Эти стихотворения публикуются в книжном виде впервые... Всё прочее в сборнике ранее издавалось.
Дмитрий Быков «Пятое действие»
/ серия: Собрание больших поэтов
// Москва: «Эксмо», 2020, твёрдый переплёт, 384 стр., тираж: ???? экз., ISBN 978-5-04-106431-0
* * *
Косо летит баклан. С моря ползёт туман.
В небе сухая взвесь, нам больше нечего делать здесь.
Медленно встань с песка, не доедай куска,
Выбрось курортный хлам, всё это больше не нужно нам.
Всё изменилось враз. Солнечный свет пригас.
Все лежаки пусты, хозяйский мальчик собрал зонты.
Только что поздний час тихо и сладко гас,
Медленно угасал, закатным мёдом тёк по усам,
Весь санаторный пляж — дряхлый, как город наш,—
Тихо скользил в своё почти родное небытие.
Краска, песок и тлен сыпались с дряхлых стен,
Еле живой прибой лобзал песок голубой губой.
Только что наш курорт в гвалте заезжих морд
Мнил, что его закат ещё рассчитан на век подряд,—
Но накренилась ось, нечто оборвалось,
Треснул старик-сандал, как будто только того и ждал.
Словно орда Москву, белых олив листву
Ветер беззвучно мнёт и детям крик забивает в рот.
Берег, ещё вчера липкий, как хванчкара,
Пеной оделся весь: нам больше нечего делать здесь.
Это — не тот аврал, шторм, о котором врал
Вестник минувших бурь, в котором бурно играла дурь:
Это не грозный рёв ветра иных краёв,
Шум обновлений тех, в которых слышался грозный смех:
Это обвал, пески, воля стереть с доски,
Вырезать из кино, как у цензуры заведено;
Тут вариантов нет. Морок последних лет,
Похоть его и спесь — нам больше нечего делать здесь.
В небе — когда бы впредь было кому смотреть —
Чёрно-седом с краёв, наглядно видятся пять слоёв.
Колер былых небес — тот, что почти исчез,—
Вскопан, истоптан, взрыт как будто рябью стальных копыт.
Вкось на него вползла прежняя свита зла —
С бледною саранчой, сегодня жалкой, почти ручной:
Бедный зверинец тот — лев, крокодил, койот,
Толстый гиппопотам, суливший кару земным скотам;
Весь этот бедный ад тоже смущён и смят,
Ибо куда скорей ползёт погоня других зверей:
Если б земной язык много древней возник,
В нём бы остался след от этих тварей, а нынче нет;
В нём бы остался звук рёва таких зверюг,
Тех пауков и жаб, от каких геенна с ума сошла б;
Следом из них возник прежнего Бога лик —
Бога, что испокон был скрыт под краской земных икон:
Бога, чей дымный взгляд выдержит только ад —
Лишь потому, что склеп хотя и жарок, но вечно слеп.
Правда, у нас в глазах только тоска и страх,
Только слеза и резь; нам больше нечего делать здесь.
Время бежать туда, в горы, куда вода
Может не досягнуть, хотя и горы легко согнуть.
Может, кому-нибудь нужен кручёный путь,
Сизый, осипший глас, почти беззвучный рассказ о нас,—
Впрочем, небесный край, загнутый, почитай,
Приоткрывает слой не то предпервый, не то шестой,
Страшный, как весть и пасть, страстный, как жажда пасть,
Склонный к таким цветам, что боюсь, нам нечего делать там.
2019 год
* * *
Всюду, куда ни уткну моё зрение,
То же скрипит круговое движение:
То процветание, то разорение,
То размножение, то разложение.
Сыплются с веток бузинные ягоды,
Дождь продолжается, лес восторгается,
В лужах дробятся бензинные радуги —
Всё размножается! Всё разлагается!
Лучший из лириков века двадцатого
В бездне голодного года двадцатого
Вскорости после утраты Шахматова
В бешеном рёве пожара косматого
Воображенье своё воспалённое
Тщетно пришпоривал, пряча рыдания,—
Ждал, что настанет равно отдалённое
От разрушения и созидания.
Пятое действие! Более-менее
Не походить на известные ранее —
Ни на сложение и умножение,
Ни на деление и вычитание.
Словно несёшь с небывалой отвагою
Тайным путем, незнакомой орбитою
Яшмовый кубок, наполненный влагою,
Не у земли или неба добытою.
Тучки небесные, вечные странники!
В утро туманное взмывши на боинге,
Вижу, как вы разбегаетесь в панике,
Приоткрывая на миг, и не более,
Небо — иначе не скажешь — жемчужное
С отсветом тающим, нежно-соломенным,
Полное слёз, одинаково чуждое
Жизни, и смерти, и всем их синонимам.
Гром растворяется в уличном грохоте,
Зданья трепещут от ветра и ветхости,
В воздухе душно от смерти и похоти,
Пыли и копоти, страсти и перхоти.
В этом и есть повеление Божие,
Полузапретное наше служение —
Выдумать что-то равно непохожее
На размножение и разложение.
2019 год
* * *
Почему-то легко представить европейского интеллектуала,
Итальянского литератора, немецкого генерала,—
Потомственный аристократ, безупречный сноб,—
Который, взглянув на рассвете,
Как спит его молодая жена и дети,
В своём кабинете
Пустил себе пулю в лоб.
Непременно в лоб! Ибо все решительные моменты —
Лобовые атаки, внезапные инциденты,
В лоб себе и другим палят диверсанты и спецагенты,
Не берущие в плен, путешествующие без виз,
А в висок стреляются импотенты, интеллигенты,
Предварительно долго решая,
В который из.
И он правильно делает — еврей, итальянец, немец,
Генерал, литератор, сноб, не берущий пленниц,
Потому что век не выкидывает коленец,
А шагает кованым сапогом;
Потому что мало есть более страшных зрелищ на свете,
Чем молодая жена и спящие дети,
В двадцатом веке,
А может быть, и в другом.
Потому что нет сил смотреть в безмятежные эти лица,
Нить слюны на подушке, пот над губой,
Потому что сейчас ещё можно попросту застрелиться,
А потом придётся прихватывать их с собой.
2019 год
Высокомерие
В отечестве фашизма победившего,
Европу хорошо разбередившего,
Сверхчеловеку грабки развязавшего
И как он есть наглядно показавшего,
Пивозачатого, пеннорождённого,
Из адовых глубин освобождённого,
В конце концов упорно осаждённого
И побеждённого,—
В отечестве раскаянных, стенающих,
Самих себя усердно приминающих,
Евреев и кавказцев принимающих,
Не понимающих,
Как это так — из Вагнера, из Фауста,
В столице европейского артхауса,
Ну ладно Гинденбург, ну ладно хаос-то,
Но вот пожалуйста,
Где на любом плацу, в любом собрании
Любой кирпич таит напоминание
Об этой мании, царившей ранее,
О той Германии,
Которая с азов переменяется,
На предков зов уже не отзывается,
Которая так только называется,
Всё извиняется.
История не мелочна, не мстительна,
Не упростительна,
Но просто есть и то, что непростительно.
И ведь действительно.
В такой стране, не более, не менее,
Испытываешь род высокомерия
От имени врага, её разбившего,
От имени страны, где так и ждём его —
Фашизма, никогда не победившего,
А значит, никогда не побеждённого,
Где все вожди с их будками и буркалами
Уже давно глядятся Гинденбургами
И с точки зрения хрониста сведущего
Любой рулящий — Гинденбург для следующего;
От имени пространства нелюдимого,
Пёстро-единого, непобедимого,
Где так бессмертны скука и бескормица,
Что дьявол не родится, не оформится,
От имени земли, где Бога не было,
Где не родятся Юнгер или Эвола,
От ада вящего, живородящего,
Бессмертно длящего,
В крови бродящего.
сентябрь 2019 года
В духе Фелипе
1
Казалось бы, всё уже ваше — земли, слова, права,
Пресса, суды, глава, камни, вода, трава,
И всё — от главы до травы — уже такое, как вы,
Такое.
Уже возгласил Госбред, что это на сотню лет,
Уже учреждён Комбед, уже продался поэт,
Уже отменён рассвет, а вам по-прежнему нет
Покоя.
Уже вас пустили в сад, в столицу, в калашный ряд,
Рабы подставляют зад, соседи отводят взгляд,
По стогнам идёт парад, жильцы обоняют смрад
Параши,
Всё, что запрещено, выброшено давно,
Всё, что разрешено, заранее прощено,
И всем уже всё равно, и всё это всё равно
Не ваше.
Всё уже стало так, как вечно хотел дурак.
Если бы мрак! Кругом теперь полумрак.
Всюду, где не барак,— дебри и буерак,
Как в Вольте.
Я всё отдам завистнику и врагу,
Ни дня не спрячу, ни слова не сберегу,
Но сделать всё это вашим я не могу,
Увольте.
2
Вот тебе баба, дерево, птица,
Воздух, ключ от жилья.
Где тебе этим так насладиться,
Как наслаждался я?
Мой мир отныне тебе завещан
И, в сущности, искалечен.
Отныне тебе наслаждаться есть чем,
Но насладиться — нечем.
Правильно так говорить при утрате
Жизни, жены, страны.
Эти слова не добры — но кстати,
Эти слова верны.
От них смутится любая рать,
Пьяная от побед,
Так как вы можете всё забрать,
Всех замучить и всех задрать,
Всё изгадить и всё засрать,
А насладиться — нет.
2019 год
* * *
Творческий кризис у Бога.
Фаза «Могу повторить».
Он натворил уже много —
Больше не хочет творить.
Всех утомили повторы
Хаосов, ересей, скверн,
Лирики, фауны, флоры —
Это и есть постмодерн.
Драки, суды, автозаки,
Дождь, ордена, ордера,
И розыскные собаки,
И розыскные дела —
Господи, всё уже было,
Всё уже тлен и былье!
Видывал я это рыло,
Чьё это рыло? Моё.
Господу всё надоело,
Он отвернулся к стене —
То-то и страшно, что дело
В Господе, а не во мне.
Творческий кризис у Бога.
Как говорил Архимед,
Есть ощущенье итога,
Но облегчения нет.
Некогда мёртвой девице
Молвивший «Встань и ходи!» —
Может ли он помолиться,
Видя тупик впереди?
Всюду распад и старенье,
Скука, потеря лица…
Думаю, только творенье
Может утешить Творца.
Жалобный голос творений
Кличет его до зари:
— Господи Боже, ты гений,
Так что вставай и твори.
Так умоляют герои
Автора кончить роман:
Как — это дело второе.
Сядь и пиши, графоман!
Есть августовская честность.
Как по хозяину пёс,
Вся наша тусклая местность
Не просыхает от слёз —
Словно забытые куклы
Ждут своего божества,
Словно забытые буквы
Жаждут собраться в слова.
Лишь бы сменилась эпоха,
Тошный закончился сплин…
Пусть получается плохо:
Дальше распишешься, блин!
Выпишешься, разгоришься,
Как пробудившийся зверь,
Вылечишься, растворишься,
Как растворяется дверь,—
Господи, хочешь варенья?
Господи, хочешь тепла?
Кто ещё, кроме творенья,
Сможет утешить тебя?
Сдвинь это действие с места,
Дай ускоренье судьбе,
Как — это нам неизвестно:
Мы доверяем тебе.
2019 год
Полонез
Начало сентября, его неспешный ход
Напоминает мне приморский город тот,
В котором у меня когда-то был роман
С прелестной Гаянэ Хачатурян,
Её прелестный нос, её огромный рот —
А впрочем, может быть, как раз наоборот,—
Цепочка позвонков на глянцевой спине
(Но звали-то её не Гаянэ).
И вот она с утра умчалась по делам,
К продвинутым друзьям и офисным столам,
Оставивши меня в прибежище моём,
Где только что лежали мы вдвоём;
Ушла она легко, без слез и без речей,—
Так ставят на места тщеславных москвичей,—
Развинченной такой походкою такой,
И снизу помахала мне рукой.
Мне было улетать в пятнадцать пятьдесят.
Я съездил на базар, где хоть и голосят,
Но как бы вполдуши, уже без куража,
Вниманием моим не дорожа.
Дрожал во всех дворах осенний аромат,
Лежал на всех лотках дешёвый виноград,
И каждый цвет и звук на много вёрст вокруг
Меня как будто спрашивал: а вдруг?
Вот так я там бродил, любезные мои,
В таком уже почти посмертном бытии:
Простился, помахал, одумался — и глядь,
Я всё ещё могу переиграть:
Поспешно сдать билет, теряющий в цене,
Не ехать никуда, остаться с Гаянэ,
И скромно доживать в приморской тишине,
Как изредка мечталось ей и мне.
Конечно, не всерьёз, да и какой роман,
Когда уже билет приятно жжёт карман,
А всё же слаще нет задумчивых минут,
Когда ещё не там, уже не тут,—
Густеет сладкий дым, стоит осенний свет,
Оглянешься потом — а города и нет,
Как только улетишь — он будто не бывал,
И сносят декорации в подвал.
Так думает и Бог, когда глядит на мир,
Который так убог, так безнадёжно сир,
Как пафосный лубок, как зачерствевший сыр,
Как одуревший красный командир,—
Сравненье в самый нерв, оно не просто так,
Что может быть скучней, чем сбрендивший дурак?—
Но глядя каждый раз с небес в квадрат двора,
Господь ещё решает: «Не пора».
Потом он всё равно уедет по делам,
Убрать весь этот хлам он предоставит нам,
Но стоит захотеть — он пустит время вспять,
И можно всё ещё переиграть:
Не зря же город сам, где я ещё стою,
Беспомощно завис у моря на краю,
И только тем хорош, назло любым властям,
Что он уже не здесь, ещё не там.
Я думаю сейчас, что жизнь моя прошла
В кармане, в рукаве последнего тепла,
Когда привычный мир, где были смысл и связь,
Оглядывается, уже простясь,
Дрожит на волоске и сразу за спиной
Смывается стеной, смывается волной,
Осталось полчаса, пятнадцать, десять, пять —
Но можно всё ещё переиграть.
2019 год
Косо летит баклан. С моря ползёт туман.
В небе сухая взвесь, нам больше нечего делать здесь.
Медленно встань с песка, не доедай куска,
Выбрось курортный хлам, всё это больше не нужно нам.
Всё изменилось враз. Солнечный свет пригас.
Все лежаки пусты, хозяйский мальчик собрал зонты.
Только что поздний час тихо и сладко гас,
Медленно угасал, закатным мёдом тёк по усам,
Весь санаторный пляж — дряхлый, как город наш,—
Тихо скользил в своё почти родное небытие.
Краска, песок и тлен сыпались с дряхлых стен,
Еле живой прибой лобзал песок голубой губой.
Только что наш курорт в гвалте заезжих морд
Мнил, что его закат ещё рассчитан на век подряд,—
Но накренилась ось, нечто оборвалось,
Треснул старик-сандал, как будто только того и ждал.
Словно орда Москву, белых олив листву
Ветер беззвучно мнёт и детям крик забивает в рот.
Берег, ещё вчера липкий, как хванчкара,
Пеной оделся весь: нам больше нечего делать здесь.
Это — не тот аврал, шторм, о котором врал
Вестник минувших бурь, в котором бурно играла дурь:
Это не грозный рёв ветра иных краёв,
Шум обновлений тех, в которых слышался грозный смех:
Это обвал, пески, воля стереть с доски,
Вырезать из кино, как у цензуры заведено;
Тут вариантов нет. Морок последних лет,
Похоть его и спесь — нам больше нечего делать здесь.
В небе — когда бы впредь было кому смотреть —
Чёрно-седом с краёв, наглядно видятся пять слоёв.
Колер былых небес — тот, что почти исчез,—
Вскопан, истоптан, взрыт как будто рябью стальных копыт.
Вкось на него вползла прежняя свита зла —
С бледною саранчой, сегодня жалкой, почти ручной:
Бедный зверинец тот — лев, крокодил, койот,
Толстый гиппопотам, суливший кару земным скотам;
Весь этот бедный ад тоже смущён и смят,
Ибо куда скорей ползёт погоня других зверей:
Если б земной язык много древней возник,
В нём бы остался след от этих тварей, а нынче нет;
В нём бы остался звук рёва таких зверюг,
Тех пауков и жаб, от каких геенна с ума сошла б;
Следом из них возник прежнего Бога лик —
Бога, что испокон был скрыт под краской земных икон:
Бога, чей дымный взгляд выдержит только ад —
Лишь потому, что склеп хотя и жарок, но вечно слеп.
Правда, у нас в глазах только тоска и страх,
Только слеза и резь; нам больше нечего делать здесь.
Время бежать туда, в горы, куда вода
Может не досягнуть, хотя и горы легко согнуть.
Может, кому-нибудь нужен кручёный путь,
Сизый, осипший глас, почти беззвучный рассказ о нас,—
Впрочем, небесный край, загнутый, почитай,
Приоткрывает слой не то предпервый, не то шестой,
Страшный, как весть и пасть, страстный, как жажда пасть,
Склонный к таким цветам, что боюсь, нам нечего делать там.
2019 год
* * *
Всюду, куда ни уткну моё зрение,
То же скрипит круговое движение:
То процветание, то разорение,
То размножение, то разложение.
Сыплются с веток бузинные ягоды,
Дождь продолжается, лес восторгается,
В лужах дробятся бензинные радуги —
Всё размножается! Всё разлагается!
Лучший из лириков века двадцатого
В бездне голодного года двадцатого
Вскорости после утраты Шахматова
В бешеном рёве пожара косматого
Воображенье своё воспалённое
Тщетно пришпоривал, пряча рыдания,—
Ждал, что настанет равно отдалённое
От разрушения и созидания.
Пятое действие! Более-менее
Не походить на известные ранее —
Ни на сложение и умножение,
Ни на деление и вычитание.
Словно несёшь с небывалой отвагою
Тайным путем, незнакомой орбитою
Яшмовый кубок, наполненный влагою,
Не у земли или неба добытою.
Тучки небесные, вечные странники!
В утро туманное взмывши на боинге,
Вижу, как вы разбегаетесь в панике,
Приоткрывая на миг, и не более,
Небо — иначе не скажешь — жемчужное
С отсветом тающим, нежно-соломенным,
Полное слёз, одинаково чуждое
Жизни, и смерти, и всем их синонимам.
Гром растворяется в уличном грохоте,
Зданья трепещут от ветра и ветхости,
В воздухе душно от смерти и похоти,
Пыли и копоти, страсти и перхоти.
В этом и есть повеление Божие,
Полузапретное наше служение —
Выдумать что-то равно непохожее
На размножение и разложение.
2019 год
* * *
Почему-то легко представить европейского интеллектуала,
Итальянского литератора, немецкого генерала,—
Потомственный аристократ, безупречный сноб,—
Который, взглянув на рассвете,
Как спит его молодая жена и дети,
В своём кабинете
Пустил себе пулю в лоб.
Непременно в лоб! Ибо все решительные моменты —
Лобовые атаки, внезапные инциденты,
В лоб себе и другим палят диверсанты и спецагенты,
Не берущие в плен, путешествующие без виз,
А в висок стреляются импотенты, интеллигенты,
Предварительно долго решая,
В который из.
И он правильно делает — еврей, итальянец, немец,
Генерал, литератор, сноб, не берущий пленниц,
Потому что век не выкидывает коленец,
А шагает кованым сапогом;
Потому что мало есть более страшных зрелищ на свете,
Чем молодая жена и спящие дети,
В двадцатом веке,
А может быть, и в другом.
Потому что нет сил смотреть в безмятежные эти лица,
Нить слюны на подушке, пот над губой,
Потому что сейчас ещё можно попросту застрелиться,
А потом придётся прихватывать их с собой.
2019 год
Высокомерие
В отечестве фашизма победившего,
Европу хорошо разбередившего,
Сверхчеловеку грабки развязавшего
И как он есть наглядно показавшего,
Пивозачатого, пеннорождённого,
Из адовых глубин освобождённого,
В конце концов упорно осаждённого
И побеждённого,—
В отечестве раскаянных, стенающих,
Самих себя усердно приминающих,
Евреев и кавказцев принимающих,
Не понимающих,
Как это так — из Вагнера, из Фауста,
В столице европейского артхауса,
Ну ладно Гинденбург, ну ладно хаос-то,
Но вот пожалуйста,
Где на любом плацу, в любом собрании
Любой кирпич таит напоминание
Об этой мании, царившей ранее,
О той Германии,
Которая с азов переменяется,
На предков зов уже не отзывается,
Которая так только называется,
Всё извиняется.
История не мелочна, не мстительна,
Не упростительна,
Но просто есть и то, что непростительно.
И ведь действительно.
В такой стране, не более, не менее,
Испытываешь род высокомерия
От имени врага, её разбившего,
От имени страны, где так и ждём его —
Фашизма, никогда не победившего,
А значит, никогда не побеждённого,
Где все вожди с их будками и буркалами
Уже давно глядятся Гинденбургами
И с точки зрения хрониста сведущего
Любой рулящий — Гинденбург для следующего;
От имени пространства нелюдимого,
Пёстро-единого, непобедимого,
Где так бессмертны скука и бескормица,
Что дьявол не родится, не оформится,
От имени земли, где Бога не было,
Где не родятся Юнгер или Эвола,
От ада вящего, живородящего,
Бессмертно длящего,
В крови бродящего.
сентябрь 2019 года
В духе Фелипе
1
Казалось бы, всё уже ваше — земли, слова, права,
Пресса, суды, глава, камни, вода, трава,
И всё — от главы до травы — уже такое, как вы,
Такое.
Уже возгласил Госбред, что это на сотню лет,
Уже учреждён Комбед, уже продался поэт,
Уже отменён рассвет, а вам по-прежнему нет
Покоя.
Уже вас пустили в сад, в столицу, в калашный ряд,
Рабы подставляют зад, соседи отводят взгляд,
По стогнам идёт парад, жильцы обоняют смрад
Параши,
Всё, что запрещено, выброшено давно,
Всё, что разрешено, заранее прощено,
И всем уже всё равно, и всё это всё равно
Не ваше.
Всё уже стало так, как вечно хотел дурак.
Если бы мрак! Кругом теперь полумрак.
Всюду, где не барак,— дебри и буерак,
Как в Вольте.
Я всё отдам завистнику и врагу,
Ни дня не спрячу, ни слова не сберегу,
Но сделать всё это вашим я не могу,
Увольте.
2
Вот тебе баба, дерево, птица,
Воздух, ключ от жилья.
Где тебе этим так насладиться,
Как наслаждался я?
Мой мир отныне тебе завещан
И, в сущности, искалечен.
Отныне тебе наслаждаться есть чем,
Но насладиться — нечем.
Правильно так говорить при утрате
Жизни, жены, страны.
Эти слова не добры — но кстати,
Эти слова верны.
От них смутится любая рать,
Пьяная от побед,
Так как вы можете всё забрать,
Всех замучить и всех задрать,
Всё изгадить и всё засрать,
А насладиться — нет.
2019 год
* * *
Творческий кризис у Бога.
Фаза «Могу повторить».
Он натворил уже много —
Больше не хочет творить.
Всех утомили повторы
Хаосов, ересей, скверн,
Лирики, фауны, флоры —
Это и есть постмодерн.
Драки, суды, автозаки,
Дождь, ордена, ордера,
И розыскные собаки,
И розыскные дела —
Господи, всё уже было,
Всё уже тлен и былье!
Видывал я это рыло,
Чьё это рыло? Моё.
Господу всё надоело,
Он отвернулся к стене —
То-то и страшно, что дело
В Господе, а не во мне.
Творческий кризис у Бога.
Как говорил Архимед,
Есть ощущенье итога,
Но облегчения нет.
Некогда мёртвой девице
Молвивший «Встань и ходи!» —
Может ли он помолиться,
Видя тупик впереди?
Всюду распад и старенье,
Скука, потеря лица…
Думаю, только творенье
Может утешить Творца.
Жалобный голос творений
Кличет его до зари:
— Господи Боже, ты гений,
Так что вставай и твори.
Так умоляют герои
Автора кончить роман:
Как — это дело второе.
Сядь и пиши, графоман!
Есть августовская честность.
Как по хозяину пёс,
Вся наша тусклая местность
Не просыхает от слёз —
Словно забытые куклы
Ждут своего божества,
Словно забытые буквы
Жаждут собраться в слова.
Лишь бы сменилась эпоха,
Тошный закончился сплин…
Пусть получается плохо:
Дальше распишешься, блин!
Выпишешься, разгоришься,
Как пробудившийся зверь,
Вылечишься, растворишься,
Как растворяется дверь,—
Господи, хочешь варенья?
Господи, хочешь тепла?
Кто ещё, кроме творенья,
Сможет утешить тебя?
Сдвинь это действие с места,
Дай ускоренье судьбе,
Как — это нам неизвестно:
Мы доверяем тебе.
2019 год
Полонез
Начало сентября, его неспешный ход
Напоминает мне приморский город тот,
В котором у меня когда-то был роман
С прелестной Гаянэ Хачатурян,
Её прелестный нос, её огромный рот —
А впрочем, может быть, как раз наоборот,—
Цепочка позвонков на глянцевой спине
(Но звали-то её не Гаянэ).
И вот она с утра умчалась по делам,
К продвинутым друзьям и офисным столам,
Оставивши меня в прибежище моём,
Где только что лежали мы вдвоём;
Ушла она легко, без слез и без речей,—
Так ставят на места тщеславных москвичей,—
Развинченной такой походкою такой,
И снизу помахала мне рукой.
Мне было улетать в пятнадцать пятьдесят.
Я съездил на базар, где хоть и голосят,
Но как бы вполдуши, уже без куража,
Вниманием моим не дорожа.
Дрожал во всех дворах осенний аромат,
Лежал на всех лотках дешёвый виноград,
И каждый цвет и звук на много вёрст вокруг
Меня как будто спрашивал: а вдруг?
Вот так я там бродил, любезные мои,
В таком уже почти посмертном бытии:
Простился, помахал, одумался — и глядь,
Я всё ещё могу переиграть:
Поспешно сдать билет, теряющий в цене,
Не ехать никуда, остаться с Гаянэ,
И скромно доживать в приморской тишине,
Как изредка мечталось ей и мне.
Конечно, не всерьёз, да и какой роман,
Когда уже билет приятно жжёт карман,
А всё же слаще нет задумчивых минут,
Когда ещё не там, уже не тут,—
Густеет сладкий дым, стоит осенний свет,
Оглянешься потом — а города и нет,
Как только улетишь — он будто не бывал,
И сносят декорации в подвал.
Так думает и Бог, когда глядит на мир,
Который так убог, так безнадёжно сир,
Как пафосный лубок, как зачерствевший сыр,
Как одуревший красный командир,—
Сравненье в самый нерв, оно не просто так,
Что может быть скучней, чем сбрендивший дурак?—
Но глядя каждый раз с небес в квадрат двора,
Господь ещё решает: «Не пора».
Потом он всё равно уедет по делам,
Убрать весь этот хлам он предоставит нам,
Но стоит захотеть — он пустит время вспять,
И можно всё ещё переиграть:
Не зря же город сам, где я ещё стою,
Беспомощно завис у моря на краю,
И только тем хорош, назло любым властям,
Что он уже не здесь, ещё не там.
Я думаю сейчас, что жизнь моя прошла
В кармане, в рукаве последнего тепла,
Когда привычный мир, где были смысл и связь,
Оглядывается, уже простясь,
Дрожит на волоске и сразу за спиной
Смывается стеной, смывается волной,
Осталось полчаса, пятнадцать, десять, пять —
Но можно всё ещё переиграть.
2019 год