Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // «ФАС», №?(?), 6 сентября 2001 года

новые русские сказки

Лир Второй

А то вот ещё было. Ну, про Лира-то первого все знают: как он дочкам царство роздал, как одна его любила, а две другие прикидывались, как он потом по степи бегал — дуй, ветер, дуй, пока не лопнешь… Буря, буря, бедный Том озяб. Потом, конечно, порок был наказан, но добродетели от этого было уже ни жарко, ни холодно. Потому что она сама была частично удавлена, а частично лишилась ума на почве перенесённой неблагодарности. Ну вот. Этому старому сумасброду один английский пиарщик сделал грандиозный промоушен, и потому про него все знают, даром что старик наворотил ужасных глупостей. А про Лира Второго драма ещё не написана, хотя материал, конечно, эпический. И поскольку дочерей у него было ровно впятеро больше, то и пиарщик нужен впятеро талантливей Шекспира. Нашу же скромную попытку, стилизованную подсказ, следует рассматривать как беглый эскиз.

Этот, стало быть, Лир Второй, прослышав про печальный опыт первого, решил, что там всё дело было в неправильном количестве дочерей. Это же очень мало — три. Надо подстраховаться. Зная, что очень плохих людей на свете примерно процентов двадцать, а остальные терпимые, он решил завести не трёх девочек, а впятеро больше. То есть к своим-то, кровным,— Маньке, Ганке и Олесе,— насобирал Лейлу, Лайму, Зейнаб, Гюльнару, Эгле, Манану и ещё какую-то Анну с удвоенным первым «А». Он и финку Виолу хотел удочерить, но та при ближайшем рассмотрении оказалась карелкой, а карелки ему никогда не нравились. Так и остался со своими пятнадцатью.

Нет, не сказать, чтоб недружно жили. Долго прожили. Себе он одно только право и оговорил — каждой присматривать жениха. Ну и присматривал, в соответствии с анкетой: чтоб происхождение попроще, не из бывших, и чтоб запросов поменьше. Всё строго национальные кадры, никаких своих русских. Семья, конечно, получалась не без урода, а то и нескольких — один женишок попадётся с байскими замашками, любит, чтоб ему малолетние девственницы на ночь пятки почёсывали, другой ворует, третий пьёт горькую… но зато запросы у всех были очень простые, а потому царили в этой семье довольство и покой.

Ну, понятно, старик был не без тщеславия — любил, когда ему все пятнадцать дочерей дружным хором пели: ты-то, мол, у нас и нерушимый, и мы-то при тебе свободны, и от победы-то к победе ты нас ведёшь, потому в тебе сила народная. Славься, значит, славься! Нравилось старику, когда его называли необъятным, касающимся трёх великих океанов и всевместительным. И чтоб одна сестра другую чем попрекнула — мол, ты-то черноногая, а ты-то чернозадая, а ты-то бюль-бюль-оглы — такого ни в жисть не было, за это порол нещадно.

Да и откуда им было набраться спеси? Подобрал он их в состоянии довольно бедственном, некоторые писать не умели, другие руками кушали, а одна и вовсе спустилась с гор за солью, ничего, кроме овец, в жизни не видела… Тут он её цап — и облагодетельствовал. Очень скоро дикая девочка буквы выучила и даже подпевала в общем хоре насчёт нерушимого. Сама, правда, всё на сторону смотрела, но с годами смирилась и привыкла даже сидеть за столом.

И образование он им дал — что да, то да. Им бы, может, и не надо никакого образования, потому не в ихнем это было духе, не в ихней, по-научному говоря, карме. Им бы и дальше оленя пасти да нерпу бить. Но Лир был мужчина серьёзный и не мог того вынести, чтобы чукчи не знали Анакреона, а зыряне — Тютчева. Усадит, бывало, чукчу да зырянку перед собой (они ему были хоть и двоюродные, автономные, а всё-таки надо просветить!) — и ну одну шпынять Анакреонтом, другую мучить Тютчевым… И некоторые из дочек, родных и двоюродных, в самом деле отпали от оленеводства и рыболовства, а две даже диссертации защитили: образ нашего отца в народных песнях нашей семьи.

Народных этих песен, кстати сказать, сочинялось немерено, и все в лучших традициях облагодетельствованных этносов. Идиллия, одно слово. Иногда Лир даже жалел, что выучил дочерей письменности.

Конечно, во всей этой братской любви было не без перебора: поговаривали даже между собою Ганка, Леська да Манька, что папан к старости совсем съехал и стал приёмных любить больше, нежели родных. Он им и льготы при поступлении, и зелёную улицу в смысле карьеры — расти не хочу! Да и детей у них плодилось не в пример больше — пока Манька одного выносит-выкормит, Зейнабка пятерых наплодит, в халатики закутает и бегать пустит. В квартире наметилась некоторая демографическая теснота, причём в школе и на военных учениях зейнабкины манькиных поколачивают и в кучу они сбиваются по первому требованию, а манькины всё никак не решат между собою основополагающие вопросы бытия и потому в кучу сбиваются неохотно.

Воду также мутило одно совсем уж двоюродное племя, которое прежде, до воцарения Лира, томилось за чертою оседлости, но при Лире (которого оно же активно двигало на престол) принялось бурно развиваться и держало в своих руках всю местную прессу, то есть квартирную стенгазету. Эти двоюродные вечные изгнанники, поминутно рассказывавшие всем, какие они бедные, никак не могли усидеть на одном месте, словно у них свербило в другом месте. Они подбрасывали манькиным детям проклятые вопросы и всё чаще намекали, что Лир Второй дряхл, толку от него мало и пора уже завязывать со всей этой интернациональной казармой, а для начала хорошо бы настежь открыть двери.

Что касается дверей, то одна слабость у старика действительно была: двери он держал наглухо закрытыми, опасаясь, что улица дурно повлияет на дочерей. На улице много чего происходит, и вообще на открытом пространстве нет отцовского догляда — за всеми не уследишь! Поначалу вместо двери вообще был какой-то железный занавес, от которого отец, слава Богу, годам к шестидесяти отказался и установил нормальную цивилизованную дверь с тремя замками и цепочкой. Воздух от этого, конечно, установился спёртый, запах специфический, но зато дурных влияний минимум.

Иногда заходили гости из других семей — им показывали пластмассовую модель ракеты, плотину в ванной, а потом давали домашний концерт: Лейла танцевала, Лайма, презрительно вздёрнув носик, что-то декламировала на родном, а потом все хором пели бесконечную интернациональную песню про нерушимость. Гости ахали для приличия и поспешали на свежий воздух. В прихожей, где потемней, манькины взрослые дочки неприлично к ним прижимались и делали непристойные предложения, только бы вырваться отсюда.

Гости, однако, были народ неблагодарный — большей частью торопливо употребляли их на лестничной клетке, а потом пинком возвращали в интернациональный рай. На улице хорошо знали, что если кого-нибудь из лировых внучек или дочек пустить в свободный дом, где еду не прячут под замок, а дверь не запирают даже на ночь,— она очень быстро превратит его в такую же казарму со спёртым воздухом и ужасным бардаком во всех шкафах. Это у них было генетическое.

Да и то сказать — нешто Лир от хорошей жизни прятал еду под замок? Да, конечно, распределение в квартире было пайковое, сливочного масла, случалось, не видели по неделям, колбасы по месяцам,— но поди ты прокорми пятнадцать взрослых девок да вдвое больше двоюродных, хоть и малых, причём все они работать не хотят совершенно, а норовят только дерзить старику отцу!

Да, конечно, приходилось и книжки неприличные отбирать — но какой же отец не заботится о дочерней нравственности! И обязательная политинформация утром, днём и вечером, чтобы дети научились ориентироваться в сложной современной жизни! Ещё папаша упорно берег всякий хлам. Тщетно дочери уверяли его, что кое-какие пиджаки, брюки и принципы давно пора выкинуть на свалку. В результате воздух в доме всё больше спирался, причём принципы воняли больше всего.

Так что когда в один прекрасный день во дворце Лира Второго начали помаленьку обрушиваться стены и повеяло свежим воздухом — дочери это восприняли как большой праздник и принялись разбегаться одна за другой.

И добро бы уходили они мирно, как подобает выросшим дочерям,— это отец мог бы ещё снести, но ведь каждая норовила на прощание ущипнуть старика и сказать ему непредставимую, унизительную гадость! Первыми убежали Лайма, Аанна с двумя первыми «А» и Эгле, прозванная «королевой ужей» за то, что беспрерывно повторяла: «Ужо тебе… ужо, папочка…» По их словам выходило, что старик их и колотил, и лишал возможности свободно развиваться, и заставлял забывать родной язык — которого они в большинстве своём и не знали,— и обирал, хотя взял их Лир в рубище, без смены белья… и заставлял работать, хотя уж если честно, то по дому всё делала главным образом Манька, а остальные всё больше пели бескрайние песни про нерушимого отца.

Так они все и разбежались, бросив его на пепелище. Осталась только Манька, которой бежать было некуда. Даже Ганка и Леська двинулись одна на Восток, вторая на Запад, на прощанье сказав сестре:

— Ты же с ним рехнёшься, дура! Смотри, он уж под себя ходит!

— А куда я денусь, девочки?— грустно спросила Манька.— Я титульная нация, мне идтить некуда.

И осталась со всем своим выводком да с дюжиной двоюродных автономий, которым по причине бедности тоже некуда было деваться. Рухлядь из дома повыкидывала (а кроме рухляди, в нём очень немного чего было) и стала жить.

Лир Второй к этому времени впал, конечно, в полный маразм. Без дочерних песнопений о своей бескрайней нерушимости он стал стремительно седеть, грустнеть, всё больше бормотал что-то о неблагодарности, свежих газет видеть не желал, чтобы не огорчаться, и почти не реагировал, когда расшалившиеся автономные внуки всё наглей дёргали его за бороду и воровали кухонные ножи, из которых с исключительным мастерством делали кинжалы. Один из них, самый воинственный по прозвищу Грозный, до того охамел, что настоящими спичками подпалил старику бороду и обозвал его грязным урусом.

Лир долго кряхтел, пытался прихлопнуть пацана газетой, утверждал, что если бы у него были два батальона, то он бы его укротил за два часа,— но Грозный продолжал резвиться, и старик вскипел не на шутку. Он схватил трость и принялся молотить ею по чём попало,— но именно по внуку-то и не попадало, а влетало всё больше нерасторопным своим, которых он и переколошматил немерено.

Соседи, гордо называвшие себя мировым сообществом, смотрели на всё это и неодобрительно качали головами, а некоторые приговаривали даже, что ежели старик не прекратит, то они перестанут отдавать ему из милости чёрствые гамбургеры и пиджаки со своего плеча, лет десять назад не принятые в секонд-хенд за потрёпанность. Бесконечно унизительная и травматичная эта драка тянулась несколько лет, причём Грозному только подбили ногу, а от стариковой трости уже не осталось и щепки, так что в ход пошли стулья и столы.

Манька выбивалась из сил, ходила Бог знает в чём, и все соседи в неё плевали, обзываясь третьим миром. Согласно мифологии того государства, первый мир был земля, второй — небо, а третий — что-то небывалое и абсурдное, вроде пятой ноги. Справедливости ради надо заметить, что самостоятельная жизнь у лировых дочек тоже не очень-то складывалась. Мужья их, оказавшись на свободе, без тестевского надзора, стали тиранить и зажимать жён без зазрения совести, быстренько переодели их в шаровары, лицо укутали чадрою, запретили посещать театр и припахали к домашнему труду. Между собой они нередко дрались, вовлекая в драку и детей, которых тоже немало погибло в этих столкновениях.

С едой было туго, особенно после того, как мужья провозгласили себя живыми богами и потребовали жертв в виде непрерывного питания. Детям не оставалось почти ничего. К тому же соседи, против ожиданий, вовсе не горели желанием брать к себе лировых дочек и их детей, хотя дружно порадовались распаду семьи. «Последняя империя рухнула!» — восклицали они, но денег это не прибавляло. Ганна выселилась в такую халупу, где не было даже газа, и воровать его приходилось из отцовской трубы, что жестоко ущемляло её дочернюю гордость. А Олеся нашла себе такого мужика, который как влез на неё в 1995 году, так слезать и не собирался, сказав, что коней на переправе не меняют. Заездил её этот конь до полного бесчувствия, рот заткнул кляпом, семейные драгоценности раздал приспешникам, а прочих мужьёв приглашал посмотреть, какая послушная у него жена. Олеся только плакала во время коротких возвращений сознания о дружной, почти идиллической семейной жизни: как ни был суров отец, но до мужа ему далеко.

Промотав последнее, позабыв грамоту, наплодив выводки немытых и нечёсаных детей, одетых в рубище, Ганна, Олеся и Гюльнара порешили сходить проведать отца. Как-никак они не были дома десять лет, им было очень интересно, как там Маня (которую они про себя обзывали папиной дочкой и осуждали завистливо), а ещё была у них тайная цель — попробовать попроситься обратно; но в этом они не признавались даже себе.

Неожиданно до слуха их донеслось заунывное, но при этом довольно слаженное пение родной бескрайней песни про нерушимого отца — песни, которую без них вроде бы и петь было некому… Войдя в полуразрушенный дом, сестры увидели странное зрелище: в углу, связанный и всё ещё отплевывающийся кровью, сидел внук по кличке Грозный. Манькины дети, словно во сне, заученными движениями починяли стены: выходило вяловато, но слаженно. В доме царило сложное настроение какой-то деятельной летаргии. Во дворе маршировали двоюродные автономии. От бурной политической жизни, сопровождавшейся съездом крыши и распадом стен, не осталось и следа. Утомлённые бурями прошедшего десятилетия манькины дети спали… однако во сне, как загипнотизированные, всё время что-то делали. Толку от такой работы было немного, но выглядело это лучше, чем перманентное растаскивание остатков отцовских сбережений и пляска на руинах. Во сне дети продолжали петь песенку о нерушимом. Приободрившийся Лир, укутанный пледом, покачивался в кресле-качалке и чистил боевые ордена.

— Папо!— вскричала Ганна.

— Бацько!— воскликнула Леся.

— А-а,— усмехнулся беззубым ртом поруганный отец.— Припёрлись. Вспомнили старика. Да только делать вам тут больше нечего.

— Да мы в гости, папо! В гости, в гости…

— Газу небось просите?— усмехаясь, шамкал отец,— Обратно, чать, хотите? Мужья замучили… опять же невежество… Не знаю, не знаю, у нас тут теперь новые порядки. У Маньки муж новый — не муж, а загляденье. Прежнего-то, пьяницу, согнала со двора…

— Он сам ушёл, папа,— спокойно и медленно, тоже как во сне, проговорила Манька, мывшая тут же пол и не смотревшая на сестёр.— Он легитимно передал меня моему новому господину. Господин, выдь к братским народам!

Из глубины дома показался невысокий молодцеватый полковник с ледяными глазами. Впечатление он производил сложное: при виде его хотелось одновременно спать и маршировать, а точнее, маршировать во сне.

— Пришли?— просто спросил он у отца.

— Да, припёрлись, как видишь,— кивнул Лир.— Обратно, что ли, взять?

— А толку-то от них?— спросил полковник.— Нынче времена другие, одним интернационализмом не прокормишься. Ежели бы у них хоть огороды свои были, а то ведь и огородов нет…

— Мы всё можем!— пылко уверила Зейнаб, увязавшаяся за сёстрами.— У меня детей, знаете, сколько? Они вам и ремонт сделают, и всё, что хотите…

— И мои, и мои!— кричала Ганна.— Дай им только работу, папо, у нас никакой работы нет, а на тебя мы с радостью потрудимся! И Катря [?] подтянется, и, может быть, даже Лайма с Аанной и Эгле…

— Уговорили,— сдержанно улыбнулся полковник.— Ладно. Волоките детей, беритесь за тряпки… И первым делом не забудьте поставить железную дверь. А то воздух в доме какой-то… не тот. Сквозит, одним словом.

И, взявшись за руки, сестры переступили родной порог. Здесь ими тут же овладела тяжёлая сонливость, привычный запах ударил в нос, и радость встречи немедленно дополнилась лёгким взаимным отвращением, неизбежным во всякой коммунальной квартире. Ностальгировать — одно дело, а жить вместе — совсем другое.

Но противиться чужой гипнотической воле у них уже не было сил, и медленно, покачиваясь, как сомнамбулы, они взяли тяжёлую дверь, сорванную с петель десять лет назад, и поставили её на место.

— Союз нерушимый, гоп, гоп, гоп,— затянула одна.

— Сплотила навеки, бум, бум, бум,— подтянула другая.

Песня лилась и ширилась, грустная, подневольная, но полная тайной гордости. Соседи испуганно поёживались в своих квартирах. Лир Второй дремал, но и во сне продолжал чистить свои ордена.
Tags: ФАС, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments