Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // «Собеседник», №24, 1–7 июля 2020 года

«Лето-2» в жанре судебной драмы

Когда-нибудь Кирилл Серебренников обязательно снимет фильм «Лето-2» — про то, как ему, Юрию Итину, Софье Апфельбаум и Алексею Малобродскому жарким днём 26 июня выносили приговор.


Интуиция мне подсказывает, что лето-2020 в истории будет никак не менее значимо и отмечено предчувствиями, чем лето-1981. И Рому Зверя опять можно будет снять — он был у Мещанского суда. Да вообще, десятки звёзд можно задействовать: были Андрей Смирнов, Олег Нестеров, Ирина Старшенбаум, сын мой Андрей в тенёчке изловил своего кумира Оксимирона («Ну он киборг! Очки, маска, лица вообще не видно»). Театральная Москва была представлена широко, рядом со мной стоял крупный российский театральный деятель и говорил правду:

— Он идиот, но я его понимаю. Они ему дали двести миллионов, ему хотелось сделать зрелище. А мне дают два миллиона, а я и то не беру и зрелища не делаю, потому что понимаю, как вся эта механика устроена. Чтобы заплатить людям, ты обязан обналичивать. А если обналичиваешь, это по определению воровство. И тогда они тебе звонят и говорят: Иван Иваныч, вы тут немного слямзили, поэтому запишите обращение в пользу поправок. Или в защиту Собянина, а то на него разные батон крошат. И никакой министр культуры тебе не поможет: она что, не понимает? Все она понимает. Это сейчас расстрельная должность, хуже, чем министр торговли при позднем Брежневе. Причём, старичок, она говорит: мы сейчас создадим схему, при которой творец вообще не будет иметь дела с бабками, только директор. Так у Кирилла ровно так и было, директор рядом с ним сидит.

— Так дай мне интервью про всё это!

— А подумаю. Может, и дам. Терять нечего.

Мысль о том, что терять нечего, витала над толпой, поскольку до поправок оставалось меньше недели, а после них, говорили многие, он уж развернётся. А чего ему терять — мы теперь вне европейской юрисдикции. Правда, сам-то он не кровожадный, он с трудом сдерживает порывы своих цепных силовиков, а они прямо рвутся сажать, потому что нечем больше имитировать государственную деятельность. И вот он сдерживает, и потому одной руководительнице агентства, одной крупной государственной благотворительнице (нет, не Чулпан!) и одному руководителю театра на самом высоком уровне даны были стопроцентные гарантии: условно! Правда, сколько раз уже давались всякие гарантии разнообразным доверенным лицам — видимо, чтобы нарочно заставить их вострепетать, — а потом делалось по худшему сценарию. Ведь уже и развалилось это дело однажды. Но оптимистические слухи продолжали циркулировать, поскольку собрались люди трепетные, склонные к надеждам. Эти зрители (они же участники интерактивного представления) делились на три категории.

Первые — журналисты, их было не меньше сотни плюс ведущие разнообразных блогов. Федеральные каналы подвергались неприкрытой обструкции, разговаривать с ними никто не рвался. Лично я с особым наслаждением бортанул представителей канала «Мэш», которые во время прошлогоднего отравления непонятно чем врали на меня как на мёртвого, что было явно преждевременно. В зал суда пускали по списочку, механизмы попадания в него были неясны.

Вторые — актёры, режиссёры, музыканты, работающие с Серебренниковым и просто сочувствующие, в том числе студенты театральных вузов. Им было профессионально положено тут находиться. Некоторых пустили в зал, откуда можно было наблюдать за процессом, но большинство осталось у входа в суд.

И третьи, которые, пожалуй, внушали наибольший оптимизм. Это были зрители «Гоголь-центра» и тусующаяся там молодёжь. Они опознавались по разноцветным волосам и манерам, изобличающим то ли хипстеров, то ли трикстеров, то ли хамстеров. Серебренников сделал главное — собрал вокруг своего театра несколько тысяч человек, которые, может, мало понимают в режиссуре, но чувствуют себя здесь дома. С этой прослойки начинается всякий поворот в искусстве. И поскольку этих разноволосых персонажей вовсе уж не пустили в суд, они как бы осаждали огромное здание на Каланчёвской, 43а.

Было полное ощущение тихой и даже доброжелательной осады. Так обычно ведёт себя будущее, которое заявляет о себе не нагло, даже не эпатажно, — а просто оно сидит вокруг, и ты уже понимаешь, что вся эта сумрачная трагикомедия с элементами фарса поставлена исключительно для них, что имеет значение только их реакция.

Вели они себя примерно так, как на обычных представлениях в «Гоголь-центре» перед началом спектакля: человек десять под ритмичные барабаны танцевали на газоне, и это было похоже на биомеханику. Кто-то для кучки студентов читал популярную лекцию о том, почему именно Серебренников — и как это связано с его эстетикой. Кто-то разносил для всех желающих бесплатную воду и домашнюю еду. В этих людях не было никакой злобы, даже раздражения. Они смотрели спектакль, который поставил для них Серебренников, в той самой своей эстетике. Задача режиссёра — не столько в том, чтобы изобрести свой особенный театр, сколько в том, чтобы проявлять театр уже существующий, театр эпохи.

Полиция, которая вела себя с вежливым пофигизмом и скорей машинально кричала каждые пять минут: «Граждане, очистите тротуар!» — была в этом спектакле не более чем статистами и, кажется, отлично понимала свою роль. Периодически, в лучших театральных традициях, все принимались аплодировать — без всякой связи с происходящим в суде, просто чтобы там было слышно. Очевидно, так поддерживали Серебренникова, но со стороны это выглядело как одобрение чрезвычайно наглядной пьесе.

Перерыв, то есть антракт, был объявлен в четыре часа. Все ломанулись, как положено, в буфет, то есть в ближайшую чайхану. После антракта жара дошла до тридцати с лишним, всех разморило, публика всё чаще поглядывала в смартфоны, в которых читала трансляцию, — и наконец по толпе прошелестело долгожданное, унизительное, спасительное «условно». Встречено оно было, понятно, аплодисментами, как всякий сильный театральный ход, и ощущение было примерно такое же, как от лучших спектаклей Серебренникова: смесь благодарности и ненависти. Ведь если бы Серебренников не раздражал, он не был бы художником. И какая там разница, чем он конкретно провинился. Господь не заморачивается мотивировками, как и положено драматургу. Они в подтексте. В пьесе главное — сценичность.

Так завершился самый долгий спектакль, поставленный Серебренниковым — в этот раз уж точно за государственные деньги, поскольку суд не спонсируется меценатами. Или всё-таки спонсируется? Публики было, по моим ощущениям, около тысячи, но она всё время приходила и уходила, как и положено в представлениях на открытом воздухе. Так что, может, и больше. Театральных критиков тоже было до фига. Судя по твитам, в основном они остались довольны. Короче, жанр обещает быть востребованным. Думаю, мы увидим ещё много подобных представлений. Жанр эпохи — судебная драма. В финале, как и положено, рухнет театр, погребая под собою всех, кто решил досмотреть.
Tags: СОБЕСЕДНИК, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment