God Is Watching You
Без величия момента — момент плох,
в ком нет трагического чувства — тот клоп.
Сейчас величие момента в том, что Бог
на нас, толпящихся у края, глядит в лоб.
Какие споры, какие деньги, о чем речь... Из цикла «Сны»
Мне показалось, что при всех трудностях, при всех бесспорных проблемах, с которыми Украина сегодня сталкивается (не в последнюю очередь это наша заслуга, конечно), там все-таки есть и ощущение будущего, и ощущение живой жизни, надежды. Нет вот этого тягостного, давящего чувства следящих постоянно за тобой глаз, которое есть, к сожалению, в России практически у всех – у либералов и у государственников, у лоялистов и у инакомыслящих, потому что, как мне кажется, сегодняшняя Россия выбрала себе очень странную национальную идею: обязательно, любой ценой превзойти всех в худшем. Это не так трудно, как кажется, но и не хорошо: взять у всех худшее и показать, что мы можем хуже. И вот эта озлобленность, это чувство табуированности разговоров о будущем, это постоянное шантажирование друг друга: «А вы уже наговорили на разжигание», «А вам народец не тот попался», «А вы уже наговорили на экстремизм», – это пустота, тупик, скука, отчаяние, а главное, крайнее раздражение.
Эхо Москвы. Один. 07 ноября 2019
И кроме того, Синявскому принадлежит, я думаю, пять абсолютно классических рассказов. Он всегда сам говорил, и мне в том числе, и я это помню в интервью нашем первом, где он говорил, что большинство его рассказов — это буквализация довольно простых метафор. Ну, скажем, «Ты и я», который я считаю лучшим рассказам Синявского. Выше всего ценю «Пхенца», потому что говорил, что это рассказ о божественной, волшебной сущности искусства, где остранение дано глазами инопланетянина. Потрясающее описание голой женщины, вот это: «Голодный и злой мужчина обитал у нее между ног. Вероятно, он ночами храпел и сквернословил со скуки. Вот в чем источник двойственности женской натуры — в этой катапульте, выстреливающей живых младенцев». Для шестьдесят первого года это бог знает что. Но, конечно, «Ты и я» — рассказ боль элегантный.
Там в чем история? Там главный герой чувствует на себе взгляд, слежку, и ему кажется, что за ним следит ГБ, что он под колпаком у спецслужб. А за ним Бог следит, это взгляд Бога. И там потрясающий абзац, как выглядит мир, на взгляд Бога, где он проницает стены — и идет вот этот сквозной набор бессмысленных действий.
Эхо Москвы. Один. 06 апреля 2018
Другой пример, когда фабула работает на приём. Для того чтобы изобразить взгляд Бога на человека (а ведь для Бога все стены прозрачны), Синявский синхронизирует действия, которые происходят. Смотрите, как это происходит. Я вообще, кстати, очень люблю рассказ «Ты и я», он мне представляется одним из лучших русских рассказов XX века. Там Бог смотрит на человека. Там эпиграф вот этот: «И остался Иаков один. И боролся // некто с ним, до наступления зари…». Человек думает, что он под колпаком у ГБ, он ощущает за собой наблюдение (помните, как Мышкин под взглядом Рогожина в «Идиоте»), он чувствует, что какой-то глаз на нём остановился, но ему не приходит в голову, что это Бог на него смотрит, он думает, что это за ним ГБ следит. А рассказ вообще написан от лица Бога (большая редкость в русской литературе). Смотрите, как выглядит мир под взглядом Бога в этих синхронизированных действиях. Большой кусок прочту, потому что просто я очень люблю этот рассказ:
«Шёл снег. Толстая женщина чистила зубы. Другая, тоже толстая, чистила рыбу. Третья кушала мясо. Два инженера в четыре руки играли на рояле Шопена. В родильных домах четыреста женщин одновременно рожали детей.
Умирала старуха.
Закатился гривенник под кровать. Отец, смеясь, говорил: «Ах, Коля, Коля». Николай Васильевич бежал рысцой по морозцу. Брюнетка ополаскивалась в тазу перед встречей. Шатенка надевала штаны. В пяти километрах оттуда — её любовник, тоже почему-то Николай Васильевич, крался с чемоданом в руке по залитой кровью квартире.
Умирала старуха — не эта, иная.
Ай-я-яй, что они делали, чем занимались! Варили манную кашу. Выстрелил из ружья, не попал. Отвинчивал гайку и плакал. Женька грел щеки, зажав «гаги» под мышкой. Витрина вдребезги. Шатенка надевала штаны. Дворник сплюнул с омерзением и сказал: «Вот те на! Приехали!»
В тазу перед встречей бежал рысцой с чемоданом. Отвинчивал щёки из ружья, смеясь рожал старуху: «Вот те на! Приехали!» Умирала брюнетка. Умирал Николай Васильевич. Умирал и рождался Женька. Шатенка играла Шопена. Но другая шатенка — семнадцатая по счёту — все-таки надевала штаны.
Весь смысл заключался в синхронности этих действий, каждое из которых не имело никакого смысла. Они не ведали своих соучастников. Более того, они не знали, что служат деталями в картине, которую я создавал, глядя на них. Им было невдомёк, что каждый шаг их фиксируется и подлежит в любую минуту тщательному изучению.
Правда, кое-кто испытывал угрызения совести. Но чувствовать непрестанно, что я на них смотрю — в упор, не сводя глаз, проникновенно и бдительно,— этого они не умели».
Это и страшно, и смешно. Необычайно здорово! У Синявского есть вот этот любимый приём, когда он для синхронизации действий создаёт эту языковую плазму, путаницу, сталкивает разные языковые слои.
Эхо Москвы. Один. 04 декабря 2015
Это случилось, когда я уже был военным и находился во второй своей длительной загранкомандировке. Я готовился стать профессиональным разведчиком, все к этому шло. И, в общем-то, меня и отправили в командировку для того, чтобы я лучше «сориентировался на местности», «узнал капитализм» — я был в капиталистической стране Латинской Америки. Потому что для того, чтобы быть разведчиком, нужна внутренняя свобода и, конечно, знания. Я к этому готовился всерьез и вдруг в какой-то момент ощутил, что, профессионально выражаясь, меня начали «пасти». То есть меня кто-то «пасет». Однажды я прихожу домой… Представьте себе — убежденный коммунист, строитель новой жизни, — и вдруг у него на кухне обосновались какие-то монахини и начинают рассказывать жене какие-то непонятные вещи. Я потом ее спросил: “А зачем они приходили?”. Она говорит: “Они мне обещали Библию принести на русском языке”. Я говорю: “Какая Библия? О чем ты вообще говоришь? Как они у нас дома оказались?” Она говорит: “Да не знаю, позвонили в дверь, я их пустила”. Я думаю: это неспроста.
Надо сказать, что психология человека, который готовит себя к этой работе, — она немножко другая. Он обращает внимание на детали, на оттенки, он сразу должен сделать вывод из любой ситуации. У нас даже говорили, что если ты встретил человека раз — это случайность, если два — это опасная случайность, а если три — это слежка. И вот первый раз я подумал: “Ну, это случайность”. Потом смотрю — еще раз эти монахини к нам пришли. Думаю: “Это уже опасная случайность”. А третий раз произошел, когда я ехал на автобусе покупать себе вещи в магазине, и передо мной сидели две монахини. Естественно, католические, поскольку дело происходило все в той же латиноамериканской стране. И, глядя на них, я рассуждал: “Та, которая сидит справа — она пожилая, может, ей надо в монастырь. Жизнь не сложилась, надо как-то концы с концами сводить, поэтому она в монастыре. Может, грехи замаливает. Это ее дело. А вот вторая, молодая — ей совсем здесь не место. Ей надо семью иметь, ребенка родить, и вообще выполнять свои женские функции, а не в монастыре прятаться”. Вдруг я задаюсь вопросом: “Неужели они там, в монастыре, могут что-то, чего мы в миру не можем?”
И тут на остановке заходит в автобус маленькая чумазая девочка и начинает петь жалостливые песни, прося подаяние. И в какой-то момент она прекратила петь и разрыдалась. И вот мы все, кто сидел в автобусе, — а это были люди в основном среднего возраста, у которых были свои дети, и у меня была дочь такого же возраста, как она, — мы все оказались в каком-то ступоре, мы не знали, что делать. А эти монахини, у которых нет детей, как по команде, отложили свои молитвословы, махнули рукой и сказали: “Иди сюда”. Посадили эту девочку на колени. Я подумал: “Сейчас они что-нибудь ей дадут. Конфету или деньги”. Нет, у них ничего не было. Они погладили ее по голове, что-то ей сказали. Через две минуты ребенок улыбался. В общем, тут мы тоже ожили немного, дали ей какие-то деньги, она вышла из автобуса, и я подумал: “Да, что-то они могут”. Через эти три встречи я ощутил, что это слежка с внешней стороны. Я понял, что вошел в сферу чьего-то интереса, которого раньше не ощущал на себе.
Сергей Бедненко: «Я понял, что Бог следит за мной»
в ком нет трагического чувства — тот клоп.
Сейчас величие момента в том, что Бог
на нас, толпящихся у края, глядит в лоб.
Какие споры, какие деньги, о чем речь... Из цикла «Сны»
Мне показалось, что при всех трудностях, при всех бесспорных проблемах, с которыми Украина сегодня сталкивается (не в последнюю очередь это наша заслуга, конечно), там все-таки есть и ощущение будущего, и ощущение живой жизни, надежды. Нет вот этого тягостного, давящего чувства следящих постоянно за тобой глаз, которое есть, к сожалению, в России практически у всех – у либералов и у государственников, у лоялистов и у инакомыслящих, потому что, как мне кажется, сегодняшняя Россия выбрала себе очень странную национальную идею: обязательно, любой ценой превзойти всех в худшем. Это не так трудно, как кажется, но и не хорошо: взять у всех худшее и показать, что мы можем хуже. И вот эта озлобленность, это чувство табуированности разговоров о будущем, это постоянное шантажирование друг друга: «А вы уже наговорили на разжигание», «А вам народец не тот попался», «А вы уже наговорили на экстремизм», – это пустота, тупик, скука, отчаяние, а главное, крайнее раздражение.
Эхо Москвы. Один. 07 ноября 2019
И кроме того, Синявскому принадлежит, я думаю, пять абсолютно классических рассказов. Он всегда сам говорил, и мне в том числе, и я это помню в интервью нашем первом, где он говорил, что большинство его рассказов — это буквализация довольно простых метафор. Ну, скажем, «Ты и я», который я считаю лучшим рассказам Синявского. Выше всего ценю «Пхенца», потому что говорил, что это рассказ о божественной, волшебной сущности искусства, где остранение дано глазами инопланетянина. Потрясающее описание голой женщины, вот это: «Голодный и злой мужчина обитал у нее между ног. Вероятно, он ночами храпел и сквернословил со скуки. Вот в чем источник двойственности женской натуры — в этой катапульте, выстреливающей живых младенцев». Для шестьдесят первого года это бог знает что. Но, конечно, «Ты и я» — рассказ боль элегантный.
Там в чем история? Там главный герой чувствует на себе взгляд, слежку, и ему кажется, что за ним следит ГБ, что он под колпаком у спецслужб. А за ним Бог следит, это взгляд Бога. И там потрясающий абзац, как выглядит мир, на взгляд Бога, где он проницает стены — и идет вот этот сквозной набор бессмысленных действий.
Эхо Москвы. Один. 06 апреля 2018
Другой пример, когда фабула работает на приём. Для того чтобы изобразить взгляд Бога на человека (а ведь для Бога все стены прозрачны), Синявский синхронизирует действия, которые происходят. Смотрите, как это происходит. Я вообще, кстати, очень люблю рассказ «Ты и я», он мне представляется одним из лучших русских рассказов XX века. Там Бог смотрит на человека. Там эпиграф вот этот: «И остался Иаков один. И боролся // некто с ним, до наступления зари…». Человек думает, что он под колпаком у ГБ, он ощущает за собой наблюдение (помните, как Мышкин под взглядом Рогожина в «Идиоте»), он чувствует, что какой-то глаз на нём остановился, но ему не приходит в голову, что это Бог на него смотрит, он думает, что это за ним ГБ следит. А рассказ вообще написан от лица Бога (большая редкость в русской литературе). Смотрите, как выглядит мир под взглядом Бога в этих синхронизированных действиях. Большой кусок прочту, потому что просто я очень люблю этот рассказ:
«Шёл снег. Толстая женщина чистила зубы. Другая, тоже толстая, чистила рыбу. Третья кушала мясо. Два инженера в четыре руки играли на рояле Шопена. В родильных домах четыреста женщин одновременно рожали детей.
Умирала старуха.
Закатился гривенник под кровать. Отец, смеясь, говорил: «Ах, Коля, Коля». Николай Васильевич бежал рысцой по морозцу. Брюнетка ополаскивалась в тазу перед встречей. Шатенка надевала штаны. В пяти километрах оттуда — её любовник, тоже почему-то Николай Васильевич, крался с чемоданом в руке по залитой кровью квартире.
Умирала старуха — не эта, иная.
Ай-я-яй, что они делали, чем занимались! Варили манную кашу. Выстрелил из ружья, не попал. Отвинчивал гайку и плакал. Женька грел щеки, зажав «гаги» под мышкой. Витрина вдребезги. Шатенка надевала штаны. Дворник сплюнул с омерзением и сказал: «Вот те на! Приехали!»
В тазу перед встречей бежал рысцой с чемоданом. Отвинчивал щёки из ружья, смеясь рожал старуху: «Вот те на! Приехали!» Умирала брюнетка. Умирал Николай Васильевич. Умирал и рождался Женька. Шатенка играла Шопена. Но другая шатенка — семнадцатая по счёту — все-таки надевала штаны.
Весь смысл заключался в синхронности этих действий, каждое из которых не имело никакого смысла. Они не ведали своих соучастников. Более того, они не знали, что служат деталями в картине, которую я создавал, глядя на них. Им было невдомёк, что каждый шаг их фиксируется и подлежит в любую минуту тщательному изучению.
Правда, кое-кто испытывал угрызения совести. Но чувствовать непрестанно, что я на них смотрю — в упор, не сводя глаз, проникновенно и бдительно,— этого они не умели».
Это и страшно, и смешно. Необычайно здорово! У Синявского есть вот этот любимый приём, когда он для синхронизации действий создаёт эту языковую плазму, путаницу, сталкивает разные языковые слои.
Эхо Москвы. Один. 04 декабря 2015
Это случилось, когда я уже был военным и находился во второй своей длительной загранкомандировке. Я готовился стать профессиональным разведчиком, все к этому шло. И, в общем-то, меня и отправили в командировку для того, чтобы я лучше «сориентировался на местности», «узнал капитализм» — я был в капиталистической стране Латинской Америки. Потому что для того, чтобы быть разведчиком, нужна внутренняя свобода и, конечно, знания. Я к этому готовился всерьез и вдруг в какой-то момент ощутил, что, профессионально выражаясь, меня начали «пасти». То есть меня кто-то «пасет». Однажды я прихожу домой… Представьте себе — убежденный коммунист, строитель новой жизни, — и вдруг у него на кухне обосновались какие-то монахини и начинают рассказывать жене какие-то непонятные вещи. Я потом ее спросил: “А зачем они приходили?”. Она говорит: “Они мне обещали Библию принести на русском языке”. Я говорю: “Какая Библия? О чем ты вообще говоришь? Как они у нас дома оказались?” Она говорит: “Да не знаю, позвонили в дверь, я их пустила”. Я думаю: это неспроста.
Надо сказать, что психология человека, который готовит себя к этой работе, — она немножко другая. Он обращает внимание на детали, на оттенки, он сразу должен сделать вывод из любой ситуации. У нас даже говорили, что если ты встретил человека раз — это случайность, если два — это опасная случайность, а если три — это слежка. И вот первый раз я подумал: “Ну, это случайность”. Потом смотрю — еще раз эти монахини к нам пришли. Думаю: “Это уже опасная случайность”. А третий раз произошел, когда я ехал на автобусе покупать себе вещи в магазине, и передо мной сидели две монахини. Естественно, католические, поскольку дело происходило все в той же латиноамериканской стране. И, глядя на них, я рассуждал: “Та, которая сидит справа — она пожилая, может, ей надо в монастырь. Жизнь не сложилась, надо как-то концы с концами сводить, поэтому она в монастыре. Может, грехи замаливает. Это ее дело. А вот вторая, молодая — ей совсем здесь не место. Ей надо семью иметь, ребенка родить, и вообще выполнять свои женские функции, а не в монастыре прятаться”. Вдруг я задаюсь вопросом: “Неужели они там, в монастыре, могут что-то, чего мы в миру не можем?”
И тут на остановке заходит в автобус маленькая чумазая девочка и начинает петь жалостливые песни, прося подаяние. И в какой-то момент она прекратила петь и разрыдалась. И вот мы все, кто сидел в автобусе, — а это были люди в основном среднего возраста, у которых были свои дети, и у меня была дочь такого же возраста, как она, — мы все оказались в каком-то ступоре, мы не знали, что делать. А эти монахини, у которых нет детей, как по команде, отложили свои молитвословы, махнули рукой и сказали: “Иди сюда”. Посадили эту девочку на колени. Я подумал: “Сейчас они что-нибудь ей дадут. Конфету или деньги”. Нет, у них ничего не было. Они погладили ее по голове, что-то ей сказали. Через две минуты ребенок улыбался. В общем, тут мы тоже ожили немного, дали ей какие-то деньги, она вышла из автобуса, и я подумал: “Да, что-то они могут”. Через эти три встречи я ощутил, что это слежка с внешней стороны. Я понял, что вошел в сферу чьего-то интереса, которого раньше не ощущал на себе.
Сергей Бедненко: «Я понял, что Бог следит за мной»