эпичность заключалась в том, что режиссёр с микрофоном подходил к разным людям, сидевшим кто в навозе, кто в Кремле, кто в «Мерседесе», и всем задавал единственный вопрос: «Так — можно?» — «Так низзя!» — отвечали все как один с чувством горячего отвращения.
Эта фраза сделалась в известном смысле символом эпохи. Более того: многие кинематографисты, ознакомившись с шедевром коллеги, с негодованием бормотали: «Так низзя!» — и только потом в ужасе ловили себя на том, что, в сущности, цитируют Славу Г. Никакого выхода из создавшегося положения режиссёр, естественно, не предлагал. Его дело было констатировать, а не указывать путь к спасению.
Пройдя кратковременный этап ностальгии по социализму, когда по крайней мере существовали закон, порядок и поддержка культуры со стороны властей, Слава Г. в одно прекрасное утро поймал себя на том, что ему хочется писать через слово «режиссёр» через «ять», в конце некоторых слов ставить твёрдый знак, к некоторым словам добавлять слово-ерс, обращаться к присутствующим «милстисдарь», а нерадивых ассистентов пороть на конюшне. Объяснялось это очень просто: дело дошло до царской России, которая представилась Станиславу Г. средоточием всех добродетелей. Он тут же запустился с очередной фреской, выдержанной в сусально-верноподданнических тонах.
Его историческое полотно «Были когда-то и мы рысаками» впору было подносить Александру III в день его тезоименинства, да Слава и делал картину явно с таким расчётом, чтобы она понравилась дому Романовых: на его внутренних часах был в то время 1913 год, когда Россия экспортировала столько зерна, что при желании могла бы накормить им всех своих голодных — если, конечно, это когда-нибудь пришло бы ей на ум. В фильме режиссёр присягал на верность монархии и благонамеренно утверждал, что это наиболее органичный для России государственный строй. Успех на сей раз был значительно меньше — но Г. это уже не волновало.
Время его необратимо неслось вспять, к галантной эпохе дворцовых переворотов и паутинных заговоров. Заговоры были повсюду, и Слава кинулся разоблачать их с пылом истинного проповедника. К тому же в восемнадцатом веке, как известно, не было кинематографа, и новое масштабное полотно Славы, подлине превышающее оба предыдущих, относилось уже к докинематографической эпохе. Это была жаркая, дышащая гневом смесь исповеди, проповеди и отповеди с элементами заповеди.
Враги России кишели вокруг Г. и строили ему рожи, козни, куры. Вот Г. подходит к зданию нового банка. Охрана, естественно, интересуется, кто он такой и что тут делает. «Это неспроста!— кричал Г. в кадр.— Не станет честный человек прятаться от народного режиссёра!» Вот народный режиссёр едет на границу с Китаем и видит, что туда наши грузовики идут с товаром, а обратно возвращаются порожняком. «Мы им — всё, а что они нам взамен?» — с ужасом вопрошал режиссёр, и это означало, что какая-то часть его сознания спустилась по социальной лестнице уже в те времена, где не знали никаких форм купли-продажи, кроме натурального обмена. Г. на полном серьёзе был убеждён, что если мы им — горшки и тапочки, так и они нам должны полный грузовик ласточкиных гнёзд или шёлковых халатов. Что касается онтогенеза, то есть личного развития, в этом смысле мастер пребывал уже в том состоянии, когда ребёнок, обиженный на весь свет, винит взрослых за то, что всё лето стоит такая паршивая погода.
Спустя каких-то три года от начала процесса Станислав спустился по эволюционной лестнице так низко, что возглавил думскую борьбу с порнографией. К тому времени он был уже депутатом со стажем — в тех краях при первых признаках деградации человека принято было помещать в заповедник под названием Государственная Дума, чтобы там, среди себе подобных, он никому не мешал, а заодно отводил душу. Была, например, в Думе группа фанатиков, застрявших на уровне первобытно-общинного строя,— их называли коммунистической фракцией. К ним-то и прибился Станислав Г., когда задумал сразиться с эротикой не на жизнь, а на смерть. Это означало, что в его больном, неумолимо сужающемся сознании настали времена инквизиции.
Слава Г. хотел пыток и ничего не мог с собой сделать. Начав с довольно скромного запрета на изображение известных телодвижений, он договорился до насильственного прекращения эротических изданий, а под конец — до утверждения, что паранджа, ей-ей, была не худшим способом соблюсти общественные нравы. Это означало, что для Славы наступил мрачный одиннадцатый век.
— А кто будет нарушать, надо отрывать!— восклицал он с думской трибуны.
— Что отрывать?— переспрашивали недодеградировавшие, задержавшиеся на уровне просвещенного осьмнадцатого века.
— Что болтается, то и отрывать!— кричали коммунисты дружным хором.— Церемониться тут с ими! Отвлекают только от пролетарского дела!
Воодушевлённые депутаты стали для начала отрывать кресты и галстуки, потом перешли на волосы, и Бог весть, чем бы все это кончилось, если бы их не отвлекли на борьбу с коррупцией.
Оторвать греховную плоть в реальности режиссёру не довелось, но в своей новой широкомасштабной фреске «Старый стрелец» он воскрешал сцены из мрачного быта викингов и готов — на внутренних его часах был теперь шестой век, в котором законов не знали и с оппонентами не церемонились. Герой его нового фильма не вступал более в дискуссии с идейными врагами, а прямо и недвусмысленно стрелял по ним в лучших традициях Нибелунгов. Дряхлый мститель с верным ружьём таился на чердаке и отстреливал молодым похотливым самцам то самое, что отвлекало их от пролетарского дела. Правда, вместо того, чтобы пополнить ряды пролетариев, похотливые юнцы жалобно катались по земле, держась за низ живота, и несколько раз в кадре слышался сардонический смех режиссёра: по причине безденежья звук писали сразу, и Станислав Г. не в силах был унять эмоций.
Меж тем темпы его обратной эволюции нарастали с каждым днём. Вскоре и друзья-коммунисты, с которыми Станислав Г. выезжал на совместные празднества, прыгал через костры и играл в русскую народную игру бильярд, показались ему недостаточно пещерными. Они всё-таки задержались на уровне общины, придерживались элементарных этических норм и имели понятие о здравом смысле. Было у них даже подобие стыда: они обвиняли власть в плохой погоде, но не ставили ей в вину смену дня и ночи. Станиславу Г., чей рассудок находился теперь на уровне половозрелого синантропа, подходила другая компания, к которой он и перебежал.
Как раз в то время в Государственной Думе народился новый блок, основу которого составляли депутаты, находящиеся на дочеловеческих стадиях развития. Человеческие законы вроде ответственности, чести и уважения к чужому праву на существование тут не действовали в принципе. В блок поспешили сплотиться несколько гиен, пара шакалов, один чрезвычайно самолюбивый бобёр в человеческом облике, а также все, кого в связи с деградацией выгнали из верховной администрации. Туда, чуя необратимое расчеловечивание собственной натуры, устремился и Станислав Г.: здесь он чувствовал себя, что называется, в своей стае.
Естественно, все участники блока сохраняли человеческий облик, что сильно затрудняло их распознавание. Между тем в силу своей животной природы они уже не были способны внятно сформулировать собственную программу и могли только, как стая гончих, облаивать добычу и рвать её на куски. Им и в голову не приходило, что они могут кому-то не нравиться, и это типично животное заблуждение приводило их к беспрерывным ссорам и судам с прессой. Они подавали в суд на всех, кто смел утверждать, что блок ОВР не является венцом творения. Расшифровка названия ОВР была предельно проста: Объединение Высшего Разума. Никто из животных, как известно, не допускает мысли о том, что возможен какой-то высший разум, кроме их собственного.
Вместе со своими новыми друзьями Г. одичал окончательно, перестал следить за собой, иной раз в публичной дискуссии принимался неостановимо визжать и лаять, а на внутренних его часах был теперь мрачный час до начала истории. В его сознании динозавры грызлись с брахиозаврами, диплодоки валили километровые деревья, летали зубастые звероящеры, и человеку в этом мире больше не было места.
Понимая, что подобное вышибается подобным, правительство страны набрало по окраинным губерниям представителей власти, которые остановились на уровне медведей — животных грубых, яростных, но по-своему последовательных и страшно падких на сладкое. С помощью последних запасов мёда, которые ещё оставались в государственной казне, на блок Высшего Разума натравили блок медведей — и медведи в человеческом облике с рёвом кинулись на гиен, шакалов и Станислава Г., пребывавшего в тот момент на уровне чего-то пресмыкающегося (в блоке вообще-то рекомендовалось пресмыкаться).
Все было кончено за какие-то два месяца. Обозрев кровавое поле битвы, Станислав Г. скорбно возопил что-то нечленораздельное, но унывал недолго — прошли времена, когда его эмоциональная сфера была стабильна и знала высшие эмоции. Теперь желания его были просты — ползти выше и выше по склону Фудзи, вверх, до самых высот. Наступила стадия моллюсков. Куда ползти и есть ли шанс добраться — улитку, как правило, не заботит. Г. пополз вверх, той же тропой, какой несколько тараканов, пара злобных макак и одна ядовитая медуза уже карабкались на вершины власти. Он и не знал, что это президентская гонка. Полз — и всё.
Случилось так, что гиена дорогой наступила на ядовитую медузу, раздавила её и обожглась сама. Макака скрыла от избиркома гроздь бананов и была низвергнута… В общем, Станислав Г. незаметно вышел в лидеры гонки — и, пользуясь всенародной любовью, дополз до вершины.
Это был его звёздный час. Гиены и шакалы ликовали, рептилии восторгались, моллюски аплодировали своими створками от счастья, что их представитель достиг вершины политической карьеры. Заметим, что на внешности нашего героя его внутреннее расчеловечивание никак не отражалось — он только не мог более снимать кино да почти не произносил членораздельных слов, машинально повторяя изредка что-то похожее на «низзя!» и «мораль». В остальном это был вполне благопристойный джентльмен с трубкой и строгими манерами.
Когда его пришли поздравлять, депутация единомышленников была изумлена кротким молчанием и детски-чистым взглядом будущего президента.
— Станислав, вы победили!— воскликнул первый соратник.
— Вы наш президент!— молвил второй.
— Обратитесь к народу,— в полупоклоне предложил третий. Молчание было им ответом. Из-под седых бровей на них смотрели чистые, прозрачные глаза, полные какого-то неземного, небывалого блаженства. Это были глаза инфузории-туфельки.
Единомышленники вышли, стараясь не глядеть друг на друга.
— А может, нам такой президент и нужен?— спросил наконец один из них, решившись нарушить благоговейное молчание.
— Может быть,— отозвался другой.— Очень и очень может быть.
А было так. Для одного скромного, любимого народом режиссёра время неожиданно пошло вспять. Все люди движутся, если можно так выразиться, в общем направлении — отсюда туда, из прошлого в будущее. Слава Г., проснувшись, неожиданно ощутил, что движется обратно. То есть он, скорее всего, и не почувствовал ничего особенного. Но время его уже безостановочно тикало задом наперёд. Эта болезнь, к слову сказать, поражала в той стране довольно многих — деградация их была необратима и очевидна. Но случай Г. принадлежит к самым стремительным.
Кто был в этом виноват? Злое колдовство, порча, дурной глаз? Или наш герой просто достиг своего потолка и начал обратное движение? Или, чем чёрт не шутит, сама природа в его лице достигла совершенства и, убедившись, что выше головы не прыгнет, смущённо повернула назад? Или, что всего вероятнее, упомянутая природа, создав режиссёра Г., заглянула в такие бездны, что стала потихоньку отползать? Но как бы то ни было, история для Станислава стала раскручиваться обратно с чудовищной скоростью. Режиссёр Г. стал проживать в своём сознании все исторические эпохи, только в обратном порядке.
Для начала он затосковал по середине восьмидесятых, когда все одновременно увидели, как они живут, ужаснулись этому и схватились коллективным порывом к переустройству. Результатом этой тоски и порыва стала эпическая фреска «Так низзя!», выдержанная в лучших традициях незабываемого восемьдесят шестого, хотя и снятая четыре года спустя. Эпичность заключалась в том, что режиссёр с микрофоном подходил к разным людям, сидевшим кто в навозе, кто в Кремле, кто в «Мерседесе», и всем задавал единственный вопрос: «Так — можно?» — «Так низзя!» — отвечали все как один с чувством горячего отвращения.
Эта фраза сделалась в известном смысле символом эпохи. Более того: многие кинематографисты, ознакомившись с шедевром коллеги, с негодованием бормотали: «Так низзя!» — и только потом в ужасе ловили себя на том, что, в сущности, цитируют Славу Г. Никакого выхода из создавшегося положения режиссёр, естественно, не предлагал. Его дело было констатировать, а не указывать путь к спасению.
Пройдя кратковременный этап ностальгии по социализму, когда по крайней мере существовали закон, порядок и поддержка культуры со стороны властей, Слава Г. в одно прекрасное утро поймал себя на том, что ему хочется писать через слово «режиссёр» через «ять», в конце некоторых слов ставить твёрдый знак, к некоторым словам добавлять слово-ерс, обращаться к присутствующим «милстисдарь», а нерадивых ассистентов пороть на конюшне. Объяснялось это очень просто: дело дошло до царской России, которая представилась Станиславу Г. средоточием всех добродетелей. Он тут же запустился с очередной фреской, выдержанной в сусально-верноподданнических тонах.
Его историческое полотно «Были когда-то и мы рысаками» впору было подносить Александру III в день его тезоименинства, да Слава и делал картину явно с таким расчётом, чтобы она понравилась дому Романовых: на его внутренних часах был в то время 1913 год, когда Россия экспортировала столько зерна, что при желании могла бы накормить им всех своих голодных — если, конечно, это когда-нибудь пришло бы ей на ум. В фильме режиссёр присягал на верность монархии и благонамеренно утверждал, что это наиболее органичный для России государственный строй. Успех на сей раз был значительно меньше — но Г. это уже не волновало.
Время его необратимо неслось вспять, к галантной эпохе дворцовых переворотов и паутинных заговоров. Заговоры были повсюду, и Слава кинулся разоблачать их с пылом истинного проповедника. К тому же в восемнадцатом веке, как известно, не было кинематографа, и новое масштабное полотно Славы, подлине превышающее оба предыдущих, относилось уже к докинематографической эпохе. Это была жаркая, дышащая гневом смесь исповеди, проповеди и отповеди с элементами заповеди.
Враги России кишели вокруг Г. и строили ему рожи, козни, куры. Вот Г. подходит к зданию нового банка. Охрана, естественно, интересуется, кто он такой и что тут делает. «Это неспроста!— кричал Г. в кадр.— Не станет честный человек прятаться от народного режиссёра!» Вот народный режиссёр едет на границу с Китаем и видит, что туда наши грузовики идут с товаром, а обратно возвращаются порожняком. «Мы им — всё, а что они нам взамен?» — с ужасом вопрошал режиссёр, и это означало, что какая-то часть его сознания спустилась по социальной лестнице уже в те времена, где не знали никаких форм купли-продажи, кроме натурального обмена. Г. на полном серьёзе был убеждён, что если мы им — горшки и тапочки, так и они нам должны полный грузовик ласточкиных гнёзд или шёлковых халатов. Что касается онтогенеза, то есть личного развития, в этом смысле мастер пребывал уже в том состоянии, когда ребёнок, обиженный на весь свет, винит взрослых за то, что всё лето стоит такая паршивая погода.
Спустя каких-то три года от начала процесса Станислав спустился по эволюционной лестнице так низко, что возглавил думскую борьбу с порнографией. К тому времени он был уже депутатом со стажем — в тех краях при первых признаках деградации человека принято было помещать в заповедник под названием Государственная Дума, чтобы там, среди себе подобных, он никому не мешал, а заодно отводил душу. Была, например, в Думе группа фанатиков, застрявших на уровне первобытно-общинного строя,— их называли коммунистической фракцией. К ним-то и прибился Станислав Г., когда задумал сразиться с эротикой не на жизнь, а на смерть. Это означало, что в его больном, неумолимо сужающемся сознании настали времена инквизиции.
Слава Г. хотел пыток и ничего не мог с собой сделать. Начав с довольно скромного запрета на изображение известных телодвижений, он договорился до насильственного прекращения эротических изданий, а под конец — до утверждения, что паранджа, ей-ей, была не худшим способом соблюсти общественные нравы. Это означало, что для Славы наступил мрачный одиннадцатый век.
— А кто будет нарушать, надо отрывать!— восклицал он с думской трибуны.
— Что отрывать?— переспрашивали недодеградировавшие, задержавшиеся на уровне просвещенного осьмнадцатого века.
— Что болтается, то и отрывать!— кричали коммунисты дружным хором.— Церемониться тут с ими! Отвлекают только от пролетарского дела!
Воодушевлённые депутаты стали для начала отрывать кресты и галстуки, потом перешли на волосы, и Бог весть, чем бы все это кончилось, если бы их не отвлекли на борьбу с коррупцией.
Оторвать греховную плоть в реальности режиссёру не довелось, но в своей новой широкомасштабной фреске «Старый стрелец» он воскрешал сцены из мрачного быта викингов и готов — на внутренних его часах был теперь шестой век, в котором законов не знали и с оппонентами не церемонились. Герой его нового фильма не вступал более в дискуссии с идейными врагами, а прямо и недвусмысленно стрелял по ним в лучших традициях Нибелунгов. Дряхлый мститель с верным ружьём таился на чердаке и отстреливал молодым похотливым самцам то самое, что отвлекало их от пролетарского дела. Правда, вместо того, чтобы пополнить ряды пролетариев, похотливые юнцы жалобно катались по земле, держась за низ живота, и несколько раз в кадре слышался сардонический смех режиссёра: по причине безденежья звук писали сразу, и Станислав Г. не в силах был унять эмоций.
Меж тем темпы его обратной эволюции нарастали с каждым днём. Вскоре и друзья-коммунисты, с которыми Станислав Г. выезжал на совместные празднества, прыгал через костры и играл в русскую народную игру бильярд, показались ему недостаточно пещерными. Они всё-таки задержались на уровне общины, придерживались элементарных этических норм и имели понятие о здравом смысле. Было у них даже подобие стыда: они обвиняли власть в плохой погоде, но не ставили ей в вину смену дня и ночи. Станиславу Г., чей рассудок находился теперь на уровне половозрелого синантропа, подходила другая компания, к которой он и перебежал.
Как раз в то время в Государственной Думе народился новый блок, основу которого составляли депутаты, находящиеся на дочеловеческих стадиях развития. Человеческие законы вроде ответственности, чести и уважения к чужому праву на существование тут не действовали в принципе. В блок поспешили сплотиться несколько гиен, пара шакалов, один чрезвычайно самолюбивый бобёр в человеческом облике, а также все, кого в связи с деградацией выгнали из верховной администрации. Туда, чуя необратимое расчеловечивание собственной натуры, устремился и Станислав Г.: здесь он чувствовал себя, что называется, в своей стае.
Естественно, все участники блока сохраняли человеческий облик, что сильно затрудняло их распознавание. Между тем в силу своей животной природы они уже не были способны внятно сформулировать собственную программу и могли только, как стая гончих, облаивать добычу и рвать её на куски. Им и в голову не приходило, что они могут кому-то не нравиться, и это типично животное заблуждение приводило их к беспрерывным ссорам и судам с прессой. Они подавали в суд на всех, кто смел утверждать, что блок ОВР не является венцом творения. Расшифровка названия ОВР была предельно проста: Объединение Высшего Разума. Никто из животных, как известно, не допускает мысли о том, что возможен какой-то высший разум, кроме их собственного.
Вместе со своими новыми друзьями Г. одичал окончательно, перестал следить за собой, иной раз в публичной дискуссии принимался неостановимо визжать и лаять, а на внутренних его часах был теперь мрачный час до начала истории. В его сознании динозавры грызлись с брахиозаврами, диплодоки валили километровые деревья, летали зубастые звероящеры, и человеку в этом мире больше не было места.
Понимая, что подобное вышибается подобным, правительство страны набрало по окраинным губерниям представителей власти, которые остановились на уровне медведей — животных грубых, яростных, но по-своему последовательных и страшно падких на сладкое. С помощью последних запасов мёда, которые ещё оставались в государственной казне, на блок Высшего Разума натравили блок медведей — и медведи в человеческом облике с рёвом кинулись на гиен, шакалов и Станислава Г., пребывавшего в тот момент на уровне чего-то пресмыкающегося (в блоке вообще-то рекомендовалось пресмыкаться).
Все было кончено за какие-то два месяца. Обозрев кровавое поле битвы, Станислав Г. скорбно возопил что-то нечленораздельное, но унывал недолго — прошли времена, когда его эмоциональная сфера была стабильна и знала высшие эмоции. Теперь желания его были просты — ползти выше и выше по склону Фудзи, вверх, до самых высот. Наступила стадия моллюсков. Куда ползти и есть ли шанс добраться — улитку, как правило, не заботит. Г. пополз вверх, той же тропой, какой несколько тараканов, пара злобных макак и одна ядовитая медуза уже карабкались на вершины власти. Он и не знал, что это президентская гонка. Полз — и всё.
Случилось так, что гиена дорогой наступила на ядовитую медузу, раздавила её и обожглась сама. Макака скрыла от избиркома гроздь бананов и была низвергнута… В общем, Станислав Г. незаметно вышел в лидеры гонки — и, пользуясь всенародной любовью, дополз до вершины.
Это был его звёздный час. Гиены и шакалы ликовали, рептилии восторгались, моллюски аплодировали своими створками от счастья, что их представитель достиг вершины политической карьеры. Заметим, что на внешности нашего героя его внутреннее расчеловечивание никак не отражалось — он только не мог более снимать кино да почти не произносил членораздельных слов, машинально повторяя изредка что-то похожее на «низзя!» и «мораль». В остальном это был вполне благопристойный джентльмен с трубкой и строгими манерами.
Когда его пришли поздравлять, депутация единомышленников была изумлена кротким молчанием и детски-чистым взглядом будущего президента.
— Станислав, вы победили!— воскликнул первый соратник.
— Вы наш президент!— молвил второй.
— Обратитесь к народу,— в полупоклоне предложил третий. Молчание было им ответом. Из-под седых бровей на них смотрели чистые, прозрачные глаза, полные какого-то неземного, небывалого блаженства. Это были глаза инфузории-туфельки.
Единомышленники вышли, стараясь не глядеть друг на друга.
— А может, нам такой президент и нужен?— спросил наконец один из них, решившись нарушить благоговейное молчание.
— Может быть,— отозвался другой.— Очень и очень может быть.