?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Предисловие Дмитрия Быкова к сборнику стихотворений ТЕЛЕГА ЖИЗНИ // "Эксмо", 2020 год 
6th-Nov-2019 11:41 am
berlin
Дмитрий Быков


«Телега жизни» (стихотворения)
/ составители: Дмитрий Быков и Наталия Догаева
// Москва: «Эксмо», 2020, твёрдый переплёт, 288 стр., иллюстрации, тираж: ???? экз., ISBN 978-5-04-101085-0


Дмитрий Быков

Предисловие

Один из парадоксов мировой лирики: больше всего стихов написано про старость. Вы думали, про молодость? Нет. Стихи ведь обычно и пишутся в юности: как сказал один из авторов этого сборника, Александр Межиров, — «Есть правило, оно бесповоротно, всем смертным надлежит его блюсти: до тридцати поэтом быть почётно и срам кромешный — после тридцати». В молодости о молодости не пишут, как здоровый не замечает здоровья: оно просто есть. Ну разве что, в порядке кокетства, когда исчерпаны прочие темы, поступают в духе Ленского: «Он пел увядший жизни цвет без малого в осьмнадцать лет».

Иное дело старость: это время сетований, во-первых, и честных признаний, во-вторых. Как сказал однажды Шкловский Лидии Гинзбург, «В старости вы перестанете бояться и напишете правду», что она и сделала (впрочем, писала её и в молодости, но — в стол). Я как-то спросил об этом парадоксе Кушнера, его стихов в этой книжке тоже много: почему вдруг оказалось, что старение — самая поэтическая тема? Очень просто, сказал Кушнер, закуривая любимую свою крепкую сигариллу. Лучшие стихи пишут о том, чего боятся. Поэт же, в общем, как моллюск: попала к нему острая песчинка — он её обволакивает перламутром, чтобы не кололась. Ну и получается жемчуг. А старость — сильно колется, причём всю жизнь. И прочёл из нового:

Припадая к кустам, глядя вслед облакам,
Помня всё, что манило и грело,
Поучись у Рембрандта любви к старикам —
Это горькое, трудное дело.

Хуже старости, кажется, нет ничего,
Только смерть, да и та — не намного.
Но похоже на подвиг искусство его,
А старик пожалеет и сам хоть кого,
Хоть тебя: не грусти, ради Бога!

И когда отойдёшь от того старика,
Не забудь, обречён на разлуку,
Как в венозных прожилках сжимает рука
Его правая — левую руку.


Вот, кстати, хоть и написано это в 81 год, а очень хорошо. Есть немногие счастливцы, которые в старости испытали расцвет; есть и те, кто молодости стыдились, вообще не печатались, опубликовали первые подборки в почтенном, по меркам XIX века, возрасте — около сорока. Лев Лосев, скажем, известный молодым друзьям как Лифшиц и вошедший в литературу под псевдонимом. Лосев, которого Синявский назвал последним обэриутом, позволял себе такую дерзость, до какой молодым далеко, — а всё почему? Бояться нечего. «И не пристало мне под старость лет собою подпирать милицанера» — кто ещё рискнул бы наговорить коллегам столько дерзостей? А про Фуко как он высказался? И всё потому, что был уже свободен от дежурного пиетета к «кому положено», свободен от любви и от плакатов, сказал другой поэт, всю жизнь дико боявшийся старости и, говорила его возлюбленная, покончивший с собой от этого страха.

Молодость, что и говорить, поэтическое время — но лишь в том отношении, что сил много, всё кипит от избытка чувств, любовь на каждом шагу (в этом, кстати, есть некоторая проблема — гормоны заслоняют мир, в стихах молодых тесно от авторской личности, туда с трудом впихивается ещё любимый/любимая, но посторонним места нет: молодость близорука, людей не видит, видит себя. Автор этих строк самокритично описал это состояние ещё в относительной юности: «Юность смотрит в телескоп. Ей смешон разбор детальный. Бьёт восторженный озноб от тотальности фатальной, и поскольку бытиё постигается впервые, то проблемы у неё большей части мировые. Так что как ни назови — получается в итоге всё о дружбе и любви, одиночестве и Боге... Юность пробует парить и от этого чумеет, любит много говорить, потому что — не умеет... Зрелость смотрит в микроскоп, мимо Бога, мимо чёрта, ибо это — между строк. В объективе — мелочовка. Со стиральным порошком, чёрным хлебом, чёрствым бытом, и не кистью, а мелком, не гуашью, а графитом. Побеждая тяжесть век, приопущенных устало, зрелость смотрит снизу вверх, словно из полуподвала, и вмещает свой итог — взгляд прицельный, микроскопный, — в беглый штрих, короткий вздох и хорей четырёхстопный». Собственным четырёхстопным хореем автор желал подчеркнуть, что созрел, хотя было ему лет, что ли, 25.

Зрелость — самое непоэтическое и, сказал бы я, даже антипоэтическое время. Многие поэты после тридцати-сорока умолкают и переживают новый взлёт уже в «третьем возрасте»: лета к суровой прозе клонят, как-то стыдно становится баловаться рифмой, трезвость заставляет всё чаще смотреть на вещи с отвращением, а это стало востребованной поэтической эмоцией лишь у Некрасова и Бодлера, почти одновременно. Не самая популярная тема, прямо скажем. Зрелость как-то чурается публичности, о чём Пастернак в том самом возрасте — ставшем для него и порогом самого серьёзного кризиса, — сказал честно: «Мне по душе строптивый норов артиста в силе. Он отвык от фраз, и прячется от взоров, и собственных стыдится книг». Зрелость — возраст промежуточный, подлинно переломный, о чём лучше всех — у Нонны Слепаковой: «Я вся ещё наполовинная, и между двух своих времён иду, колеблясь и лавируя, как на ходу через вагон». Иногда именно зрелость создаёт шедевры, но шедевры эти скупы и малочисленны — как, вероятно, и быть надлежит: может быть, потому, что человек, достигнув своего плато, предпочитает об этом не распространяться. Поэты ведь говорят о дискомфорте, тогда как акмэ — период относительного равновесия.

Старость — это и есть, если вдуматься, идеальное время для стихов, но беда русских поэтов в том, что они до неё не доживали. А если доживали, как Вяземский, — какой тут начинался пир откровенности, как высказывалось всё наболевшее, как отбрасывалось всякое кокетство (хотя иные продолжали кокетничать и тогда, и в этом появлялся своеобразный надрыв)! Старость может облагородить почти всё, даже любовь, — оно конечно, «смешон и ветреный старик», но в этой смехотворности есть особая трогательность и боль. Писать стихи должны «старый да малый» — у той же Слепаковой об этом замечательные стихи: «Ребёнок входит, озираясь, старик уходит, разбираясь... И в робкой, шаткой их судьбе пыльца мерцает золотая — их неприкаянность святая, их неуверенность в себе». И Лосев, друг её и ровесник, ей вторит:

Ребёнку жалко собственного тела,
слезинок, глазок, пальчиков, ногтей.
Он чувствует природу беспредела
природы, зачищающей людей.

Проходят годы. В полном камуфляже
приходит Август кончить старика,
но бывший мальчик не дрожит и даже
чему-то улыбается слегка.


Это бесстрашие старости — тема множества превосходных стихов, и потому третий раздел этой книги представляется мне самым сильным. Вообще образ молодого поэта, «юноша бледный со взором горящим», — по нашим временам анахронизм. Поэт позже созревает, дольше живёт («срок жизни увеличился, и может быть, концы поэтов отодвинулись на время», — предупредил Высоцкий, который был рассчитан надолго и к старости готовился всерьёз), да и вообще подлинная мудрость редко посещает молодую бесшабашную голову. Блажен, кто вовремя созрел — а не мучился от преждевременной зрелости и даже «охладелости», как Лермонтов. Гармоничная и мудрая старость прекрасна, ибо, как написал Юлий Ким, — «Ну, а с чем уже ничего не поделаешь, с тем уж точно не поделаешь ничего». Но чрезвычайно интересна — и в каком-то смысле более привлекательна — старость непримирённая, неудовлетворённая, не играющая в патриаршество, неравнодушная, озлобленная даже: есть своё мужество в том, чтобы и в старости ругаться, и даже ругаться больше. В конце концов, облагораживаются же старостью всякие антикварные предметы, служившие образчиками кича: фарфоровые балерины, пионеры, котики, эстампы с усачами и полуобнажёнными красавицами... Даже старый автомобиль перестаёт быть рухлядью и становится музейным экспонатом, за который убиваются коллекционеры. Так что «Старый поэт» из стихотворения Новеллы Матвеевой, при всех его ошибках, интересней себя молодого.

Почему мы с Натальей Розман, любимым моим редактором, собрали эту книгу? Потому что время и то, что оно делает с человеком, — важнейшая тема искусства, и то, как поэт защищается от соблазнов молодости, разочарований зрелости и прямых угроз старости, — замечательный пример творческого преображения жизни. Поскольку вовсе не задумываться о возрасте и о том, что после тебя останется, способен лишь безнадёжный оптимист или врождённый дебил (что в сущности почти синонимы), люди вынуждены оглядываться на свой путь и — если у них есть разум — почти всегда разочаровываться. Поэзия существует не для того, чтобы эту эмоцию отменить, но чтобы её перевести в иной регистр, чтобы извлечь из неё музыку Тот, кто купит эту книгу, перестанет тяготиться своим возрастом и станет им наслаждаться. Потому и цена её установлена издательством в расчёте на то, чтобы стихи были одинаково доступны пионеру и пенсионеру — главным потребителям и производителям шедевров.
This page was loaded Nov 12th 2019, 6:49 pm GMT.