Дмитрий Быков + Ирина Лукьянова // «ФАС», №?(?), 17 мая 2001 года

После того как Владимир Красное Солнышко благополучно окрестил Русь, ему понадобилась опора в виде передовой части народа. Срочно созвал он трёх богатырей и предложил объединиться на почве лояльности.

— Да мы же разные,— степенно произнёс Алёша Попович как человек наиболее продвинутый.— Я всё больше хитростью беру, Добрыня по чрезвычайным ситуациям, Илюша вообще не очень умеет разговаривать…

— Оно, гм, конечно,— вздохнул Муромец.— Ежели, допустим, кого через бедро, по-нашему, по-греко-римски… это мы завсегда. Но ежели партия власти… то это не того…

— Как князь скажет, так и будет,— лояльно заметил Добрыня Никитич, прозванный Добрынею за то, что по широте своей натуры вечно лез выручать всех из чрезвычайных ситуаций: то коня на скаку остановит, то избу подожжёт, да сам же в неё и войдёт.

— Золотые твои слова, Добрынюшка,— кивнул Владимир Красно Солнышко.— Без партии власти я кто? А с партией власти я гоп-гоп-гоп!

Поначалу, конечно, объединение Добрыни, Алёши и Ильи в политическую организацию центристского толка было встречено в Киевской Руси с понятным недоверием. Известное дело, неразвитость. Кто острил про лебедя, рака и щуку, кто собирался в альтернативные партии. Змей Горыныч, аффилировав к себе ещё две головы, смачно шипел что-то насчёт политической незрелости. Он совершенно иначе представлял себе судьбу Отечества и не прочь был покняжить. Соловей-разбойник свистел в два пальца. Партия власти совершенно не представляла, что ей делать. По личному княжескому заказу для дворца была срочно изготовлена копия известной картины Васнецова «Три богатыря», на которой Илья, специалист по греко-римской борьбе, тупо глядел вперёд, словно выглядывая супостата, а чрезвычайщик Никитич купно с хитрецом Поповичем картинно хватались за мечи. В таких позах богатыри и проводили большую часть своего времени, практически не двигаясь с места.

Покуда они так определялись со своим политическим лицом, Красное Солнышко восходило все увереннее и вскоре залило своими лучами всю Киевскую Русь. Поначалу, конечно, кое-кто ещё попискивал, что солнышко подозрительно красное и обладает имперскими амбициями, но вскоре эти разговоры прекратились, потому что припекало все основательнее. С остатками язычества расправлялись беспощадно, усобицы пресекались на корню, семь княжеских наместников усердно доносили в Киев обо всех беспорядках на местах, и даже среди дятлов в киевских лесах полно набралось добровольных осведомителей. Впервые за время существования древнерусской государственности древляне, вятичи, кривичи и прочие представители народа почувствовали на себе железную руку мобильного лидера.

Нечисть, затаившаяся по лесным углам, капищам и урочищам, оказалась перед вполне конкретным выбором: служить или не быть.

Первым неладное почуял Змей Горыныч. Он всегда считал себя политическим тяжеловесом, и не без оснований. Хотя при воцарении Красного Солнышка он уже получил как следует по всем трём шеям за неумеренные амбиции, на своей территории он все ещё был царём, богом и воинским начальником, и земледельцы, проживавшие под его властью и обираемые до последнего поросёнка, все ещё считали себя привилегированной частью населения. Терпеть такого двоевластия, однако, Красное Солнышко отнюдь не собиралось. Для начала был законодательно ограничен пищевой рацион Горыныча: согласно новым правилам корму ему полагалось уже не на троих, как в языческие времена, а на одного, хотя бы и трёхглавого. После князь несколько раз тактично намекнул, что время политических динозавров прошло. Голов у Змея как-никак было три, и оттого он раньше прочей нечисти смекнул, что период переговоров на этом закончился, а дальше надо либо громко клясться в вечной верности, либо прощаться с головами.

Однажды ясным апрельским утром мирно дремавшие на своих конях богатыри были разбужены жалобным шипением.

— Чтой-то серой понесло,— протирая глаза, заметил Добрыня.

— Супостат, что ли?— обнадёжился Муромец, привычно делая ладонь козырьком: этот жест позволял одновременно отдавать честь и присматриваться.

— Рептилию чую!— догадался Алёша и первым схватился за меч.

— Ну, чего приполз?— спросил Муромец, разминая затёкшие члены.— Биться хочешь? Давно что-то я не бился…

— Какое биться, Илюша!— замотал всеми тремя головами Змей Горыныч.— Нешто можно биться во времена формирования новой национальной идеологии! Ты народный герой, я народный герой… чего нам делить-то!

— А обзывался!— вспомнил злопамятный Попович.— Говорил, мол, политические младенцы! под себя ходим! Я, говорил, дуну, плюну — и нету никакого единства! То ли дело я — три головы, одна пищеварительная система!

— Господи!— набожно воскликнул Горыныч, проникшийся новой верой.— Кто старое помянет, тому глаз вон! Ну хотите — зуб! Поймите, истина не всегда сразу пробивает себе дорогу: нужно привыкнуть, посмотреть, как оно будет… Но теперь я проникся, совершенно проникся и прошусь к вам. В конце концов, у меня огромный опыт управления, и вообще шесть голов лучше, чем три. Богатыри переглянулись.

— Оно бы можно,— кротко предложил незлобивый Муромец.— Будем на ём чайник кипятить… каклеты…

В доказательство его слов Горыныч несильно пыхнул пламенем. Добрыня прикурил.

— Да, но платформа?— спросил рассудительный Алёша.

— На какой платформе мы объединимся? Слышь, чудо-юдо, есть ли у тебя убеждения?

— А как же!— хором воскликнули три головы.— Центристы мы!

— Неправда,— покачал головой Добрыня,— это мы центристы.

— Ну так и мы по тому же принципу устроены!— заорали головы.— Вас трое, и нас трое! В центре центр, а по бокам солидарные левые и правые! Вы сами-то за что?

— Мы за добро,— уверенно сказал Добрыня.— За всё хорошее мы.

— Ну и мы за добро!— крикнул Горыныч.— Кто же против добра-то? Я очень люблю стариков и детей! Стариков, конечно, меньше, потому они жёстче. Но с голодухи, бывало, что и стариками не брезговал. А дети — это вообще милое дело! Дети, хорошо я к вам отношусь?

— Отлично, батюшка! Оченно вами довольны!— хором запищали дети из горынычева брюха. У него там была своя небольшая пионерская организация.

— Да ладно,— не очень уверенно сказал Добрыня.— Чего там, Лёш. Нам князь ещё спасибо скажет. Он сам же говорил: чем больше, тем лучше. Ну и будет у него большая партия власти, поголовье сразу вдвое увеличится. Он что, против?

— Ну давайте,— решил Муромец.— Ты же, змеюшка, не будешь больше бесчинства творить?

— Никогда!— замотал головами Горыныч.— То есть буду, но исключительно в рамках партии власти!

— А,— махнул рукой Попович,— валяй. Будем большой партией политического центра. А что это там свищет?

Свист и шелест крыльев неумолимо приближались. Вскоре на поляну, где новоявленный член партии власти лакомился кровавой пищей, а три богатыря привычно бдели на выносливых конях, осторожно спланировал Соловей-разбойник.

— Здорово, ребята,— отдуваясь, приветствовал он носителей державной идеологии.— Предложение имею. Свистуны нужны?

— Да мы сами с усами,— добродушно усмехнулся Муромец, заложил в рот два пальца и пронзительным свистом обрушил несколько вековых сосен.

— Свистнуто, свистнуто,— снисходительно заметил Соловей-разбойник,— но свистнуто очень средне. Вот, гляди!

В туже секунду у Ильи Муромца свистнули шлем, у Поповича — кольчугу, у Никитича — удостоверение, а лес кругом полёг в радиусе пятнадцати вёрст.

— Н-да,— задумчиво произнёс Алёша.— И ты полагаешь, что эти твои способности могут пригодиться в партии власти!

— Да конечно ж!— отозвался Разбойник.— Да совершенно ж естественно! Я как об чём свистну — тотчас все об этом заговорят. Никакой медиа-империи не надо. Вы мне только скажите, про кого свистеть,— и в ту же секунду я ка-ак…

Он уже набрал новую порцию воздуха, но Илья решительным жестом остановил его:

— Довольно, довольно. Берём.

Довольный разбойник разлёгся у конских копыт и, насвистывая народную песню «Милая моя, чудище лесное», принялся почёсывать себя под перьями.

— Однако земля дрожит,— поделился наблюдением Горыныч.— Кто это там ещё в наш нерушимый монолит?

В ту же секунду вместо ответа на его вопрос на поляну гулко рухнула ступа. Ступа передвигалась скачками, чем и объяснялась дрожь земли. Из летательного аппарата, ковыляя на костяной ноге, тяжело вышла Баба-яга.

— Женщины Киевской Руси к вам с поклоном,— проскрежетала отвратительная старуха.

— Чего тебе надобно?— грозно спросил Добрыня.— Мы благотворительностью не занимаемся. То есть занимаемся, но ровно в тех пределах, которые определены властью…

— Да какая мне благотворительность, милок!— замахала руками Яга.— Мне бы в партию, партейной быть хочу на старости лет… Чтоб хоть помереть с членским билетом, э-хе-хе…

— Да куда ж тебе в собственную княжескую партию?!— возгласил Добрыня.— На себя посмотри, ты ж нам всё представительство попортишь! Изо рта тухлятиной несёт, на щеке бородавка, на лбу — другая! Нечисть болотная, скольких ты богатырей себе на завтраки ухомячила, ненасытная ты утроба, пережиток язычества!

— Именно, именно что пережиток язычества,— закивала старуха.— Фольклорным персонажам, сказывают, один конец хотят сделать. Водяные, лешие, кикиморы болотные третий день слезами умываются: нет, говорят, нам места в стране победившего христианства! Но ты пойми, милок, и наши резоны: новая национальная идеология — оно, конешно, хорошо. Но ведь и мы все — вот они, имеемся в наличности! Нас-то ты куда денешь? Пока последний леший вымрет, не один век пройдёт, а князю власть укреплять надобно немедленно. Вот мы и предлагаем… в виде разумного как бы компромисса… Опять же мною не брезгуй, я кадр ценный: жабьей слизью привораживаю электорат. Или ты думаешь, князь престол получил без нашей помощи? Да я и свидетелей приведу, что ворожила ему!— И мерзкая старуха пустилась в непристойную пляску, высоко задирая костяную ногу. Тотчас со всего леса слетелись вороны, гулко грая: «Владимира Кра-Кра-Красное Солнышко в князья! Он сделает нашу родину кра-кра-краше!».

— Видал пиар?— прищёлкнула языком бабка.— Для Горыныча берегла, да раз уж не сложилось у него — берите. Выборы-то, чай, не последние…

— Какие выборы, бабка?!— осадил старуху Добрыня.— У нас тут, чай, не Новгород!

— Оставь её, Никитич,— прошептал Попович,— мало ли… всё-таки она народ…

— Народ, хлопчики,— закивала бабка,— как есть народ! Ну как, берёте в партию? А то, сами знаете, беспартейным ноне на болоте неспокойно…

— Транспорт зарегистрирован?— сурово спросил Добрыня.

— А как жа!— воскликнула бабка, плюнула на ступу и протёрла рваным рукавом своей кацавейки. На ступе проступил регистрационный номер скифских времён.

— Да Бог с ней, пущай вступает,— разрешил Илья.— Всё ж таки женщина, у нас пока ни одной не было. Ещё бы нам представителя славного поколения отцов…

Словно откликаясь на его призыв, из леса валко приковылял леший с густо-зелёной бородой из мхов и лишайников, со свитой из бледных поганок и румяных мухоморов. Следом за ним визгливой толпой, приплясывая и брызгаясь болотной жижей, тянулись кикиморы.

— Это ещё что за нечисть?— брезгливо повёл носом Попович.

— В партию вла-а-асти!— нестройно пропели кикиморы.

— Да разделяете ли вы нашу идеологию?!— рявкнул Горыныч на правах партийца со стажем.

— Как есть разделяем!— рапортовали добровольцы.

— А в чём же ваша идеология?— хитро прищурился Попович.

— Любовь к родным лесам,— начал леший.

— И болотам!— вякнула старшая кикимора.

— Властная вертикаль…

— Опять же добро…

— Побольше добра!— заухал филин на плече у лешего.

— Владимир — наш князь!— импровизировал Соловей-разбойник, входя во вкус.— Всех побьём! Заокеанских воротил к ногтю! Тридевятое царство с его кредитами — на хрен!

Слыша эти крики, Владимир Красное Солнышко в своём дворце заметно приободрился.

— Эк народ поддерживает мои инициативы!— заметил он.

— Так точно-с,— рапортовал стряпчий.

— Поразительно, как быстро я всех построил!— изумлялся князь.— Что значит монотеизм! Теперь я всех идеологических противников… буквально одним махом! Моно-махом, по-заморски говоря! Может, мне и впрямь стоит назваться Владимиром Мономахом?!

Восторженные крики за стенами дворца усиливались.

— Пойти, что ли, поприветствовать подданных,— заметил князь, слез с трона и вышел на балкон.

Взору его открылось неописуемое зрелище. Посреди главной киевской площади восседали три богатыря, а вокруг них ликовало море разливанное всякой нечисти: заливисто свистал Соловей-разбойник, да и свистал-то что-то препохабное — попурри из «Прощания славянки», «Степь да степь кругом» и «Марша коммунистических бригад»; притопывала костяной ногою Баба-яга; кикиморы и русалки, распустив зелёные мокрые волоса, ритмично щелкали хвостами. Горыныч пыхал пламенем, делая салют. Вся лесная, речная и пустынная нечисть, которая только водилась в обширных владениях князя, от домовых до водяных, от ведьм до колдунов, сошлась непосредственно под балкон верховной власти с намерением засвидетельствовать свою лояльность.

— Что это, Бэрримор?— выругался по-заморски киевский князь. По-русски это примерно означало «Что за фигня?!».

— Партия власти, сэр,— бодро рапортовал Илья, накушавшийся по случаю празднества хмельной браги, которую в изобилии приволокли ведьмы.

— Ну,— сказал князь грозно,— а какая у вас оппозиция?

— Нету у нас оппозиции!— радостно заорал Горыныч.— Какая ж у нас, у таких, оппозиция! Всех огнём пожжём, слизью задушим! Айда к нам, Володюшка, трын-траву курить!

— Ну, раз так,— проскрежетал князь,— я буду ваша оппозиция…

Но этого зубовного скрежета никто уже не расслышал. Страна, уставшая от распрей, наслаждалась единством. Скоморохи гудели в дудки.

— Я об одном только думаю,— тихо склонился Никитич к Поповичу.— Об чем же теперь сказки-то будут складывать? Все же за добро, кто же против-то? Ведь об нас теперь ни одной сказки, ни одной былины не будет!

— А тебе оно надо?— тяжёлым хмельным голосом спросил Попович.

— Да нет, в общем-то… Так, интересно…

— Ну и не задавай глупых вопросов, отвернулся Попович и отхлебнул ещё медовухи, изготовленной кикиморами из болотных кувшинок.— Слышь, Соловушка! Грянь-ка ещё раз нашу, русскую: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью»!