Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Category:

Дмитрий Быков // «iностранец», №20(129), 29 мая 1996 года

рубрика «Истории»

Анонимные алкоголики, или Дорога в Чикаго


После армии я ударился в довольно-таки странную жизнь. Моя тогдашняя фотография вызывает у меня сегодняшнего ужас: перед нами человек с так называемым дембельским чубом (вокруг шапки волосы обстригались, но спереди имели право отрастать), с вытянутым лицом и глазами, в которых застыло страдание. Один из моих сослуживцев справедливо заметил, что лицо моё на фотографиях — от комсомольского билета через военный и вплоть до дембеля — постепенно вытягивалось, словно жизнь всё больше и больше удивляла меня.

С бывшей возлюбленной у нас, само собой, не заладилось, новая не утешала, и тут я пошёл в загул. Сказалась не только послеармейская голодуха, но и желание доказать себе, что загул в принципе возможен. Семья уехала на дачу, квартира предоставилась в моё полное распоряжение, я переманил к себе друга, вылезшего из сапог неделей раньше меня, и мы затаскивали к себе кого попало. В это-то время на горизонте замаячила Катя.

Тут надо представить вам авангардного поэта, умудрявшегося огребать при любых режимах, человека отнюдь не бездарного, но до такой степени неуживчивого, что друзья и поклонники после бурной и краткой влюблённости с тихим шелестом от него отпадали. Назовём его Скипидаров. Скипидаров регулярно собирал у себя в коммуналке то, что ему представлялось цветом московской литературы.

Природа наделила его не только чутьём на таланты, но и счастливой стасовской способностью пьянеть от помоев. До какой степени он мог заблуждаться, я лично понял в тот день, когда он представил мне одного ярко выраженного и довольно потрёпанного педераста: Скипидаров охарактеризовал его как неотразимого бабника, донжуана и бонвивана. На что педераст кисло улыбнулся и понимающе мне подмигнул: вы же знаете Петю…

Катя приехала из Омска. Каким ведром её занесло к Скипидарову — Бог весть, но он пленился. Экзотическая ли её внешность, бесприютность ли, биография сработала тут — не знаю. На Катю вообще западали многие, но все эти мимолётные романы никак не приближали её к цели. Цель же была — закрепиться в Москве любой ценой, желательно путём замужества, в крайнем случае фиктивного. Москва, однако, представлялась ей только перевалочным пунктом на пути за рубеж.

Катя рождена была для зарубежа. Она «не могла тут больше» (ещё бы: двадцать пять лет в Омске, из них двадцать три — при советской власти). Катя быстро сообразила, что от Скипидарова проку не будет — нет такой политической силы, при победе которой он оказался бы вне подполья,— и стала шарить в окружавшем его пространстве.

В «скипидаровке», как мы называли этот круг, мелькала странная, но вполне органичная здесь личность — лысый, сутулый, остроносый человек по имени Юра, лет сорока пяти, с биографией довольно таинственной. Скипидаров рассказывал, что спиваться Юра стал после Чернобыля — принимал участие в тушении энергоблока, схватил дозу и услышал, что бороться с радиоактивностью можно только спиртом. Юру спирт одновременно спас и погубил. Радиоактивность, говорят, из его организма вышла, но с алкоголизмом он уже ничего не мог поделать. В одной конторе служили сэр Билл и сэр Джон: сэр Билл не мог обходиться без трубки, а сэр Джон не выносил табачного дыма. Однажды, когда сэр Билл отлучился в сортир, сэр Джон поковырялся его трубкой у себя в заднице. Когда сэр Билл вернулся, вкус табака показался ему странным. Так продолжалось изо дня в день два года. За это время сэр Билл научился обходиться без трубки. Но сэр Джон уже не мог без неё обходиться.

Я не иронизирую — чем чёрт не шутит, может, Юра и впрямь что-то тушил. Изгибы русской судьбы парадоксальны. В немногочисленные трезвые просветы Юра вслух читал у Скипидарова рассказы из своей жизни — что-то из маргинального быта, с мрачным юмором; Скипидаров ставил его выше Горького и Пьецуха. Сообщалось, что Юра твёрдо решил завязать и вступил по этому случаю в организацию «Анонимные алкоголики». Её название по тем временам звучало потрясающей экзотикой.

По телеку как раз показали довольно обширный американский фильм, рекламирующий эту организацию: её основатель с юности пил горькую, пропил всё, что мог, но встал на путь истинный и создал всемирную сеть «Анонимных алкоголиков». Вообще такое название больше подошло бы для крутой рок-группы или тайной террористической организации (я так и вижу этих анонимных алкоголиков, крадущихся в ночи), на самом деле это было сугубо мирное общество, московское отделение которого только-только создали. Отделение устраивало тусовки, на котором не знакомые друг с другом алкоголики рассказывали друг другу свои истории,— подозреваю, что на русской почве всё это вскоре вылилось бы в грандиозную попойку с поцелуями и дракою, но на каждом сейшне присутствовали американские наблюдатели.

Сторонники подобной психотерапии, будь её объектом алкоголики, наркоманы или вьетнамские ветераны, исходят из того, что «вместе весело шагать по просторам», то есть трудности преодолеваются сообща, а главное — публично выболтаться о наболевшем. Дианетика, всё такое. Наркоманы хором кричат какой-нибудь очередной жертве, которая пришла исповедоваться: «Мы любим тебя, Мэри!» Мэри в ответ морщит нос в улыбке и делает вау («Вау!!!»), а дальше все исповедуются по кругу, как в известной игре «Свечка». На такие тусовки Юра похаживал, и скоро по «скипидаровке» пронёсся слух, что за примерное поведение его как наиболее анонимного алкоголика скоро повезут в Чикаго.

Откуда взялось Чикаго (а, например, не Кливленд) — я ответить затрудняюсь, но стоит вспомнить те времена, чтобы понять всю достоверность любого подобного слуха. Если какой-нибудь котельный постмодернист мог на год поехать в Америку с лекциями — почему бы не свозить в Чикаго анонимного алкоголика, ухватившегося за американское начинание? Юрин отъезд считался делом решённым. Разумеется, это был типичный скипидаровский сон золотой, но Катя этого ещё не понимала. Она и скипидаровские восторги на свой счёт принимала как должное, даром что умела только кое-как бряцать на фоно и петь под него романсы низким цыганистым голосом. Скипидаров живо свёл её со своей подругой, скрипачкой Машей, матерью-одиночкой и бывшей каэспэшницей, и Катя поселилась у безотказной, кроткой, хипповатой Маши, а сама расставила капкан на Юру. Лисица видит сыр, лисицу сыр пленил. В Чикаго Юра мог быть отброшен, как стартовая ступень ракеты…

Я узнал обо всей этой истории, сблизившись с Катей при довольно странных обстоятельствах. Маша собрала у себя «скипидаровцев», потому что человек она была гостеприимный и щедрый, живущий бивуачно и никогда не падающий духом. Они сошлись: волна и камень, лёд и пламень, пара-тройка гитарных поэтов и какие-то отбросы общества. По какому поводу пили, не помню. Коньяку я высосал порядочно, а пьянел по тем временам моментально. Вскоре народ разошёлся, Маша деликатно улеглась на кухне, и мы с Катей остались в комнате вдвоём, не считая коньяка. Коньяк я допил для довершения тет-а-тета, а потом неожиданно для себя взял её на руки, отнёс на кровать, лёг рядом и принялся Катю тискать.

Я ожидал чего угодно — сопротивления, плюхи — но не той вялой покорности, которую наблюдал: то ли дело было во внезапности моего демарша, то ли в хитром расчёте, но такого благоприятствования обстоятельств я не видел давно. Минут за пятнадцать я её раздел, попутно разоблачаясь сам, и после некоторой борьбы добился своего. Победа была недостоверно лёгкой. По тем временам взять кого-нибудь за грудь казалось мне большим событием, потому что подлинная потеря девственности — это не первый раз с любимой, а именно что первый контакт с нелюбимой, полуслучайное соитие с полузнакомым человеком, связь на один вечер, чтоб не так ныла рана, нанесённая утраченной любовью.

Была ли она особенно хороша? В общем, конечно, мила. Обесцвеченная блондинка, с большими карими глазами и тем скорее западным типом лица, который вдруг откуда ни возьмись выныривает на крайнем русском Востоке. Очень рекламное лицо: скулы высокие, губы тонкие — впрочем, даже эти высокие скулы в сочетании с курносым носом выглядели у неё по-западному, хоть и относятся традиционно к славянским чертам. В общем, можно было поверить, что Чикаго по ней плачет. И сложена она была симпатично, и было ей двадцать пять лет, а мне двадцать один, и я старался, как мог, и коньяк помог мне не кончить в первую секунду — не столько даже от возбуждения, сколько от сознания своего торжества. Чрезвычайно довольный собою, я предложил Кате сигарету, закурил сам и принялся беседовать с нею о жизни. Выяснилось, что в Омске Катя зарабатывала лекциями о группе «Битлз». У неё было музыкальное образование (какое-то музучилище), и она ездила по трудовым коллективам Омской области, показывая рабочим слайды и наигрывая «Йестэдэй». Рабочим Катя должна была казаться существом из другого мира. Мне — тоже. После обмена автобиографиями мы зашли на второй круг, а уж после него Катя рассказала мне про Чикаго.

Планы её были просты. Ездить по Америке со слайдами группы «Битлз», конечно, бессмысленно: Катя рассчитывала вывезти на Запад записи панковского молодняка, который находил у Скипидарова приют и восторг, и устроить молодняку промоушн на волне интереса к часам «Командирские» и матрёшкам с лицом Ельцина. Ещё она собиралась попробовать себя в модельном бизнесе, потому что в Омске её фигура по праву считалась лучшей. Наконец, был безотказный страховочный вариант: в возрасте шестнадцати лет, оканчивая чуть ли не единственную в Омске спецшколу, Катя, как самая эффектная, была придана в качестве гида группе американцев, неведомо каким ветром занесённых в Сайбирию, сводила их к себе домой, перед этим наведя там страшный шурш, а с одним из гостей даже обменялась адресами. Она несколько раз посылала ему открытки ко Дню благодарения и Дню независимости, но он почему-то не отвечал. Правда, он жил не в Чикаго, а вовсе даже в Южной Дакоте, но в конце концов можно и добраться. В Америке, говорят, распространён автостоп. Катя твёрдо надеялась перекантоваться у него недельки две, пока подыщет работу: не может же он, в конце концов, забыть, как Катина мама угощала его борщом! Он даже записал себе в книжечку слово «borschz»…

Рассвет засинел над Черёмушками, летал тополиный пух, и мы заснули, блаженно повернувшись друг к другу спиной. Вопреки уверениям всей мировой литературы, я ничуть не раскаивался в содеянном. Более того, Катины намерения казались мне вполне осуществимыми, я живо представлял, как в Южной Дакоте её встречает любитель борщшжча,— что вы хотите, шёл третий год перестройки,— и на прохладном июньском рассвете, под одним одеялом с прелестным существом так легко было вообразить это прелестное существо, с лёгкой ностальгией вспоминающее меня под сенью развесистого Чикаго… Я чувствовал к ней некое подобие нежности. Утром я разбудил Катю словами: «Что тебе снится, крейсер Аврора?» — и всё снова было прекрасно. Сеанс ни к чему не обязывающего счастья, ибо что такое счастье, как не божественное свинство молодости?

Тут в Катиной жизни наметился перелом: Юра отозвался наконец на её ухаживания, и через неделю она съехала к нему — ковать железо, пока горячо. Притяжение Чикаго было так сильно, что Катю не остановил даже подмосковный адрес нашего героя, ютящегося где-то под Дубной. Вскоре Катя перевезла к Юре свой багаж, состоявший из небольшого баула с бельём и огромной, метр на полтора, картины в смешанной технике.

Картину эту она возила с собой, куда бы ни ехала, с самого Омска, и эта деталь не позволяет мне причислить Катю к сонму бездушных охотниц за пропиской. Таскать за собой картину метр на полтора с изображением родной улицы родного города — это надо быть романтиком. На картине при помощи разноцветных лоскутков изображались — вернее, по ним угадывались — что-то вроде озера, квадратные дома, и даже людишки какие-то пестрели по нижнему краю, и каждый в собственном воображении достраивал Катину родную улицу из этого лоскутно-масляного праздничного хаоса, а Катя иногда пускала при этом слезу.

Ну конечно, Чикаго накрылось очень быстро. Я всегда говорил, что приукрашиватели реальности опасны не для самих себя — Бог с ними, пусть выстраивают себе миры расцветшие (терпеть не могу Пастернака, не говоря уж о его сестре) — нет, идеалисты опасны для тех, кто им верит. Авансы могут жизнь человеку сломать, так что обозвал графомана гением — делай из него гения, пообещал Юре Чикаго — отправляй его в Чикаго, достраивай жизнь под свои о ней представления, иначе путь твой будет кровав. Но не в человеческих силах сделать графомана гением, а анонимного алкоголика из Дубны отправить в Чикаго. Катя смекнула это не сразу. Ей понадобилось три месяца прожить у Юры в его абсолютно голой однокомнатной квартире, чтобы понять: жениться он не собирается, употребит её по полной программе, а потом уйдёт в очередной запой, от которого не спасёт никакая анонимность.

Так всё и вышло: поначалу их жизнь была довольно идиллична, Юра сулил брак, прописку, заработки,— но потом снова сорвал резьбу и ударился в глубочайший, невылазный запой. Скипидаров разводил руками. Катя ещё ходила в магазин, готовила Юре, тратя всё, что получала из дома, и расписывала знакомцам, как у них всё прекрасно и как стремительно приближается Чикаго,— но вскоре Юра стал её бить. Он заявлялся домой, пропившись до белья, колотил Катю, падал на кровать лицом к стене, накрывался грязной простыней и захрапывал. Катя теперь спала на полу: из отвращения. (Впрочем, я не уверен, что сам не поднял бы руку на Катю со всеми её расспросами, запросами, вечным недовольством и мечтами об отъезде.)

Короче, в начале сентября Катя не выдержала и взмолилась Маше, чтобы та взяла её обратно. Маша, как мы уже знаем, была человек безотказный. Тут Катя вспомнила обо мне, поскольку в одиночку забирать у Юры вещи было рискованно. Он мог вломить. Вряд ли ему захотелось бы лишаться такого бесплатного развлечения, как Катя, на закате своей погибающей жизни.

Диву даюсь, какой я был тогда идиот — странным образом соприкосновение с чужой жизнью по молодости пугало меня меньше, чем теперь. Переться к анонимному алкоголику! в Дубну! тащить от него картину с изображением лоскутного Омска!— чего ради? Почему я всё-таки попёрся к Юре — сегодня объяснить не берусь: скорее всего, из чувства долга. Всё-таки — четыре раза… И хотя живот у меня подводило от дурных предчувствий, мы сели в электричку и поехали сквозь подсвеченные солнцем августовские, но с виду вполне осенние леса.

Трава была уже пыльная, жёсткая и подвяла, в берёзах вдоль железной дороги сквозила желтизна, но но всём ещё угадывалась остаточная летняя прелесть. Юра жил неподалёку от станции. Вместе с хмурыми людьми, волочившими сумки на колёсиках, мы прошли через лесок и оказались в странном микрорайоне, сплошь состоявшем из хрущоб с двумя-тремя рябинками между ними и большой волейбольной площадки поодаль. Юра, разумеется, жил на последнем этаже без лифта и мусоропровода. Я готовился было к столкновению, но, по счастью, наш анонимный не появлялся. Катя поспешно собирала немногочисленные пожитки, а я рассматривал жилье несостоявшегося чикагца.

Он жил действительно голо, дико. В кухне, куда я успел заглянуть, бегало разнузданное тараканьё, наличие которого меня даже удивило: никакой еды у Юры явно не водилось, если не считать размокающих остатков каши на тарелке, в раковине, под прерывистой струйкой. В единственной комнате стоял единственный шкаф, табуретка и кровать, на которой не было ничего, кроме совершенно серой простыни. Вид этого жилища был ужасен. Оно наводило на мысль о крахе всех надежд. Я сам страшно боюсь такого жизненного итога, и мне захотелось бежать оттуда. (Как знать, может быть, все слова, которые я сейчас пишу — только попытка предохранить свою жизнь от полного исчезновения, зацепиться, остаться хоть как-то: ведь невыносима мысль об итоге и всего невыносимее пустота в конце.) Короче, я вышел оттуда с огромным облегчением. На волейбольной площадке ухал пыльный мяч и медленно бегали немолодые измождённые люди в тренировочных костюмах. Бережно неся баульчик и картину, мы поехали в Москву…

После этого я ещё дважды залучал Катю к себе домой, торопясь использовать всё время, пока мои были на даче. Одна из её фраз, надо признать, насторожила меня всерьёз.

— Дима!— сказала она торжественно.— Я нужна тебе только для траханья!

Это было сказано так, как если бы прежде я обещал ей исключительно платоническую любовь и златые горы впридачу; меня так и подмывало воскликнуть — ну конечно, моя милая, как же ты раньше не догадалась! У меня накрылся роман с девушкой, которую я очень-очень любил, меня оставила другая, с которой я пытался утешиться, мне очень хочется трахаться, и ты идеально подходишь для этой цели! Но я, само собой, стал уговаривать: нет, друг мой, ты нужна мне не только для траханья (а лифчика на ней не было, и красноречие моё подогревалось и подогревалось)…

В результате история продолжилась нестандартно.

Осенью семья вернулась в Москву, всё моё время стала забирать газета, и Катя как-то пропала из поля моего зрения. Слышал я о том, что за это время у неё успел накрыться ещё один роман, на этот раз с иностранным фотографом, который подловился было на её цыганистые романсы, но, добившись своего на той же самой кровати в той же самой Машиной квартире, слинял. Ещё был американский молодой человек, оказавшийся полным уже идиотом,— он всюду ходил с ноутбуком, вещью по тем временам довольно непривычной, и зашёл в «скипидарковку» как в гнездо молодых авангардистов Москвы. Он зачарованно послушал то, что Скипидаров называл «юродствами» — вопли одного самодеятельного барда-лимитчика, который с особенным чувством пел былину собственного испечения, из которой я помню две строчки: «Захотелось мне борща! Прямо ща! Прямо ща!» Молодой американец, влюблённый в авангард (тогда этот типаж шёл в Россию косяком), задавал множество вопросов, прихлопывал, притопывал, давал деньги на водку, а потом ему понравилась Катя. Он считал себя поэтом, американец. Он включил свой ноутбук и набросал посвящение Кате:

When I see russian woman
her lake-like eyes
her fur-like eyebrows
her borshcz-like cheeks
it makes me crazy
it’s cool.


Катя была потрясена и отдалась американцу, чем несказанно его испугала. Всю ночь он рассказывал ей, как он любит Россию и как хочет здесь остаться надолго. Катя слышать уже не могла про любовь к России. Они расстались наутро, чтобы не увидеться больше никогда. Американец пытался создать свою фольклорную группу и через некоторое время всплыл на одном из вечеров в «Горбушке» в обществе трёх грязных людей, подпевавших ему и пивших за его счёт.

Уже в октябре Катя внезапно мне позвонила, попросила разрешения зайти и явилась с подругой-землячкой. Ну, с подругой так с подругой, хотя какого дьявола? Катя явилась, зашла ко мне в комнату и в лоб предложила фиктивный брак.

Видимо, у неё совсем не осталось вариантов, если сгодился даже я, без всяких по тем временам перспектив отъезда. К тому же продержаться где-то в Москве надо было любой ценой — Маша хоть и скупо, но намекала, что нельзя же вечно у неё кантоваться, и ко всему прочему за Катей охотился по Москве разъярённый Юра, вопивший на всех углах, что Катя сломала его молодую жизнь.

— Ты меня только пропишешь,— сказала Катя.— Потом мы разведёмся. Без прописки меня не берут на работу.

— С какой стати?— ошалело спросил я.

— Значит, я была нужна тебе только для траханья,— подытожила она.

Это был, конечно, железный аргумент. У большинства москвичей, кстати, сильно преувеличенное представление о провинциальных хищницах. Во времена, когда прописка что-то значила, они были наивны и сентиментальны. Катя полагала, что я кинусь на колени.

— Я в ноябре женюсь,— решительно соврал я.

— Неправда,— поражённо сказала Катя.

— Через неделю мы подаём заявление.

— Кто она?

— Ты её не знаешь.

— Значит,— пошла Катя по надцатому кругу,— я была нужна тебе только для траханья.

— Ну почему,— сказал я без особенной пылкости.

— Да что ты с ним разговариваешь!— неожиданно гневно вступила подруга.— Ты посмотри на это всё!— Она обвела широким жестом мою обстановку, ничем особенным не блиставшую.— Он же барчук! Московский самонадеянный барчук! Он попользовался тобой и вышвырнул за дверь, как… как котёнка!

— Да я… да я!— не выдержал я в ответ.— Да я всё тут… вот этими руками!— хотя совершенно непонятно было, что именно я тут вот этими руками.

— И он считает себя порядочным человеком!— кричала подруга.

— Не звони мне больше!— кричала Катя. И когда они ушли, я ещё некоторое время терзался совестью, как и сейчас терзаюсь…

С тех пор мы с Катей не встречались, хотя до меня доходили ужасные слухи, распускаемые обо мне в «скипидаровке», и я догадывался об их источнике. Вскоре я узнал, что она вышла замуж за бывшего солиста детского хора Попова — мальчика, с таким чувством исполнявшего песню «Что тебе снится, крейсер Аврора». (Мальчик солист впоследствии спился — поразительно, как Кате на это дело везло.) Она познакомилась с ним через каких-то общих знакомых на вечеринке и какое-то время прожила в его квартире, тоже, говорят, невыносимо запущенной. Потом они разругались, а через несколько месяцев солист дал интервью, в котором признался в алкоголизме и заявил, что намерен вступить в организацию «Анонимные алкоголики». Далее Катин след теряется. До меня доходили рассказы о её попытке выйти замуж через брачное агентство, выехать в Польшу (её прадед с материнской стороны был, говорят, ссыльным поляком) и ещё о каких-то приключениях, но это всё уже смутно, смутно, сквозь тоску, неприязнь и стыд…

Через три года меня занесло в Чикаго, и первым соотечественником, которого я там встретил, был Юра. Он узнал меня на одном из выступлений, подошёл, представил жену и позвал в гости. Скипидаров ненадолго, но преуспел-таки и опубликовал несколько Юриных рассказов — он любил такие благотворительные акции. Самого Скипидарова, по его обыкновению, скоро перестали пускать в тусовки и вернули в подпольное существование, а вот энигматический Юра пришёлся в жилу прозе тех времён, его заметили, после августовского путча в составе огромного списка приняли в Союз писателей и отправили с группой других в США. Там он даром времени не терял и женился.

На следующий после моего выступления день я у них действительно гостил — в милом загородном домике, близ которого Юра долго хлопотал у какого-то импровизированного мангала, поджаривая стейки. Жена его оказалась правильной американкой, хорошо говорящей по-русски и экстравагантной ровно настолько, чтобы не нарушить собственную политкорректность.

Её первый муж был иранцем, второй — палестинским террористом, с обоими у неё были прекрасные отношения; с детства она отличалась бурными заворотами, мечтала уничтожить деньги и до сих пор любила убеждать гостей, что это будет решением всех проблем. Для наглядности она даже подожгла один доллар перед моим носом, но, увидев, как я на него смотрю, быстро потушила и спрятала в карман. Юра между тем молчаливо, размеренно накачивался водкой — американской, двадцатиградусной, потому что достать там сорокаградусную довольно трудно,— и поглядывал на свою Джуди так, что ясно было: после моего ухода он её немного побьёт, и им обоим этого хочется.

Про Катю я ему не напоминал, а он не спрашивал. Выпив некоторое количество ослабленной russian speciality, мы запели. Он первым затянул:

— Что о-о тебе сни-ится…

— Кре-е-ейсер Авро-ора,— с готовностью подхватил я и вспомнил Катю, след которой потерял, кажется, навеки, и её borhcz, и Южную Дакоту, и высокие скулы, и ещё я вспомнил её подругу землячку, которая так и не зацепилась в Москве, вернулась в Омск и там повесилась, о чём я случайно узнал от случайных людей в случайном месте, которых за последнее время стало так много в моей жизни…

P.S. Только что я послушал очередную передачу об организации «Анонимные алкоголики». Эта организация функционирует в России полным ходом. Первый шаг… — ах да, я забыл, там есть программа «Двенадцать шагов», и, как все американские программы, она разбита на шаги, подобно пионерским маршам эпохи моего детства. Так вот: первый шаг — это осознание того, что алкоголизм в одиночку неизлечим. Сначала надо опустить руки, потом взяться ими за руки товарищей и хором повторять:

— Я люблю тебя, Катя! Мы все любим тебя, Катя! Ты нужна нам не только для траханья! Мы все нужны друг другу! Мы все поедем в Чикаго и увидим небо в алмазах!

Теперь таких историй, кажется, не бывает, типажи изменились. Я исключительно потому всё это и рассказываю. Но организация «Анонимные алкоголики» есть вещь вневременная. Как и сами алкоголики. Как и город Чикаго, который стоит себе и стоит.
Tags: "Палоло или Как я путешествовал", iНОСТРАНЕЦ, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment