Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Category:

Дмитрий Быков + Ирина Лукьянова // «ФАС», №39(48), 19 октября 2000 года

новые русские сказки

Культурный Миша

Жил да был на свете мальчик Миша. Трагедия его заключалась в том, что он был культурный. Такой культурный, что родные его даже плакали украдкой: как же он, нежный цветок с врождённым эстетическим чувством, будет жить в этом несовершенном мире. И впрямь Мише в этом мире было неуютно. Бумажек мимо урны он не бросал, не плевал где ни попадя и даже, страшно сказать, в школу ходил со сменной обувью. И не бросал её под вешалкой, а добросовестно переобувался. Культурный мальчик не шалил, не грубил старшим и не задирал товарищей, которые смеялись над ним, дразнили и обзывались плохими словами. Миша очень огорчался. Он приходил домой, аккуратно ставил портфель в уголок, снимал ботинки, переодевался в домашнее, вешал форменную одежду в шкаф, ложился на кровать носом к стене и в таком положении переживал. «Не хочу быть культурным,— думал Миша, водя пальчиком по обоям.— Культурным быть плохо. Вот вырасту, стану грубым и нехорошим, и никто не будет меня дразнить».

Окончив школу, Миша глубоко задумался. Ничто уже не обязывало его быть культурным. Напротив, родные и близкие краснели и стыдились каждый раз, как Миша, потупясь, произносил свои неискоренимые «спасибо большое», «извините великодушно», «будьте любезны». Про него даже анекдот пустили: «Добрый день, солгал Миша». Никому и в голову не могло прийти, что Миша здоровался, желал здравия и извинялся вполне искренне: стиль общения в тех краях был такой, что искренним мог считаться только человек, харкающий собеседнику на ботинок.

Всё, сказал себе Миша, хватит мучить себя и других, с культурой покончено, я отправляюсь в вертеп разврата. Время, однако, было не особенно развратное, так что Миша поискал вокруг себя вертеп и не нашёл. Ему бы пошляться где-нибудь у трёх вокзалов, в центральном подземном переходе или на задворках крупного рынка… Но, как человек безнадёжно культурный, он отправился в театр: ведь именно театр во все мало-мальски приличные времена считался вертепом разврата. Общеизвестно, что в театре все мужчины ругаются матом, пьянствуют или любят друг друга, актрисы гадко интригуют, режиссёры меняют фавориток, не говоря уже о том, что все со всеми ссорятся, сожительствуют и при этом все на всех доносят,— словом, Миша решил, что такое злонравное место непременно исправит его характер.

Театр, однако, Мишу разочаровал. Злонравие наличествовало, но всё больше какое-то мелкое, скучное. Так что через несколько лет, отданных театральной критике, будучи несправедливо обруган в общественном транспорте «вшивым интелихентом», он спросил себя, к чему же пришёл за годы борьбы со своей проклятой культурностью, и ужаснулся — ибо увидел, что стал ещё культурнее! Он жестоко страдал, злился на себя — и писал диссертацию!

Что-то надо делать, лихорадочно думал Миша. Он запер дверь, чтобы никто не услышал, и стал тренироваться ругаться матом. Ругаться надо было не просто в пространство, а кого-нибудь, так что он попробовал разозлиться на свою пишущую машинку, в которой залипала неприличная буква «ж». «Дура»,— сказал Миша неуверенно. Машинка молчала. «Сволочь»,— добавил он чуть громче. «Свинья противная»,— воскликнул он, но профессионал в нём скептически поморщился, произнося знаменитое «Не верю!». Миша собрался с духом и шёпотом закричал: «Гадина!» И тут ему показалось, что машинка сжалась в комок и плачет. Он обнял машинку, отколупнул ногтем залипшую «ж» и сам зарыдал.

«Поступи на государственную служжжжбу»,— самостоятельно отстучала ему машинка и подмигнула двоеточием.

А что, подумал Миша, отличная идея. Порядочный человек никогда не пойдёт на государственную службу! Мише уже меньше всего на свете хотелось называться порядочным человеком, так что он немедленно оставил театр и пошёл служить государству. Естественно, как человек театральный, он твёрдо знал, что самые мерзкие, непорядочные и некультурные люди находятся в министерстве культуры. Вся страна знала, что они даже на звонки, адресованные в комбинат бытового обслуживания с похожим номером, отвечают так неприлично, что стыдно сказать. Миша поцеловал машинку и побежал в министерство культуры.

В министерстве очень обрадовались такому культурному сотруднику и сразу сделали его заместителем министра. Совсем у них там управлять было некому, даже не станем говорить, что они там такое делали, а то вам тоже захочется. Но проклятая культурная аура распространялась от Миши, как эпидемия,— и довольно скоро все сотрудники в министерстве стали раскланиваться при встрече и мыть руки перед едой. Несколько человек добровольно отказались брать взятки, перестали расхищать средства, выделяемые на музыкальные школы, а на телефонный вопрос «Это прачечная?» приятный голос отвечал теперь: «Нет, извините, вы ошиблись, но всё равно спасибо за звонок». Миша в своей культурности дошёл до того, что министерство стало возвращать удерживаемые в стране ценности, прихваченные победителями в чужих краях после войны.

— Что вы делаете?— кричала возмущённая общественность.— Они-то нам ничего не отдадут! Они-то у нас тут всё разграбили!

— Ну и что же, нам тоже всё у них разграбить?— деликатничал в ответ Миша.— А если вас собака укусит, вы тоже её кусать будете?

— Вот ещё культурный на наши головы взялся!— причитала общественность, да так громко, что Миша в очередной раз усомнился.

— Что, министрушка, невесел, что ты голову повесил?— радостно отстучала ему пишущая машинка.

— Не хочу быть культурным!!!— закричал Миша.

— Тогда иди работать на телевидение,— предложила волшебная машинка.— Ужжжж за это тебя никто культурным не назовёт.

Времена уже были довольно развратные, а про телевидение лучше и вовсе не говорить — всякий вам и так скажет, что самое гнусное, непристойное и отвратительное, что можно придумать в жизни,— это телевидение.

«Опошлюсь!— радостно думал Миша.— Омерзею! По головам пойду!»

Через месяц телевидение стало показывать концерты, спектакли и музейно-балетные новости. Каналу даже присвоили название «Культура» и сделали его своеобразной резервацией — туда сваливали все, что не могло пройти на прочих каналах, как то: фильмы двадцатых годов, лирические зарисовки «Времена года» и спектакли национальных театров. Туда даже рекламы никто не давал. Все, кто считал себя культурным человеком, сжав зубы смотрели только этот канал, чтобы не оскоромиться пошлостью или, не дай Бог, новостями; и рейтинг Миши в культурных кругах рос с дрожжевой силой.

«Нет,— понял Миша.— Так на всю жизнь кумиром пенсионеров и останешься. Нужно что-то другое».

— Меня все дразнят,— горевал он, приходя домой и уткнувшись носом в жёсткий бок пишущей машинки.— Мне надо придумать что-то выдающееся.

— Знаю,— простучала машинка.— Иди служжжить на самое государственное телевидение. Хужжжже ничего не бывает.

Миша с довольным видом потёр руки, предвкушая, каким отъявленным мерзавцем предстанет перед окружающими в ближайшее время.

Вместо этого, однако, в ближайшее время телезрители, телекритики и рекламодатели в один голос завопили: кончай культур-мультур! Давай рейтинговые программы! Миша скрепя сердце позволил выходить самым гадким передачам, на какие только было способно государственное телевидение, но никто не замечал этих усилий. Рейтинг канала падал.

— Покажжжжи порнуху,— устало посоветовала однажды добрая машинка печальному Мише.

— Будем рейтинг поднимать,— деловито сообщил на следующий день Миша своему начальству.

— И как, интересно узнать?— не удержалось начальство от ехидства.

Миша глубоко вдохнул, выдохнул, как учила его чудо-машинка, и серьёзно сказал начальству:

— Порнуху давайте.

— Ты чё!— возмутилось начальство.— У нас тут государственное телевидение! У нас и порнухи-то нет, а если и есть, то некачественная, а если и качественная, то государственная.

— Тащите государственную,— ужасаясь собственной храбрости, выпалил Миша. Порнуху притащили.

Вечером страна не ждала от культурного Миши с его каналами ничего хорошего, а потому смотрела что-то другое. Лишь некоторые храбрые сотрудники, замерев у экрана, ждали, когда же свершится небывалая доселе гадость. И она свершилась.

Государственную порнуху привезли. «Может, не надо?!» — на всякий случай спросили у Миши подчинённые. «Надо»,— с решимостью оперирующего хирурга отвечал им Миша.

О ужас — государственная порнуха оказалась даже не цветной и плохо слышной. Её явно писали пиратским способом. Но хуже всего было то, что вместо приличествующих порнухе пышномясых персонажей на экране уныло ползал и суетился некрасивый лысоватый дядька с парой долговязых, явно мёрзнущих девиц. Но Миша так боялся струсить, передумать, отступить, что немедленно скомандовал давать государственную порнуху в эфир. А сам сел на диванчик в прокуренной комнатке, схватился за голову и стал соображать, что же это с ним такое происходит.

Тем временем по всей стране телезрители названивали друг другу и, захлебываясь восторгом, сообщали:

— Переключай скорее! Там такое показывают! Гадость неимоверная!

Миша пришёл домой, не поднимая глаз, и сразу заснул. Утром машинка сказала ему: «Уважжжжжаю». Рейтинг воспарил на немыслимую высоту. Общество, отплевавшись, поглядело на Мишу с интересом.

Вдобавок лысый дядька оказался главным блюстителем морали в стране, при желании вполне способным закатать Мишу за Можай; Миша перестал есть и стал собирать вещи, но каково же было его изумление, когда государство само позвонило ему на работу и устами своей верховной власти выразило благодарность!

— Кажется, вы верно понимаете специфику текущего момента,— пробасило начальство.— Это свидетельствует о творческом росте. Хвалю.

Миша перестал что-либо понимать, но чемодан разобрал и есть начал.

Слухи о превращении культурного Миши в хулиганствующего монстра ещё долго гулял по всей Руси великой и, наконец, достиг ушей её нового президента.

— Это хорошо,— заметил немногословный президент.— Вот такие люди нам нужны. Решительные люди, серьёзные.

И президент затребовал Мишу к себе.

— Будете министром культуры,— сообщил ему тот.— Теперь вы уже серьёзный человек, всё понимаете. Дозрели. Нам сейчас не нужны всякие эти штучки… ни проституция, ни, простите, вот эти самые ваши… я забыл, как это называется…

— Фестивали?— услужливо подсказал Миша.

— Ну да, пусть будут фестивали… Я что хочу сказать: мы должны показать всей стране, что исполнились решимости.

— Решимости на что?— подобострастно спросил Миша.

— Это не принципиально,— отмахнулся президент.— Достаточно продемонстрировать средства, и цель образуется сама собой. Я вот сейчас — доверительно вам скажу,— олигархов буду сажать. Потом, конечно, выпущу, жрать-то надо… Но сначала посажу. Без посадки, знаете, корнеплод не вызревает, а мне надо, чтобы дозрел. Вот и подумайте, каким образом вы в подведомственных вам культурных местах могли бы продемонстрировать решимость.

Миша прошёл в кабинет министра и увидел перед собой список творческих коллективов, просивших о субсидии.

— Так,— подумал он вслух.— Государственный оркестр под управлением Светланова. Надо гнать!

Он вызвал секретаршу и востребовал к себе Светланова, но тот, как выяснилось, был за границей и оркестром руководил на расстоянии.

— Тем более надо гнать!— воскликнул Миша.

Следующим в списке алчущих значился Большой театр.

— Ну, этими у нас давно никто не занимался! Художественного руководителя долой!

На следующей неделе Миша уволил руководителя Третьяковской галереи, через месяц дошло до Эрмитажа, а Российскую государственную библиотеку имени бывшего Ленина вообще закрыли на фиг. В культуре воцарился ужас в странном сочетании с нездоровым оживлением, почти ажиотажем. Каждый день кто-нибудь слетал.

Через полгода бурной деятельности Мишу вызвали в Кремль.

— Благодарю за службу,— сказал президент.— Вы вдули в нашу культуру подлинный дух новаторства и эксперимента. Закипели какие-то прямо-таки шекспировские страсти…

— Ась?— переспросил Миша, приставляя ладонь к уху.— Какие страсти?

Президент посмотрел ему в глаза, кивнул и с чувством пожал руку. У страны наконец был министр, достойный её.
Tags: ФАС, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments