Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков (видео) // «Русский пионер», 7 апреля 2020 года




Дмитрий Быков: Как написать рассказ? (урок 6-й)

Если вы давно хотели написать лучший рассказ в своей жизни, то сейчас — самое время. Чтобы читатели «РП» могли с пользой провести время в самоизоляции, мы опубликуем на сайте уроки Дмитрия Быкова «Как написать рассказ». Курс снимался для онлайн-проекта «Русского пионера» — «Тотальный писатель». Тема шестого урока — «Герой современного рассказа».

записано в ноябре 2017 года


6-й урок. Сегодня мы поговорим о герое рассказа. Но прежде чем мы поговорим, как мы знаем, хороший рассказ образует цикл, циклы эти складываются в книги и т.д. Мы должны, конечно, закончить с разговором о горьковском сюжете и о «Челкаше» [Максим Горький, 1894]. Тем более, что мы сейчас непосредственно перейдём к описанию героя, который как раз у Горького резко изменился, деклассировал. «Дружочки» [1907] — это пародия [Александра] Куприна. Я считаю Куприна лучшим русским новеллистом, и, честно говоря, и лучшим русским писателем начала века, наряду с Леонидом Андреевым. И вот, мне кажется… Хотя Горький страшно обиделся на эту пародию, но он понял, что это точно. «Дружочки».

«В тени городского общественного писсуара лежали мы втроём: я, Мальва и Челкаш.

Длинный, худой, весь ноздреватый — Челкаш был похож на сильную хищную птицу. Он лениво почёсывал босой грязной пяткой другую пятку и сочно сплёвывал на сторону. Мальва была прекрасна. Сквозь дыры старых лохмотьев белела её ослепительная шкура. Правда, отсутствие носа красноречиво намекало об её прежних маленьких заблуждениях, а густой рыбный запах, исходивший от ее одежды на тридцать пять сажен в окружности, не оставлял сомнений в её ремесле: она занималась потрошением рыбы на заводе купца Деревякина. Но все равно, я видел её прекрасной.

II

— Все чушь! — сказал хрипло Челкаш.— И смерть чушь, и жизнь чушь. Изведал я всю жизнь насквозь. И скажу прямо в лицо всем хамам и буржуям: чёрного кобеля не отмоешь добела. Мальва хихикнула и в виде ласки треснула Челкаша ладонью по животу. — Ишь ты… Кокетка…— промолвил Челкаш снисходительно.— И ещё скажу. Влез бы я на Исаакиевский собор или на памятник Петра Великого и плюнул бы на все. Вот говорят: Толстой, Толстой. И тоже — носятся с Достоевским. А по-моему они мещане.

III

— Зарезал я одного купца,— продолжал Челкаш сонно.— Толстый был, пудов в десять, а то и в двенадцать. Кабан. Ну, освежевал я его… Там всякие кишки, печёнки… Сальник один был в полтора пуда. Купца ежели резать — всегда начинай с живота. Дух у него лёгкий, сейчас вон выйдет… — Известно,— сказал я. Челкаш поглядел на меня пристально и жёстко усмехнулся. — А ты прежде отца в петлю не суйся…— сказал он с расстановкой.— Твоя речь впереди… Потом пошёл я на его могилу. И такое меня зло взяло. «Подлец, ты, подлец!» — думаю. И харкнул ему на могилу. — Все дозволено,— произнесла Мальва. — Аминь,— подтвердил Челкаш набожно,— так говорил Заратустра.

IV

Стало смеркаться. От писсуара легла длинная тень. Мальва, которая до сих пор внимательно занималась исследованием недр своего носа, вдруг зевнула и сказала томно: — Пойдём что ли, Челкаш? — Ну-к, что ж, пойдём.— Он поднялся и потянулся.— Прощай что ли, товарищ,— обратился он ко мне.— Увидимся, так увидимся, а не увидимся, так и чорт с тобою. Страсть меня как эти самые бабы любят. Они ушли — оба молодые, стройные, гордые… Я все ещё лежал в тени городского писсуара. Звенело солнце и смеялось море тысячами улыбок… — Падающего толкни!— подумал я, встал, плюнул ещё раз и поплёлся в ночлежку».

Вот это, действительно, и ницшеанство Горького, и поиск нового героя (мы сегодня говорим о герое) — всё здесь заявлено. Вот мы как раз между уроками имели полемику: завидует ли Челкаш Гавриле? Да нет, конечно. Он ненавидит Гаврилу. Он, может, и хотел когда-то иметь дом, семью. Но с тех пор он множество раз понял, что это всё цепи, налагаемые на человека. Вот Горький действительно создал нового героя, героя, который вырвался из прежних идентичностей, из прежних характеристик. Раньше характеристикой героя было что? Социальное его положение в огромной степени, происхождение, профессия, семья. Горький создал героя, который принципиально свободен от этих опор. Больше того. Социальное происхождение перестало быть характеристикой именно потому, что первые стали последними. В каком-то смысле Горький потому пролетарский писатель… (ну, это, в общем довольно, конечно, сомнительное определение, но довольно точное при этом) потому что он перестал интересоваться социальным статусом человека. Для него человек это тот, кто отверг прежнюю социальную идентичность. Не отверженный, а отвергнувший. И когда он пишет про своих бывших людей… (у него цикл очерков так и называется «Бывшие люди» [1897]) он, надо сказать, этих бывших называет лучшими, потому что для него заслуживает внимания, интереса только тот, кто перестал быть человеком. У Горького же вообще есть такая идея, и в этом смысле русская литература довольно далеко зашла по этому пути, по пути Горького, у Горького, да, есть такая заветная мысль, что человек — это то, что должно быть преодолено, а это прямая формула Ницше [Friedrich Nietzsche] — человек то, что надо преодолеть [«Mensch ist Etwas, das überwunden werden soll»]. Если Сатин, например, был когда-то телеграфистом, потом вступился за честь сестры, отсидел каторгу и стал шулером, можно ли это назвать падением? Нет, конечно. И пьеса «На дне» [Максим Горький, 1901–1902] именно об этом. Первые стали последними — евангельский принцип. Сатин… когда он интересней Горькому — когда он был телеграфистом или в ночлежке? Да, конечно, сейчас. И в этом есть великолепный вызов, когда шулер карточный говорит: «Чело-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо!» Кто это говорит? Не Бранд священник [«Brand», 1865] как у Ибсена [Henrik Ibsen], не архитектор, как в «Строителе Сольнесе» [«Bygmester Solness», 1892], не политик. А это говорит… ну, как во «Враге народа» [«En folkefiende», 1882] у того же Ибсена… Нет. Это говорит человек с дна. Вот достиг дна и снизу стучат. Вот это герой Горького.

И я думаю, что герой современного рассказа… (мы говорим о том, как писать рассказы сегодня) это герой, лишившийся прежних идентичностей. Кстати, нужно сказать, что и такая важная identity, как профессия, которая для советского героя определяет очень многое, она тоже исчезла, она перестала что-либо значить. Почему это так, я не знаю. Ну, одно из определений предложила Виктория Токарева, самое интересное. Потому что осталось две профессии: богатые и бедные.

Кто может быть сегодня героем рассказа? Здесь я бы заметил, пожалуй, самую обидную и в каком-то смысле печальную тенденцию — расчеловечивание. Героем рассказа всё чаще становится животное или насекомое, как когда-то у [Аркадия] Арканова «В этом мире много миров» [1984], или робот, или какая-то несуществующая, неясная, абстрактная сущность. Но в любом случае… Ну там, я не знаю, как игрушки в сравнительно недавнем одном романе, где стали делать такие мыслящие… (молодой совсем автор) где стали делать мыслящие игрушки, и они пытаются выбраться из ситуации, там герой спасает плюшевого медвежонка ценой своей жизни. И самое ужасное, вот как написано было в рецензии, когда читаешь про этих игрушек, то и хорошо, и ничего, а когда читаешь про этого героя, скучно. В общем человек стал как-то в прозе скучноват. Появился… вот кто этот новый герой, я пока не очень понимаю. Кстати говоря, такой эксперимент первым попытался провести Лев Толстой, в чьём рассказе «Фальшивый купон» [1911] главным героем является купюра, и прослежены приключения этой купюры. А сами по себе люди, которые вокруг неё вращаются, воспринимаются лишь как тени, нас интересуют деньги. Я заметил, что в последнее время герой рассказа совершенно перестал меня интересовать, меня интересуют атрибуты, его окружающие. Люди не могут написать яркого героя, хотя новых людей, новых типажей очень много. Но я не могу вспомнить за последнее время ни одного рассказа, где был бы яркий и оригинальный герой. Ну вот, пожалуй, единственный такой рассказ — это «Белая лошадь» [«Чёрная лошадь с белым глазом», 2005] [Владимира] Сорокина, где главным героем является лошадь страшно и таинственно появившаяся перед косарями 22-го июня, и в глазах этой лошади они увидели все будущие сражения войны. Страшный рассказ, хороший, традиционный, совсем не сорокинский и при этом с сорокинской безуменкой. В принципе же главной проблемой сегодняшней литературы… (это я обращаюсь к сегодняшнему начинающему автору прежде всего) главной её проблемой является отсутствие социальной чуткости. Потому что социальная чуткость — это такая штука, когда ты подмечаешь новый, ещё не бывалый тип. Ну вот пранкер, например, может быть героем рассказа, как вы полагаете?

[реплика из аудитории:]
— Да.

— Конечно. В чём здесь конфликт? Он не он. Он изображает не себя. Он в маске. Он, как Вован или Лексус, никому не интересен, никому не нужен. Он интересен как человек дозвонившийся и в чьей-то чужой маске. Как [Михаил] Саакашвили, как [Владимир] Путин, я там не знаю, как [Леонид] Кучма, ну, как кто-то из них. Мне, честно говоря, была бы мучительна такая участь, потому что я сам по себе всё-таки зачем-то нужен. А представлять себе, что я постоянно имитирую чужой голос, чужую манеру речи, и только в этом качестве могу быть кому-то интересен, это страшное, конечно, дело.

Ещё, мне кажется, что очень интересный персонаж — это хакер. О нём пока мы ничего не читаем, потому что профессия засекречена. Но в чём внутренняя драма хакера, как по-вашему? Разбойник Робин Бэд, который отнимает деньги у бедных и возвращает их богатым. Ну, здесь изящная, конечно, формула. Вот такого хакера можно представить как героя. А другого хакера, который вскрывает американский [нрзб.], не интересно. Почему? Потому что герой не созидатель. Вот это для меня, если бы я был хакером, было бы серьёзной проблемой, я ничего не создаю. Я разрушаю чужие программы и жизни, я пишу вирусы, я в общем веду себя как свинья, и становлюсь символом времени. Это очень противно. Поэтому пока, к сожалению, новые люди либо потому не становятся героями, что они отвратительны, либо потому, что они очень засекречены и о них никто толком ничего не знает.

Что ещё мне кажется важным применительно к герою. Применительно к герою важно то, что ещё где-то начиная с XIX-го века исчезли герои плохие и хорошие, и началась так называемая диалектика души, река в одном и том же русле бывает глинистая, а бывает чистая, а бывает светлой, а бывает мрачной. И вообще человек перестал обладать устойчивыми моральными характеристиками. Сегодня я наблюдаю, пожалуй, обратный процесс. Люди так устали от неоднозначности, от размытости, что в сегодняшнем искусстве востребован праведник, востребован герой, который бы обладал сверхчеловеческими характеристиками. Мне трудно себе представить такого героя, но пример есть у нас. Началось это с [Александра] Солженицына, который написал рассказ «Не стоит село без праведника» [1959]. Поскольку время было хрущёвское и всего церковного страшно боялись, появилась идея назвать его «Матрёнин двор», и он под этим названием вошёл в литературу. Но Солженицын обозначил очень важную, очень принципиальную черту современного рассказа. Герой рядовой, заурядный перестаёт быть интересен. Нужен герой с чертами сверхчеловека. Вот посмотрите, вот самый, казалось бы, успешный рассказ Солженицына — это «Один день Ивана Денисовича» [1962] (его тоже называют повестью, здесь границы зыбкие; но сам он считает это рассказом), и вот в этом рассказе три существенных героя.

Я много раз говорил о том, что Солженицын является своего рода инкарнацией [Фёдора] Достоевского, у них очень много общего: болезненная зацикленность на славянском и еврейском вопросе, тюремный опыт, параллели между «Записками из мёртвого дома» [1862] и «Архипелагом ГУЛАГом» [1968] совершенно очевидны, обоих открыл прогрессивный поэт, редактор прогрессивного журнала: одного [Николай] Некрасов, второго [Александр] Твардовский, оба прошли через период фрондёрства и пришли к государственничеству.

Но, конечно реминисценция из «[Братьев] Карамазовых» [1880] в «Иване Денисовиче» совершенно очевидна, её заметил ещё [Владимир] Лакшин: это спор другого Ивана с другим Алёшей. Вот главный герой «Ивана Денисовича» не Иван Денисович. Главные герои там кавторанг, борец, который ненавидит унижение человеческого достоинства, и сектант Алёшка. И вот, когда мы читаем рассказ, что мы испытываем к Ивану Денисовичу? Ну, мы сочувствуем ему, конечно, нам, конечно, горько от того, что с ним происходит, мы, конечно, понимаем, что он рядовой житель огромной страны, и с девяносто процентами ничто не будет вот такое страшного, но что-то подобное происходило: или они погибли на этой войне, или сели в этот лагерь, или были репрессированы более мягким образом, или просто жили в нищете в послевоенной деревне, и выживали там за счёт этих ковриков с лебедями. Чудовищно это. Но Иван Денисович терпила, он всевыносящий, он перемогающийся. А герои — это Алёшка с его несгибаемой верой и кавторанг с его воинской честью и достоинством. Вот это Солженицын показал совершенно явно.

Мне кажется, что сейчас возвращается герой действующий, герой жертвенный и герой яркий, с яркой позицией. Чеховский герой, который никакой, он возможен там, где есть яркий образ автора, как будто вот такой столб света, установленный рядом с ним.

Вот самое страшное сегодня — отсутствие положительного героя. Я вам даже больше скажу. Вот кино с этим не справляется. Вот Борис Хлебников снял фильм «Аритмия» [2017]. Вроде бы про врача скорой помощи, да? «Скорбная помощь» назвал бы я этот фильм. И вроде добрый такой, симпатичный [Александр] Яценко. Смотришь — не веришь. Не веришь. Не хочу видеть такого — доброго не хочу, наивного не хочу. Хочу страшного железного профи. А вот есть ли он сегодня, я не знаю. Я не поверю в военного такого, он будет страшно фальшив. И наверное, главная причина русской культуры заключается в том, что в ней не осталось достоверных, положительных героев.

Мне кажется, что, если появится герой, который задумает сделать невозможное и сделает, но на этом погубит в себе человеческое, сломается, вот такого героя я съем, такого героя я, пожалуй, стерплю. [обрыв записи]

андрей колесников: Это не исправить, к сожалению. Файл был испорчен. Не наша вина. Наша беда.


перейти к седьмому уроку
Tags: РУССКИЙ ПИОНЕР, видео, лекции
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments