Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков + Ирина Лукьянова // «ФАС», №19(28), 1 июня 2000 года

новые русские сказки

Михаил Юрьевич Ле, или Герой нашего времени

Время, как известно, обладает свойством спрессовываться. Из какого-нибудь тридцатого века литература, скажем, девятнадцатого будет выглядеть тем же, чем для нас сегодня кажется «Повесть временных лет». Мы уже едва отличаем Нестора Летописца от Даниила Заточника. Помните, у Самойлова,— «В третьем тысячелетии автор повести о позднем Предхиросимье позволит себе для спрессовки сюжета небольшие сдвиги во времени — лет на сто или на двести»…

Вот почему нам кажется, что историку тридцатого века два крупных деятеля отечественной культуры, которых звали почти одинаково, будут представляться одним и тем же лицом. Тем более, что и остальных сходств у них хватало. Ниже приводится отрывок из «Родной речи» 3000 года, экстраполированный нами благодаря научному предвидению.

Михаил Юрьевич Ле.., предположительно XIX–XX вв., выдающийся государственный деятель, поэт, прозаик, отважный рубака и министр печати (что по тем варварским временам примерно одно и то же). Фамилия встречается в двух написаниях: Ле-син и Ле-рмонтов (второй упоминается в прессе XX в. значительно реже, из чего следует, что более правилен первый вариант). Употребление двух фамилий, вероятно, было связано с необходимостью скрываться от царской охранки и налоговой инспекции.

Михаил Юрьевич Ле происходил из знатной, но обедневшей семьи, родовитость которой была такова, что в прессе того периода её чаще всего пишут с большой буквы. С ранних лет Мише пришлось взять заботу о Семье на свои хрупкие плечи. Обязанности между членами клана были распределены чётко, по-военному. Миша отвечал за информационную безопасность Семьи. Одновременно он не переставал носиться с каким-то Романом (так — тоже с большой буквы — пишут в старинных документах. Видимо, Роман был очень большой). Об этом первом опусе Миши не сохранилось никаких сведений, кроме того, что Роман назывался «Абрамович» — и, видимо, был посвящён жизни одного из потомков Абрама Ганнибала, давшего начало роду Пушкиных (см.).

Любимец Семьи, Миша получил блестящее образование. Он в совершенстве владел несколькими языками и занимался музыкой — последней увлекался до такой степени, что зачастую переходил на неё даже во время официальных мероприятий. Так, в одной из чудом сохранившихся газет того времени приводится свидетельство о том, что среди правительственного совещания он несколько раз употребил слова «бабки», «козлы» и «понты». Такой широкий словарный запас — включавший также регулярно повторяемые Михаилом Юрьевичем слова «перси», «ланиты», «свобода», «демократия» и «культура» — позволяет предположить в нашем герое поистине универсальные задатки.

С детства проявляя весёлость и находчивость, маленький Михаил Юрьевич создал и возглавил Клуб Весёлых и Находчивых, в котором остроумно высмеивал политику власти. Но рамки гусарской пирушки скоро стали ему тесны, а дешёвое фрондёрство сменилось просвещённым патриотизмом, и вслед за КВН он создаёт ВИ. Над расшифровкой этой аббревиатуры, как и над известной «Загадкой НФИ», бьётся не одно поколение исследователей. О том, что такое или кто такая загадочная ВИ, существует несколько гипотез. Одни исследователи полагают, что это была тайная сеть антигосударственного заговора, имевшего целью убийство императора и называвшаяся «Ваше Императорское». Другие склонны считать, что так именовалась подпольная газета для пленных декабристов «Вечерний Иркутск». Но эти объяснения несостоятельны — Михаил Юрьевич был исключительно лоялен к руководству страны. Некоторые думают, что тут замешана женщина — например, Валентина Ивановна (Матвиенко), пленявшая сердца светской черни во времена Михаила Юрьевича. Но самой убедительной расшифровкой нам представляется «Высшая Инстанция», ибо, по некоторым сведениям, именно загадочная «ВИ» принесла Михаилу Ле его капиталы и возможность в дальнейшем всего себя посвятить литературному творчеству.

— С тех пор, как вечный Судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я.


Страницы злобы и порока, с тоской замечает Михаил Юрьевич, рассказывая о своём пребывании в должности министра печати. В его обязанности входило отслеживать и искоренять антигосударственные настроения в отечественной прессе, и с этим он справлялся безукоризненно. К числу лучших творений Михаила Юрьевича относится драма «Странный человек», имеющая автобиографическую основу. Герой пьесы, собственно, странный человек — некий Юрий, возмутившийся против существующего порядка вещей и поссорившийся с Семьёй. Разумеется, Семья берет верх над Юрием. В драме отражены события, предположительно относимые к XX в.,— история о взбунтовавшемся московском градоначальнике, который попытался захватить власть. Михаил Юрьевич Ле отважно пресёк эту попытку, отобрав у дерзновенного некую кнопку — залог его могущества. Принято считать, что от этой кнопки Юрий включался. Их схватка аллегорически описана в следующем хрестоматийном стихотворении:

И пришёл с грозой военной
Трёхнедельный удалец
И с улыбкой дерзновенной
Хвать за вражеский венец!

Но улыбкой роковою
Русский витязь отвечал:
Посмотрел… тряхнул главою…
Отнял кнопку… Тот упал.


Градоначальник, однако, угомонился не сразу. Руками продажных писак он предпринял грязную атаку на одного из членов Семьи — крупного русского химика, композитора и хозяйственника Павла Бородина, в чью честь названы известный хлеб, поле и панорама. Героическому отражению атаки клевретов на крепкого хозяйственника посвящена баллада Михаила Юрьевича про «День Бородина». «Мы долго молча отступали»,— вспоминает поэт о временном ослаблении своего клана. Но — «У наших ушки на макушке!». «Ребята! Не Москва ль за нами!» — восклицает московский градоначальник, иронически названный «хватом». Хват, в полном соответствии с замыслом Семьи, сражён булатом. «Да, были люди в наше время»,— гордо резюмирует министр-стихотворец, подводя итоги кровопролитной битвы за престол.

Не без участия Михаила Юрьевича был разоблачён и смещён с должности один из главных оппонентов Семьи — некто Скуратов, чьи сомнительные забавы оказались несовместимы с высоким званием генерального прокурора. «А из рода ты ведь Скуратовых!» — горько укоряет Михаил Юрьевич нерадивого служителя закона в «Песне про купца Калашникова» (см. гл. 1). Кое-кто полагал, кстати, что М.Ю. активно занимался торговлей оружием (на что как будто и указывает известная «Песня про купца Калашникова»). Объяснить эти нападки можно лишь крайним невежеством оппонентов нашего поэта: в «Песне» речь идёт о совершенно другом Калашникове.

Другие считают, что Лесин долго вынужден был скитаться, потому что, занимаясь бизнесом, кого-то «кинул». Этот сомнительный вывод делается на основании строки «Что кинул он в краю родном?». Но если эта догадка и верна, причиной дружного недоброжелательства было не это, а исключительная твёрдость и принципиальность лесинской натуры.

Некоторые приписывают Михаилу Юрьевичу участие в строительстве так называемых финансовых пирамид, ссылаясь для этих сомнительных выкладок на его пронзительные строки из баллады «Воздушный корабль»: «Под снегом холодной России, под знойным песком пирамид». Никаких оснований доверять подобным инсинуациям, однако, нет: Михаил Юрьевич никогда не совмещал бизнес с государственной службой. Тогдашним законодательством это было запрещено, и всё своё время поэт посвящал ответственным и важным делам:

…Притом
И жизнь всечасно кочевая,
Труды, заботы ночь и днём,
Всё, размышлению мешая,
Приводит в первобытный вид
Больную душу. Сердце спит,
Простора нет воображенью…
И нет работы голове…


Так сетовал на свою жизнь великий государственник в послании к некоему Валерику (возможно, так же член Семьи). Одиночество среди людей света и крупных государственных чиновников исторгло из груди Михаила Юрьевича поэму «Демон», где в аллегорической форме изображена деятельность министра печати, летающего над средствами массовой информации и раздающего предупреждения:

Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял…

(«Kazbek.ru» — уничтоженный при участии Михаила Юрьевича информационный сайт чеченских террористов. На взломанном сайте был помещён портрет нашего героя в десантном берете с подписью «Привет от Миши!»).

Разумеется, Михаил Юрьевич отравляет жизнь прессе не по собственной воле: «Он сеял зло без наслажденья. Нигде искусству своему он не встречал сопротивленья — и зло наскучило ему». Государственная служба иссушает душу Лесина-Лермонтова: «И всё, что пред собой он видел, он презирал иль ненавидел». Именно этим, вероятно, объясняется поток необъяснимых предупреждений, выданных сразу нескольким средствам массовой информации за публикации невиннейших интервью с лидерами горских племён, которые во времена Михаила Юрьевича мотали нервы российской власти. «Злой чечен ползёт на берег, точит свой кинжал!» — объяснял Лесин-Лермонтов свои жестокие меры относительно «Коммерсанта» и «Новой газеты». Обманутая посулами свободы, несчастная пресса стенает в объятиях Лесина: «Ужель ни клятв, ни обещаний ненарушимых больше нет?». Но кто осмелится утверждать, что в потакании желаниям власти нельзя отыскать источник своеобразного наслаждения?!

Наиболее успешным произведением Михаила Юрьевича, несомненно, стала драматическая поэма «Маскарад». «Пикников двадцать я отдам за маскарад!» — восклицает один из героев пьесы. Сюжет широко растиражирован прессой того времени: журналистов восхитила эффектность и внезапность постановки. Действие драмы Михаила Юрьевича происходит на некоем мосту. Таинственные люди в масках врываются на мост и уличают его обитателей в измене (надо полагать, государственной). «Жалкий лепет оправданья» не даёт результатов: «О, сжалься! Пламень разлился // В моей груди. Я умираю!» — умоляет неподкупного героя одна независимая телекомпания, выведенная на сей раз в образе Нины. «А за что же // Тебя любить? За то ль, что целый ад // Мне в грудь ты бросила?!» — устами героя отвечает телекомпании Российское государство. Закономерная гибель изменницы венчает драму. На вопрос западной прессы — на каких, мол, основаниях затеян весь этот маскарад,— государство в IV акте грозно отвечает:

— Где доказательства? Есть у меня оне!

Вскоре доказательства противозаконной деятельности так называемого независимого холдинга были и впрямь предъявлены потрясённой публике.

В автобиографическом (как большинство его произведений) романе, скромно названном «Герой нашего времени», министр печати всё в той же аллегорической форме описывает свои подвиги по защите Российского государства от посягательств террористов и клеветников. В главе «Бэла» отважный протагонист по фамилии Печорин (отметим эту склонность к псевдонимам на — ин: Арбенин, Печорин, Лесин) присоединяет к России гордую горскую девушку, олицетворяющую народы Северного Кавказа. Правда, вследствие присоединения девушка отдаёт-таки концы, чем автор недвусмысленно намекает на то, что покорение Северного Кавказа, с его точки зрения, надо осуществлять исключительно жёсткими мерами. «Дьявол, а не женщина! Только я вам даю честное слово, что она будет моя»,— обещает населению, вслед за Владимиром Владимировичем Путиным, Михаил Юрьевич. Внимательный читатель романа увидит, что он сдержал своё слово. Показательна такая характеристика героя: «Я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чём говорил шутя. Таков уж был человек, Бог его знает!».

В следующей главе романа Михаил Юрьевич сводит счёты с видным олигархом Гусинским, выведенным под более чем прозрачным псевдонимом «Грушницкий» (намёк на то, что отважный министр разделает его, как боксёрскую грушу). «Я выстрелил. Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах лёгким столбом ещё вился на краю обрыва». Автор ясно даёт понять, что от любого, кто попробует выразить несогласие с государственной политикой, останется только лёгкий прах на краю обрыва, и с этим трудно не согласиться.

Но больше всего неприятностей причиняла Михаилу Юрьевичу Государственная Дума, лицемерно прикрывавшаяся защитой свобод. В гневном стихотворении, так и называвшемся «Дума», Лесин рисует такой коллективный портрет законодательной власти: «К добру и злу постыдно равнодушны, в начале поприща мы вянем без борьбы: перед опасностью позорно-малодушны и перед властию — презренные рабы». Светская чернь, конечно, не могла простить министру подобных инвектив и травила его как только могла, но и он отбрехивался так, что мало не казалось: «Толпою жадною стоящие у трона, свободы, гения и славы палачи!».

О внешности Михаила Юрьевича сохранились разнообразные свидетельства. Почти все современники упоминают разительный контраст малого роста и высокого лба («И на челе его высоком не отразилось ничего»,— гордо замечает сам о себе наш министр). Зато взгляда Михаила Юрьевича не мог выдержать даже самый подготовленный человек: его большие тёмные (по другим сведениям, большие светлые) глаза так и пронзали душу. Богатство не приносило Лесину радости, ибо он был вынужден скрывать его, а дружный ропот озлобленной прессы лишал его сна. Всё это сформировало характер замкнутый и решительный. Собственный способ полемики с оппонентами министр охарактеризовал так:

Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Моё оружье.


В умении воткнуть и там два раза повернуть у него соперников не было — тем более что вся мощь российской государственности стояла за ним: «Люблю Отчизну я!» — признавался министр-поэт. «Но странною любовью»,— добавлял он, впрочем, памятуя о том, чем его любовь обычно кончалась. Случаи Тамары, Бэлы и Нины должны были кое-чему его научить, но он по-прежнему неутомимо любил Родину и свободу печати…

О конце Михаила Юрьевича сохранились разные свидетельства. Одни — явные недоброжелатели — утверждают, что он погиб на дуэли с неким Мартыновым, но свидетельства эти неубедительны, поскольку ни одного Мартынова, сколько-нибудь равновеликого Михаилу Юрьевичу, на российском горизонте не обнаруживается. Осеняемый благосклонностью тогдашнего руководства страны, он благополучно дожил до тех самых времён, когда государство перестало в нём нуждаться,— а после этого спокойно отошёл от государственной службы и вернулся в любимый бизнес. Отстранение от должности он принял с достоинством и лёгким презрением:

— Прощай, немытая Россия, // Страна рабов, страна господ!— цитируем по стенограмме заседания Государственной Думы.

Недоброжелатели нашего поэта пытались утверждать, что он погиб от собственной невоздержанности,— и опирались при этом на строчку «С винцом в груди лежал недвижим я». Надо ли опровергать эти пошлые измышления?!

Как бы то ни было, в конце XX века свидетельства о жизни и творчестве Михаила Юрьевича теряются. Но его лучшие проекты надолго остались в памяти благодарных россиян. Это «Спор», «Кинжал», «Добрый вечер с Игорем Угольниковым», «Сон» — и, конечно, «Маски-шоу», которые ещё множество раз спасали российскую демократию от любых посягательств врагов и клеветников.
Tags: ФАС, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments