Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Category:

Дмитрий Быков + Ирина Лукьянова // «ФАС», №39(48), 19 октября 2000 года

новые русские сказки

Культурный Миша

Жил да был на свете мальчик Миша. Трагедия его заключалась в том, что он был культурный. Такой культурный, что родные его даже плакали украдкой: как же он, нежный цветок с врождённым эстетическим чувством, будет жить в этом несовершенном мире. И впрямь Мише в этом мире было неуютно. Бумажек мимо урны он не бросал, не плевал где ни попадя и даже, страшно сказать, в школу ходил со сменной обувью. И не бросал её под вешалкой, а добросовестно переобувался. Культурный мальчик не шалил, не грубил старшим и не задирал товарищей, которые смеялись над ним, дразнили и обзывались плохими словами. Миша очень огорчался. Он приходил домой, аккуратно ставил портфель в уголок, снимал ботинки, переодевался в домашнее, вешал форменную одежду в шкаф, ложился на кровать носом к стене и в таком положении переживал. «Не хочу быть культурным,— думал Миша, водя пальчиком по обоям.— Культурным быть плохо. Вот вырасту, стану грубым и нехорошим, и никто не будет меня дразнить».

Окончив школу, Миша глубоко задумался. Ничто уже не обязывало его быть культурным. Напротив, родные и близкие краснели и стыдились каждый раз, как Миша, потупясь, произносил свои неискоренимые «спасибо большое», «извините великодушно», «будьте любезны». Про него даже анекдот пустили: «Добрый день, солгал Миша». Никому и в голову не могло прийти, что Миша здоровался, желал здравия и извинялся вполне искренне: стиль общения в тех краях был такой, что искренним мог считаться только человек, харкающий собеседнику на ботинок.

Всё, сказал себе Миша, хватит мучить себя и других, с культурой покончено, я отправляюсь в вертеп разврата. Время, однако, было не особенно развратное, так что Миша поискал вокруг себя вертеп и не нашёл. Ему бы пошляться где-нибудь у трёх вокзалов, в центральном подземном переходе или на задворках крупного рынка… Но, как человек безнадёжно культурный, он отправился в театр: ведь именно театр во все мало-мальски приличные времена считался вертепом разврата. Общеизвестно, что в театре все мужчины ругаются матом, пьянствуют или любят друг друга, актрисы гадко интригуют, режиссёры меняют фавориток, не говоря уже о том, что все со всеми ссорятся, сожительствуют и при этом все на всех доносят,— словом, Миша решил, что такое злонравное место непременно исправит его характер.

Театр, однако, Мишу разочаровал. Злонравие наличествовало, но всё больше какое-то мелкое, скучное. Так что через несколько лет, отданных театральной критике, будучи несправедливо обруган в общественном транспорте «вшивым интелихентом», он спросил себя, к чему же пришёл за годы борьбы со своей проклятой культурностью, и ужаснулся — ибо увидел, что стал ещё культурнее! Он жестоко страдал, злился на себя — и писал диссертацию!

Что-то надо делать, лихорадочно думал Миша. Он запер дверь, чтобы никто не услышал, и стал тренироваться ругаться матом. Ругаться надо было не просто в пространство, а кого-нибудь, так что он попробовал разозлиться на свою пишущую машинку, в которой залипала неприличная буква «ж». «Дура»,— сказал Миша неуверенно. Машинка молчала. «Сволочь»,— добавил он чуть громче. «Свинья противная»,— воскликнул он, но профессионал в нём скептически поморщился, произнося знаменитое «Не верю!». Миша собрался с духом и шёпотом закричал: «Гадина!» И тут ему показалось, что машинка сжалась в комок и плачет. Он обнял машинку, отколупнул ногтем залипшую «ж» и сам зарыдал.

«Поступи на государственную служжжжбу»,— самостоятельно отстучала ему машинка и подмигнула двоеточием.

А что, подумал Миша, отличная идея. Порядочный человек никогда не пойдёт на государственную службу! Мише уже меньше всего на свете хотелось называться порядочным человеком, так что он немедленно оставил театр и пошёл служить государству. Естественно, как человек театральный, он твёрдо знал, что самые мерзкие, непорядочные и некультурные люди находятся в министерстве культуры. Вся страна знала, что они даже на звонки, адресованные в комбинат бытового обслуживания с похожим номером, отвечают так неприлично, что стыдно сказать. Миша поцеловал машинку и побежал в министерство культуры.

В министерстве очень обрадовались такому культурному сотруднику и сразу сделали его заместителем министра. Совсем у них там управлять было некому, даже не станем говорить, что они там такое делали, а то вам тоже захочется. Но проклятая культурная аура распространялась от Миши, как эпидемия,— и довольно скоро все сотрудники в министерстве стали раскланиваться при встрече и мыть руки перед едой. Несколько человек добровольно отказались брать взятки, перестали расхищать средства, выделяемые на музыкальные школы, а на телефонный вопрос «Это прачечная?» приятный голос отвечал теперь: «Нет, извините, вы ошиблись, но всё равно спасибо за звонок». Миша в своей культурности дошёл до того, что министерство стало возвращать удерживаемые в стране ценности, прихваченные победителями в чужих краях после войны.

— Что вы делаете?— кричала возмущённая общественность.— Они-то нам ничего не отдадут! Они-то у нас тут всё разграбили!

— Ну и что же, нам тоже всё у них разграбить?— деликатничал в ответ Миша.— А если вас собака укусит, вы тоже её кусать будете?

— Вот ещё культурный на наши головы взялся!— причитала общественность, да так громко, что Миша в очередной раз усомнился.

— Что, министрушка, невесел, что ты голову повесил?— радостно отстучала ему пишущая машинка.

— Не хочу быть культурным!!!— закричал Миша.

— Тогда иди работать на телевидение,— предложила волшебная машинка.— Ужжжж за это тебя никто культурным не назовёт.

Времена уже были довольно развратные, а про телевидение лучше и вовсе не говорить — всякий вам и так скажет, что самое гнусное, непристойное и отвратительное, что можно придумать в жизни,— это телевидение.

«Опошлюсь!— радостно думал Миша.— Омерзею! По головам пойду!»

Через месяц телевидение стало показывать концерты, спектакли и музейно-балетные новости. Каналу даже присвоили название «Культура» и сделали его своеобразной резервацией — туда сваливали все, что не могло пройти на прочих каналах, как то: фильмы двадцатых годов, лирические зарисовки «Времена года» и спектакли национальных театров. Туда даже рекламы никто не давал. Все, кто считал себя культурным человеком, сжав зубы смотрели только этот канал, чтобы не оскоромиться пошлостью или, не дай Бог, новостями; и рейтинг Миши в культурных кругах рос с дрожжевой силой.

«Нет,— понял Миша.— Так на всю жизнь кумиром пенсионеров и останешься. Нужно что-то другое».

— Меня все дразнят,— горевал он, приходя домой и уткнувшись носом в жёсткий бок пишущей машинки.— Мне надо придумать что-то выдающееся.

— Знаю,— простучала машинка.— Иди служжжить на самое государственное телевидение. Хужжжже ничего не бывает.

Миша с довольным видом потёр руки, предвкушая, каким отъявленным мерзавцем предстанет перед окружающими в ближайшее время.

Вместо этого, однако, в ближайшее время телезрители, телекритики и рекламодатели в один голос завопили: кончай культур-мультур! Давай рейтинговые программы! Миша скрепя сердце позволил выходить самым гадким передачам, на какие только было способно государственное телевидение, но никто не замечал этих усилий. Рейтинг канала падал.

— Покажжжжи порнуху,— устало посоветовала однажды добрая машинка печальному Мише.

— Будем рейтинг поднимать,— деловито сообщил на следующий день Миша своему начальству.

— И как, интересно узнать?— не удержалось начальство от ехидства.

Миша глубоко вдохнул, выдохнул, как учила его чудо-машинка, и серьёзно сказал начальству:

— Порнуху давайте.

— Ты чё!— возмутилось начальство.— У нас тут государственное телевидение! У нас и порнухи-то нет, а если и есть, то некачественная, а если и качественная, то государственная.

— Тащите государственную,— ужасаясь собственной храбрости, выпалил Миша. Порнуху притащили.

Вечером страна не ждала от культурного Миши с его каналами ничего хорошего, а потому смотрела что-то другое. Лишь некоторые храбрые сотрудники, замерев у экрана, ждали, когда же свершится небывалая доселе гадость. И она свершилась.

Государственную порнуху привезли. «Может, не надо?!» — на всякий случай спросили у Миши подчинённые. «Надо»,— с решимостью оперирующего хирурга отвечал им Миша.

О ужас — государственная порнуха оказалась даже не цветной и плохо слышной. Её явно писали пиратским способом. Но хуже всего было то, что вместо приличествующих порнухе пышномясых персонажей на экране уныло ползал и суетился некрасивый лысоватый дядька с парой долговязых, явно мёрзнущих девиц. Но Миша так боялся струсить, передумать, отступить, что немедленно скомандовал давать государственную порнуху в эфир. А сам сел на диванчик в прокуренной комнатке, схватился за голову и стал соображать, что же это с ним такое происходит.

Тем временем по всей стране телезрители названивали друг другу и, захлебываясь восторгом, сообщали:

— Переключай скорее! Там такое показывают! Гадость неимоверная!

Миша пришёл домой, не поднимая глаз, и сразу заснул. Утром машинка сказала ему: «Уважжжжжаю». Рейтинг воспарил на немыслимую высоту. Общество, отплевавшись, поглядело на Мишу с интересом.

Вдобавок лысый дядька оказался главным блюстителем морали в стране, при желании вполне способным закатать Мишу за Можай; Миша перестал есть и стал собирать вещи, но каково же было его изумление, когда государство само позвонило ему на работу и устами своей верховной власти выразило благодарность!

— Кажется, вы верно понимаете специфику текущего момента,— пробасило начальство.— Это свидетельствует о творческом росте. Хвалю.

Миша перестал что-либо понимать, но чемодан разобрал и есть начал.

Слухи о превращении культурного Миши в хулиганствующего монстра ещё долго гулял по всей Руси великой и, наконец, достиг ушей её нового президента.

— Это хорошо,— заметил немногословный президент.— Вот такие люди нам нужны. Решительные люди, серьёзные.

И президент затребовал Мишу к себе.

— Будете министром культуры,— сообщил ему тот.— Теперь вы уже серьёзный человек, всё понимаете. Дозрели. Нам сейчас не нужны всякие эти штучки… ни проституция, ни, простите, вот эти самые ваши… я забыл, как это называется…

— Фестивали?— услужливо подсказал Миша.

— Ну да, пусть будут фестивали… Я что хочу сказать: мы должны показать всей стране, что исполнились решимости.

— Решимости на что?— подобострастно спросил Миша.

— Это не принципиально,— отмахнулся президент.— Достаточно продемонстрировать средства, и цель образуется сама собой. Я вот сейчас — доверительно вам скажу,— олигархов буду сажать. Потом, конечно, выпущу, жрать-то надо… Но сначала посажу. Без посадки, знаете, корнеплод не вызревает, а мне надо, чтобы дозрел. Вот и подумайте, каким образом вы в подведомственных вам культурных местах могли бы продемонстрировать решимость.

Миша прошёл в кабинет министра и увидел перед собой список творческих коллективов, просивших о субсидии.

— Так,— подумал он вслух.— Государственный оркестр под управлением Светланова. Надо гнать!

Он вызвал секретаршу и востребовал к себе Светланова, но тот, как выяснилось, был за границей и оркестром руководил на расстоянии.

— Тем более надо гнать!— воскликнул Миша.

Следующим в списке алчущих значился Большой театр.

— Ну, этими у нас давно никто не занимался! Художественного руководителя долой!

На следующей неделе Миша уволил руководителя Третьяковской галереи, через месяц дошло до Эрмитажа, а Российскую государственную библиотеку имени бывшего Ленина вообще закрыли на фиг. В культуре воцарился ужас в странном сочетании с нездоровым оживлением, почти ажиотажем. Каждый день кто-нибудь слетал.

Через полгода бурной деятельности Мишу вызвали в Кремль.

— Благодарю за службу,— сказал президент.— Вы вдули в нашу культуру подлинный дух новаторства и эксперимента. Закипели какие-то прямо-таки шекспировские страсти…

— Ась?— переспросил Миша, приставляя ладонь к уху.— Какие страсти?

Президент посмотрел ему в глаза, кивнул и с чувством пожал руку. У страны наконец был министр, достойный её.
Tags: ФАС, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments