?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Дмитрий Быков + Ирина Лукьянова // «ФАС», №49(58), 28 декабря 2000 года 
10th-Oct-2019 11:01 am
berlin
новые русские сказки

Подарок для Вани

Может, не все это знают, некоторые, может, не верят, а только есть у русских людей такой обычай: пишут они под Новый год письма Деду Морозу, просят его о всяких всякостях. Оно, может, и немножко язычество, да когда ж мы были вполне христианами? И потом, по некоторым сведениям, он и есть самый настоящий православный святой, Николай Мирликийский.

Американе — те, конечно, к своему — Санта-Клаусу иначе обращаются, только это национальный секрет. Желание вообще надо тайно загадывать, чтоб сбылось. Они сначала всю страну опрашивают, потом подсчитывают — кто чего хочет, потом статистически обрабатывают, потом выборщиков назначают, голосуют и уж только тогда всей нацией отправляют письмо: уважаемый Санта-Клаус, пишет тебе американский народ, просим у тебя роста производства на пятнадцать процентов, расширения прав женщин и гомосексуалистов, падения цен на нефть, воспарения индекса Доу-Джонса и напоследок президента Буша-младшего. Иногда, конечно, возникают у них трения, заминки, вроде как с президентом Бушем-младшим, но в конечном итоге всегда разбираются. И Санта-Клаус приносит им всё требуемое, да ещё каждому ребёнку по лисапеду самокатному да по пластинке на зубы, чтобы рос настоящим гражданином свободной страны. Удобная нация: двести миллионов — одно письмо.

Не так с русскими. Русский человек и внутри себя-то к консенсусу никогда не может прийти, потому что сегодня ему хочется одного, завтра — другого, послезавтра — вовсе третьего, а на четвёртый день — чтобы ничего этого вообще не было. Поэтому русские пишут Деду Морозу каждый от себя лично, и он, не имея времени разбирать столько почты, русские письма читает раз в сто лет. Это у него контрольный срок такой: у большевиков была пятилетка — но они всего семьдесят лет просуществовали, а Дед Мороз подольше землю топчет и ещё долго топтать рассчитывает. Для него сто лет — что для нас часок.

Так что с пожеланиями русского человека Дед Мороз ознакомляется только в канун нового века. И в течение века их исполняет — постепенно, дозируя. Потому что ежели все их сразу исполнишь — так это же никакая страна не выдержит напора таких взаимоисключающих хотений! Тем более, что хотения все масштабные, в один год не осилишь: то чтобы нас цивилизованный мир наконец завоевал, то чтобы мы его завоевали, то свободы, то порядка, то чтобы кухарка государством управляла.

Сидит, допустим, в ночь на восемнадцатый век государь Пётр Первый со сподвижниками (это он первым Деда Мороза на Русь привёл — до того и Новый год праздновали не по-людски) и пишет письмо:

«Со всем решпектом к тебе, генералиссимус снегов, адресацию делают Самодержец Российский и господа Сенат. От тебя нам желательно иметь викторию военную над учителем нашим шведом, флот расейский по голанскому образцу, а такожде всяких милостей, коими Бахус и Венус токмо осыпать могут. Также желаем иметь новый стольный град Санкт-Питербурх, откель грозить мы будем шведу, и в оном кунсткамеру для народного уразумения. Охотны мы переворотить всё наше государство и от того немалую сатисфакцию иметь. К сему Пётр и птенцы его гнезда».

Боярство пишет:

«Ой ты гой еси, защита наша последняя, управи так, чтобы все замыслы антихристовы не сбылись, и чтобы посрамление он получил великое и сдох на гноище, а мы чтобы жили по-прежнему и Новый год не в генваре праздновали, а как деды и прадеды. И чтобы холопьев наших пороть нам безвозбранно, а они чтобы знай себе радовались».

Холопья, хоть грамоте и знают еле-еле, тож карябают:

«Мороз-батюшка, один ты нам заступник, дай нам вволю погуляти, барской кровушки попити — нет нашего терпежу от гнету, дай потешиться! Но, конешно, чтобы не совсем, чтобы остановили нас вовремя, не то мы на свою голову такого натворим, что и сами тут жить не сможем».

А интеллигенции тогда ещё не было.

Детушки из простых по тем временам грамоте почти не знали, только напишет какой-нибудь Ваня Иванов кривыми буковками:

«Дедушко Мороз дай ты мне сладко яблочко а не то пряничка».

Придёт на Русь Дед Мороз, сгребёт все эти письма в охапку, сядет читать и ужаснётся. Однако делать нечего — при Петре не больно-то ослушаешься. Начинает исполнять просьбы в порядке их поступления.

Сначала даёт русским флот, викторию и сатисфакцию, Санкт-Питербурх и кунсткамеру. Потом губит Петра в одночасье, простудивши его в Санкт-Питербурхе, и всё устраивает по-прежнему, только Новый год в генваре оставляет, а прочие петровы новшества постепенно в болоте потопляет. Потом начинает всё переворачивать да переворачивать, так что от дворцовых переворотов ажио дворец трещит, веселятся одни Венус с Бахусом. Наконец и смердам разгуляться даёт под водительством Емельки Пугача, однако ж разгуляться не вовсе: усмиряет их и закабаляет пуще прежнего. Всех, как мог, удоволил. Только про Ваню Иванова позабыл: где ж тут за всем уследишь? С расейскою властью шутки плохи: чуть не угодишь — и вовсе, пожалуй, прикажут убираться… Так и не получил Ваня Иванов своего пряничка.

Он вырос, Ваня Иванов, повоевал за Отечество, получил три дырки в грудь, две в ноги, однако выжил, поработал на всех государей и государынь, женился, родил другого Ваню Иванова, а тот — ещё, ещё… Да так и не увидали они все сладка пряничка.

Через сто лет снова приходит Дед Мороз на Русь, глядит — всё вроде он сделал, как местные жители просили, ни в чём не обидел. А они знай стонут, всем недовольны да вдвое против прежнего просят.

Опечалился Дед Мороз на таковую неблагодарность, однако читает послания. Перво-наперво, конечно, от императора Павла, масона и реформатора:

«Имею заветное желание, чтоб избавилось любезное Отечество от смуты и от дурных правителей, чтобы была в нём дисциплина военная, музыка полковая и порядок стройный, но и чтобы бедный притесняем не был и бесправный утешен».

Старший сынок императорский, Александр, пишет:

«Дозволь мне, дедушка, поцарствовать, вольность и просвещенье учредить, реформами побаловаться и Европу посмотреть!».

Середний, Константин, пишет:

«Я, дедушка, люблю парад военный. Царствовать не хочу, а дай ты мне попьянствовать да помаршировать вволю, и девку хочу полячку».

А младший, Николай, с ошибками, но круглым, ровным писарским почерком так и чешет:

«А я хочу царствовать долго, и чтоб держава моя была прочна, возмущения не знала, и чтобы лучшие в ней люди дружбы моей искали, а первые красавицы все были мои. И чтоб не распускался никто, а взгляда моего чтоб пугались и трепетали».

Сидит интеллигенция народившаяся, кто от Екатерины-матушки уцелел, в Илим да в Петрокрепость не попал:

«Сделай, дедушка Мороз, так, чтобы крестьян освободили! Поколику и крестьянки могут иметь чувствования, и ах! коликие страдания испытывают от жестокосердия нашего! Сделай так, чтобы не орошались поля наши слезами и потом нещасных сих невольников, а чтобы правление царское было просвещённое и сантиментальное. И чтобы культура наша под сению милостивого сего монарха процвела разнообразно, паче всего пещась о нуждах и чувствованиях народных!».

И глаза платочками промокают.

Ну, а народ, понятное дело,— всё то же:

«Дай ты нам, Дедушка Мороз, заступников понадёжнее, чтоб наставили нас на путь истинный и помогли устроить гульбу знатную. Но опять же чтобы не до конца, а токмо чтобы кровь выпустить. Земли ещё хотим и воли, но и того, и другого чтоб не слишком много: землю обрабатывать замучаешься, а с волей не ведаем, что и делати. А царя такого хотим, чтобы он как бы был, а при том чтоб как бы его и не было. Мерекаешь?».

А Ваня Иванов, правнук того Иванова, кой-как при свете лучины выводит:

«Дай ты мне, дедушка, сладка пряничка»…

Почитал Дед Мороз и приступил к исполнению. Перво-наперво, исполняя просьбу императорскую об избавлении Руси от дурных правителей, Павла убрал, Александра поставил. Александр потешился реформами и посмотрел Европу — правда, не совсем добровольно и не так, как предполагал, а в порядке иностранного похода русской армии. Там он Священный Союз учредил. Правда, потом — в порядке исполнения мечты следующего братца — накрылись все эти реформы большим барабаном, и такая пошла маршировка, что ажно пыль столбом, только флейта военная громко свистит на манер снегиря. Однако среднему братцу дал Дед Мороз полячку и от власти по его же просьбе ослобонил. Николаю даровал он взгляд голубой, холодный, фарфоровый, которого ни женщине, ниже храбрейшему офицеру выдерживать было невозможно: лучшие люди дружбы его искали и в долг у него брали, а потом кулаки грызли и от бешенства сходили с ума, с отвращением читая жизнь свою. Но его Дед Мороз особо возлюбил — помог-таки Россию подморозить. Правда, потом и сантименталистов уважил: посадил на Русь царя просвещённого, вольнолюбивого, крестьян распустил, а потом того же царя и угробил руками народных заступников: он добрый, такого и угробить не страшно. Народные заступники, как народ и просил, расплодились в ужасном количестве, кислым табаком дымят, свальными коммунами живут и ставят сапоги выше Рафаэля. Зато уж культура так процвела, что Запад рот раскрыл и долго ещё стоял, закрыть позабывши. И всё про страдания народные да про чувства возвышенные. «Записки сумасшедшего охотника из подполья мёртвого дома».

И только про Ваню Иванова Дед Мороз забыл. Ну до Вани ли Иванова, когда в стране столько всего надо переделать и висит она, можно сказать, ежеминутно на волоске?! И Ваня Иванов вырос, и пошёл в солдаты, и граф Аракчеев в бешенстве прогонял его через шпицрутены, прогонял, да не прогнал: выжил Ваня Иванов. Трудился, землю потом поливал, детей родил, до воли дожил. Но сладка пряничка так и не видал. Ваня же не народ — он сам по себе, отдельный Ваня. Что его слушаться?

И снова сто лет спустя пришёл Дед Мороз собирать прошения, и пуще прежнего удивился: всё в точности он исполнил, как прошено,— а не только порядку нет, но и довольства никакого не наблюдается. Пьёт народ по кабакам горькую, хлещется до крови, голодает по-страшному, заступники по казематам сидят да по тюремным дворам висят, однако плодятся пуще прежнего… Царя даже сделал им Дед Мороз, какого хотелось,— такого, что и не видно его почти, и не поймёшь, есть он или нету. А все ропщут, ненасытное племя.

— Ну, что ж,— сказал сурово Дед Мороз.— Бог троицу любит, хоть вы и язычники. Ужо в третий раз я вам угожу.

Царь, честно говоря, в этот раз ничего просить не стал: не знал он, чего ему хочется. Так Дед Мороз ему ничего и не принёс — оставил его участь на усмотрение прочих сил.

Сановники об одном просили: как-нибудь упразднить самодержавие и укрепить российскую государственность. Далее следовали мечты о парижских ресторациях. Дед Мороз похмыкал, но прошения взял.

Интеллигенции расплодилось видимо-невидимо. Делилась она на философский ренессанс и литературный декаданс, и чего хотела — Дед Мороз поначалу не понял. Выходило, что почти весь литературный декаданс хотел гибели и много полуголых женщин. Гибель и полуголые женщины мерещились ему везде и были как-то неуловимо связаны, причём в сознании декадентов отчего-то постоянно окрашивались в лиловый цвет. Ещё им всюду мерещились шкуры, по большей части медвежьи.

Философский ренессанс тоже был как будто не против гибели. Выходило, что гибели достойны все, вся Россия,— кроме философов, составлявших цвет ренессанса. Их гибель обязана была пощадить, потому что они одни все тут правильно понимали.

Народ же, наученный своими защитниками (можно сказать, под их диктовку), писал:

«Дед Мороз, хватит этих половинчатых мер, хотим гулять по полной и всем владети».

Но, одумавшись, украдкой от защитников добавлял:

«А всё-таки чтобы и нас драли как Сидорову козу, иначе никакого не будет порядка. Чтоб явился мститель за нас, но тут же чтоб и пропал».

А народившаяся сила «Союз русского народа» — и не ренессанс, и не декаданс, и не народ, а какие-то деклассированные элементы — требовала, чтобы жидов побили побольше да пару войн выиграли. Требовали они так грозно, что ослушаться старик не мог.

И, понятно, правнук второго Вани Иванова, бедный фабричный мальчик и тоже Ваня, просил себе сладка пряничка. Дальше этого его фантазии не простирались.

— Ну, смотрите ж!— воскликнул Дед Мороз.— Покажу ж я вам! Всё как есть до словечка исполню — смотрите мне, пожалуйтесь!

И пошло: монархию сверг, диктатуру и империю взамен неё такую установил, что ажно страшно, сановников, мечтавших о парижских ресторанах, в Париж и отправил — наоткрывали они там ресторанов — «У медведя» да «Белое дело»,— сами на балалайках играют, а военные водку разносят. Хотели?— получите!

Философский ренессанс, как и хотел, получил гибель для всех остальных и спасение для себя лично. Посадили их всех на один большой пароход, да и выслали. А на берегу остался литературный декаданс, голодный и холодный. И женщины у них стали, как им всегда и хотелось, полуголые, в одних лохмотьях, да лиловые. А шкур, да и шкурничества вообще, столько стало, что вскоре и литературный декаданс весь сам собою перемер.

А народные чаяния и подавно исполнились: появился за них мститель суровый, да только шесть лет и процарствовал. Помер он, болезный, от трёх ударов, а на смену ему такой пришёл, что принялся и гнуть, и мять, и сечь народ как Сидорову козу. Однако пограбить да подраться вышло — только грабили себя же да дрались с собой же. А больше и не с кем было.

Ну, а особо удоволен был «Союз русского народа»: и жидов побили достаточно, и войны случилось аж две. Правда, не короткие, зато победоносные. Населения поубавилось, да зато гордости у него прибавилось, а жиды такой хитрый народ, что их, как заступников разночинных, от истребления только пребывает.

И только Ваня Иванов остался без пряничка. Он ведь был, как мы помним, не народ и не интеллигенция, не пролетариат и не крестьянство, не литературный ренессанс и не философский декаданс. Он был отдельный бедный мальчик, который очень хотел пряничка. И не получил его. До того ль, голубчик, было.

Он вырос большой, Ваня Иванов-третий, и был ранен на Гражданской, и погиб в Отечественную, но успел родить детей, а те — ещё детей, и потому к Новому, 2001 году его правнук исправно просил себе пряничка, одного только пряничка, потому что всё остальное у него было. Мама есть, папа есть, хлебушка кусок, штаны кое-какие. Только пряничка нет.

И пришёл Дед Мороз на Русь в канун двадцать первого века, и увидел такое, что Господь не приведи: уже не только царь, а и все прочие не знали, чего они хотят. И все в один голос жалобно вопили: порядка бы нам! сильной бы руки! свободы слова! гимн России! гимн СССР! еды! Христа! Антихриста!

Самый главный составил на имя Деда Мороза рапорт с подробным донесением о положении дел и с категорическим требованием подморозить страну.

Государственная Дума требовала решения жилищного вопроса, причём только применительно к ней. В пятикомнатных им стало уже тесно.

Народ хотел, чтобы бардак перешёл наконец в свою противоположность, то есть в крайний и абсолютный порядок, который бы, в свою очередь, дошёл до стадии бардака.

Военные хотели воевать и всё скрывать, журналисты хотели всё рассказывать, включая то, чего и не было. Интеллигенция раскололась на сто частей, и каждая хотела истребить остальные. Дед Мороз получил двадцать пять взаимоисключающих посланий от творческой интеллигенции и даже читать их не стал.

А мальчик Ваня Иванов хотел пряничка, сладка пряничка, больше ничего. Плюнул Дед Мороз и сказал:

— Не буду я ничего для вас делать! Надоели вы мне, ну вас на фиг!

И тут из огромной груды писем выпал тетрадный листок с просьбой о сладком пряничке.

— Господи!— воскликнул Дед Мороз.— Может, с этого и надо было начинать?

И пришёл к десятилетнему Ване Иванову, и дал ему сладка пряничка.

И тотчас всё в России стало как надо, и процвела страна, и настало согласие — вот как мало было для этого нужно. Так что двадцать первый век прошёл под знаком сплошной непрекращающейся радости.

Кушай пряничек, Ваня! Может, с тобою и мы спасёмся.
This page was loaded Oct 18th 2019, 11:54 pm GMT.