Юлия Меламед // «Газета.ru», 14 июля 2020 года
Умственная однородностьЮлия Меламед о том, что новая «культура бойкота» — это «старая добрая» культура погрома.
«150 писателей, в том числе гонимая Джоан Роулинг, подписали письмо против нового на Западе явления cancel culture. Термин относится к популярной практике бойкота, остракизма, шельмования людей, допустивших спорные поступки или высказывания, способные вызвать возражения или кажущиеся обидными». Чуть-чуть посмакуем информповод.
Автор «Гарри Поттера» сама подверглась бойкоту за «трансфобию». То есть за ненависть к трансгендерным людям. Хотя Роулинг много раз отрицала, что переживает подобное чувство. И даже очень внятно высказалась по сути дела. Но внятная речь всегда бывает плохо слышна за криками «ату его».
А дело было так. Роулинг случайно увидела в сети фразу, где вместо слова «женщины» была употреблена вот такая интересная конструкция: «люди, которые менструируют». Это была статья о пост-ковидном мире, статья требовала большего равенства для женщин (ну, то есть не для женщин, а для этих тварей, которые…). Трудный этот новый язык, граждане, беда, какой трудный. Роулинг поперхнулась этой фразой и решила поиздеваться над новомодным обезьяньим языком. Она сделала репост этого текста, сопроводив саркастичной подписью: «Уверена, у нас было какое-то слово для таких людей. Кто-нибудь, помогите мне». И добавила несколько искаженных вариантов слова «женщина», силясь вспомнить, как же это слово звучит. В стиле Зощенко почти.
Ну, собственно и все. Конец Джоан Роулинг. Поклонники больше не упоминают ее имени. Издатели отказываются от сотрудничества с ней. Тома ее книг оказались легче перышка. А этот один ее саркастический твит, пара веселых слов, камнем повисли на шее.
Ее комментарий посчитали трансфобным. Она попыталась объяснить свою позицию, что она против отказа от концепции пола, она против стирания женской идентичности, и хотя «транслюдей» она уважает и любит, но этим уже заколачивала гвозди в крышку своего гроба. «Люди которые» ее не поняли.
Роулинг думала, что она Зощенко, что она может высмеять глупость. А вот глупость так не думала…
Роулинг решила, что она лидер мнений, что это она формирует повестку, это она влияет на умы. А повестка так не думала.
Зощенко тоже, к слову, в 1946 году отомстили герои его рассказов, и он подвергся страшной травле. Хоть и гадко смотреть, как травят людей, и никто за них не смеет вступиться, но нельзя сказать, что прям мы впервые такое наблюдаем, и что будто есть что-то новое под солнцем.
Сancel culture. Культура бойкота. Я бы перевела как «культура вычеркивания». Мы кое-что знаем про то, как вычеркивают людей. Иногда это физическое уничтожение, а иногда уничтожение имени. Сегодня под крики «фашист», «расист», или не важно под что топчут всем миром бывших кумиров: и из мрамора, и из плоти.
Как устроено современное общество, что в нем стало возможно такое? Такое что? Варварство? Средневековье? Эти слова употребляют чаще других, когда говорят о нынешней травле… С другой стороны, интересно, как толерантность превратилась в движение нетерпимости? То есть в собственную противоположность.
Так как ответа нет, то воспользуемся старым способом. Похожести.
Много лет я монтирую один фильм. Ну не один. А три. Но все три — об одном и том же. Как жили в одном местечке евреи. Жили вместе с соседями, украинцами, немцами, чехами, жили близко к границе Польши. Жили очень мирно. Слова «жид» никто не слыхивал.
Погромы конца XIX века забылись еще в прошлом поколении. Да и осуществлялись они руками пришлых казаков. Про немцев же еще с прошлой (первой мировой) войны помнили, как отлично они воспитаны и как хорошо относятся к евреям.
И вот через две недели после начала войны без танков, без артобстрела, без демонстрации мощи, безо всяких лишних понтов немцы вошли в городок. Повесили на сельпо пару листовочек: «бей жидо-большевистскую власть», и для верности зачем-то пририсовали карикатуру Сталина с огромным носом, дескать вот главный ихний жидо-большевик и насильник трудового народа. Ну кто бы сейчас поверил, что это сработает. Вот такая топорная работа! И это вот хваленый Геббельс?! Кто б поверил, что с такими лозунгами местные примут немцев с хлебом солью?
Судите сами, насколько эффективным был этот подход, если усилиями местных при всего двух немецких автоматчиках в один день было расстреляно все еврейское население городка. Значит, верно немцы рассчитали, что в обычных советских провинциях, прошедших через голодомор, много недовольных большевиками, а ненависть к евреям — в крови, и если та кровь и не бьется в виски, то только до поры до времени. Я много лет слушаю свидетельства людей, чудом уцелевших в тех расправах. И все время одно и то же.
— Был ли антисемитизм до войны?
— Не было.
— В быту вас обзывали словом «жид»?
— Никогда.
— Какие были отношения с соседями?
— Отличные.
— Как немцы вошли в город, как быстро изменились к вам соседи?
— Сразу.
И уже который год я не могу этого понять. И который уже год за мной грех: я с опаской вглядываюсь в лица своих милых соседей.
А, может, и на другое был расчет оккупантов. Может, и правда, не надо никакого антисемитизма. Никакой глухой ненависти не требуется. Просто меняется ситуация, приходит кто-то с автоматом или без, вешает листовку, на которой написано: «Можно»!
И начинается. И никто не заступится.
Дмитрий Быков говорит, что народ в угоду новой политкорректности превращается в толпу погромщиков — и это, мол, новое средневековье. Я часто слышу такое. Ну, во-первых, обидно за средневековье. Средневековье было во многих смыслах гуманнее. И уж точно оно было гораздо более упорядочено, как и всякое традиционное общество. У Средневековья дурная репутация только потому, что оно по большей части само о себе молчало (не было писателей, философов, поэтов). А высказалась о Средневековье уже другая эпоха, эпоха Просвещения, ну и не пожалела сажи, живописуя нравы тех, от кого хотела дистанцироваться.
В нашей ситуации эффекта толпы гораздо больше, чем собственно средневековья. Толпы, где индивидуальность полностью растворяется (каким бы образованным и интеллигентным человек ни был отдельно от толпы).
Вам приходилось ли быть внутри толпы, приходилось ли дышать ее дыханием, чувствовать, как ваша кровь течет по единым жилам, как бьется в унисон с другими сердцами ваше сердчишко, ваш организм сливается с множеством других организмов? Какую мощь имеет этот драконище без головы!
Тут появляется одно совершенно страшное слово, то, что социологи называют «умственной однородностью» толпы. Страшное слово. В толпе умных нет. Средневековье тут ни при чем.
С одной стороны, вроде бы нравы смягчаются, есть некий вектор, движение общества по пути «гуманизации». Раньше инвалидов показывали в цирке, заставляли калечить друг друга. Вид казни давно не вызывает никаких зрительских инстинктов. А раньше-то ходили, и даже светские дамы. Или гладиаторские бои — та же мясорубка, но чуть более романтизированная голливудским кино. Сможет ли кто-то себе сейчас представить, что пойдет смотреть, как люди, лишенные всех прав, калечат и убивают друг друга. А когда-то в цивилизованном Риме это было культурное (почти) развлечение, ну как сейчас футбол, и даже христианские монахи поддавались зрительскому соблазну. И вдруг такой как бы откат, возвращение назад, архаизация.
Архаизация когда возникает? Когда кризис. Вот Советский Союз распался, постсоветские механизмы зашли в тупик, и общество двинулось назад: появились клановость, сталинизм, казаки, и прочее все нарядное архаичное.
Ну и почему откат, почему травля, почему сегодня не работают новые социальные механизмы? Потому что гуманизация не является формой стерилизации, а она стала. И превратилась в радикально непримиримое требование к толерантности.
Идея-то была прекрасной: не гнобить меньшинства — а включить их в общество, но она обернулась своей противоположностью, обернулась позитивной дискриминацией.
Когда в США белые мужики боятся пикнуть, потому что черные «люди которые» их с кашей сожрут. Что это я такое сейчас ляпнула не толерантное? Хорошо еще, что я не Джоан Роулинг. Нет у меня поклонников, которые бы от меня отвернулись. Издатели не прекратят сотрудничество со мной по договорам, нами не заключенным. Никто не вычеркнет мое имя из книг, мной не написанных. Могу позволить себе.
Автор «Гарри Поттера» сама подверглась бойкоту за «трансфобию». То есть за ненависть к трансгендерным людям. Хотя Роулинг много раз отрицала, что переживает подобное чувство. И даже очень внятно высказалась по сути дела. Но внятная речь всегда бывает плохо слышна за криками «ату его».
А дело было так. Роулинг случайно увидела в сети фразу, где вместо слова «женщины» была употреблена вот такая интересная конструкция: «люди, которые менструируют». Это была статья о пост-ковидном мире, статья требовала большего равенства для женщин (ну, то есть не для женщин, а для этих тварей, которые…). Трудный этот новый язык, граждане, беда, какой трудный. Роулинг поперхнулась этой фразой и решила поиздеваться над новомодным обезьяньим языком. Она сделала репост этого текста, сопроводив саркастичной подписью: «Уверена, у нас было какое-то слово для таких людей. Кто-нибудь, помогите мне». И добавила несколько искаженных вариантов слова «женщина», силясь вспомнить, как же это слово звучит. В стиле Зощенко почти.
Ну, собственно и все. Конец Джоан Роулинг. Поклонники больше не упоминают ее имени. Издатели отказываются от сотрудничества с ней. Тома ее книг оказались легче перышка. А этот один ее саркастический твит, пара веселых слов, камнем повисли на шее.
Ее комментарий посчитали трансфобным. Она попыталась объяснить свою позицию, что она против отказа от концепции пола, она против стирания женской идентичности, и хотя «транслюдей» она уважает и любит, но этим уже заколачивала гвозди в крышку своего гроба. «Люди которые» ее не поняли.
Роулинг думала, что она Зощенко, что она может высмеять глупость. А вот глупость так не думала…
Роулинг решила, что она лидер мнений, что это она формирует повестку, это она влияет на умы. А повестка так не думала.
Зощенко тоже, к слову, в 1946 году отомстили герои его рассказов, и он подвергся страшной травле. Хоть и гадко смотреть, как травят людей, и никто за них не смеет вступиться, но нельзя сказать, что прям мы впервые такое наблюдаем, и что будто есть что-то новое под солнцем.
Сancel culture. Культура бойкота. Я бы перевела как «культура вычеркивания». Мы кое-что знаем про то, как вычеркивают людей. Иногда это физическое уничтожение, а иногда уничтожение имени. Сегодня под крики «фашист», «расист», или не важно под что топчут всем миром бывших кумиров: и из мрамора, и из плоти.
Как устроено современное общество, что в нем стало возможно такое? Такое что? Варварство? Средневековье? Эти слова употребляют чаще других, когда говорят о нынешней травле… С другой стороны, интересно, как толерантность превратилась в движение нетерпимости? То есть в собственную противоположность.
Так как ответа нет, то воспользуемся старым способом. Похожести.
Много лет я монтирую один фильм. Ну не один. А три. Но все три — об одном и том же. Как жили в одном местечке евреи. Жили вместе с соседями, украинцами, немцами, чехами, жили близко к границе Польши. Жили очень мирно. Слова «жид» никто не слыхивал.
Погромы конца XIX века забылись еще в прошлом поколении. Да и осуществлялись они руками пришлых казаков. Про немцев же еще с прошлой (первой мировой) войны помнили, как отлично они воспитаны и как хорошо относятся к евреям.
И вот через две недели после начала войны без танков, без артобстрела, без демонстрации мощи, безо всяких лишних понтов немцы вошли в городок. Повесили на сельпо пару листовочек: «бей жидо-большевистскую власть», и для верности зачем-то пририсовали карикатуру Сталина с огромным носом, дескать вот главный ихний жидо-большевик и насильник трудового народа. Ну кто бы сейчас поверил, что это сработает. Вот такая топорная работа! И это вот хваленый Геббельс?! Кто б поверил, что с такими лозунгами местные примут немцев с хлебом солью?
Судите сами, насколько эффективным был этот подход, если усилиями местных при всего двух немецких автоматчиках в один день было расстреляно все еврейское население городка. Значит, верно немцы рассчитали, что в обычных советских провинциях, прошедших через голодомор, много недовольных большевиками, а ненависть к евреям — в крови, и если та кровь и не бьется в виски, то только до поры до времени. Я много лет слушаю свидетельства людей, чудом уцелевших в тех расправах. И все время одно и то же.
— Был ли антисемитизм до войны?
— Не было.
— В быту вас обзывали словом «жид»?
— Никогда.
— Какие были отношения с соседями?
— Отличные.
— Как немцы вошли в город, как быстро изменились к вам соседи?
— Сразу.
И уже который год я не могу этого понять. И который уже год за мной грех: я с опаской вглядываюсь в лица своих милых соседей.
А, может, и на другое был расчет оккупантов. Может, и правда, не надо никакого антисемитизма. Никакой глухой ненависти не требуется. Просто меняется ситуация, приходит кто-то с автоматом или без, вешает листовку, на которой написано: «Можно»!
И начинается. И никто не заступится.
Дмитрий Быков говорит, что народ в угоду новой политкорректности превращается в толпу погромщиков — и это, мол, новое средневековье. Я часто слышу такое. Ну, во-первых, обидно за средневековье. Средневековье было во многих смыслах гуманнее. И уж точно оно было гораздо более упорядочено, как и всякое традиционное общество. У Средневековья дурная репутация только потому, что оно по большей части само о себе молчало (не было писателей, философов, поэтов). А высказалась о Средневековье уже другая эпоха, эпоха Просвещения, ну и не пожалела сажи, живописуя нравы тех, от кого хотела дистанцироваться.
В нашей ситуации эффекта толпы гораздо больше, чем собственно средневековья. Толпы, где индивидуальность полностью растворяется (каким бы образованным и интеллигентным человек ни был отдельно от толпы).
Вам приходилось ли быть внутри толпы, приходилось ли дышать ее дыханием, чувствовать, как ваша кровь течет по единым жилам, как бьется в унисон с другими сердцами ваше сердчишко, ваш организм сливается с множеством других организмов? Какую мощь имеет этот драконище без головы!
Тут появляется одно совершенно страшное слово, то, что социологи называют «умственной однородностью» толпы. Страшное слово. В толпе умных нет. Средневековье тут ни при чем.
С одной стороны, вроде бы нравы смягчаются, есть некий вектор, движение общества по пути «гуманизации». Раньше инвалидов показывали в цирке, заставляли калечить друг друга. Вид казни давно не вызывает никаких зрительских инстинктов. А раньше-то ходили, и даже светские дамы. Или гладиаторские бои — та же мясорубка, но чуть более романтизированная голливудским кино. Сможет ли кто-то себе сейчас представить, что пойдет смотреть, как люди, лишенные всех прав, калечат и убивают друг друга. А когда-то в цивилизованном Риме это было культурное (почти) развлечение, ну как сейчас футбол, и даже христианские монахи поддавались зрительскому соблазну. И вдруг такой как бы откат, возвращение назад, архаизация.
Архаизация когда возникает? Когда кризис. Вот Советский Союз распался, постсоветские механизмы зашли в тупик, и общество двинулось назад: появились клановость, сталинизм, казаки, и прочее все нарядное архаичное.
Ну и почему откат, почему травля, почему сегодня не работают новые социальные механизмы? Потому что гуманизация не является формой стерилизации, а она стала. И превратилась в радикально непримиримое требование к толерантности.
Идея-то была прекрасной: не гнобить меньшинства — а включить их в общество, но она обернулась своей противоположностью, обернулась позитивной дискриминацией.
Когда в США белые мужики боятся пикнуть, потому что черные «люди которые» их с кашей сожрут. Что это я такое сейчас ляпнула не толерантное? Хорошо еще, что я не Джоан Роулинг. Нет у меня поклонников, которые бы от меня отвернулись. Издатели не прекратят сотрудничество со мной по договорам, нами не заключенным. Никто не вычеркнет мое имя из книг, мной не написанных. Могу позволить себе.
«Harper’s Magazine», July 7, 2020
A Letter on Justice and Open Debate
Our cultural institutions are facing a moment of trial. Powerful protests for racial and social justice are leading to overdue demands for police reform, along with wider calls for greater equality and inclusion across our society, not least in higher education, journalism, philanthropy, and the arts. But this needed reckoning has also intensified a new set of moral attitudes and political commitments that tend to weaken our norms of open debate and toleration of differences in favor of ideological conformity. As we applaud the first development, we also raise our voices against the second. The forces of illiberalism are gaining strength throughout the world and have a powerful ally in Donald Trump, who represents a real threat to democracy. But resistance must not be allowed to harden into its own brand of dogma or coercion—which right-wing demagogues are already exploiting. The democratic inclusion we want can be achieved only if we speak out against the intolerant climate that has set in on all sides.
The free exchange of information and ideas, the lifeblood of a liberal society, is daily becoming more constricted. While we have come to expect this on the radical right, censoriousness is also spreading more widely in our culture: an intolerance of opposing views, a vogue for public shaming and ostracism, and the tendency to dissolve complex policy issues in a blinding moral certainty. We uphold the value of robust and even caustic counter-speech from all quarters. But it is now all too common to hear calls for swift and severe retribution in response to perceived transgressions of speech and thought. More troubling still, institutional leaders, in a spirit of panicked damage control, are delivering hasty and disproportionate punishments instead of considered reforms. Editors are fired for running controversial pieces; books are withdrawn for alleged inauthenticity; journalists are barred from writing on certain topics; professors are investigated for quoting works of literature in class; a researcher is fired for circulating a peer-reviewed academic study; and the heads of organizations are ousted for what are sometimes just clumsy mistakes. Whatever the arguments around each particular incident, the result has been to steadily narrow the boundaries of what can be said without the threat of reprisal. We are already paying the price in greater risk aversion among writers, artists, and journalists who fear for their livelihoods if they depart from the consensus, or even lack sufficient zeal in agreement.
This stifling atmosphere will ultimately harm the most vital causes of our time. The restriction of debate, whether by a repressive government or an intolerant society, invariably hurts those who lack power and makes everyone less capable of democratic participation. The way to defeat bad ideas is by exposure, argument, and persuasion, not by trying to silence or wish them away. We refuse any false choice between justice and freedom, which cannot exist without each other. As writers we need a culture that leaves us room for experimentation, risk taking, and even mistakes. We need to preserve the possibility of good-faith disagreement without dire professional consequences. If we won’t defend the very thing on which our work depends, we shouldn’t expect the public or the state to defend it for us.
Elliot Ackerman
Saladin Ambar, Rutgers University
Martin Amis
Anne Applebaum
Marie Arana, author
Margaret Atwood
John Banville
Mia Bay, historian
Louis Begley, writer
Roger Berkowitz, Bard College
Paul Berman, writer
Sheri Berman, Barnard College
Reginald Dwayne Betts, poet
Neil Blair, agent
David W. Blight, Yale University
Jennifer Finney Boylan, author
David Bromwich
David Brooks, columnist
Ian Buruma, Bard College
Lea Carpenter
Noam Chomsky, MIT (emeritus)
Nicholas A. Christakis, Yale University
Roger Cohen, writer
Ambassador Frances D. Cook, ret.
Drucilla Cornell, Founder, uBuntu Project
Kamel Daoud
Meghan Daum, writer
Gerald Early, Washington University-St. Louis
Jeffrey Eugenides, writer
Dexter Filkins
Federico Finchelstein, The New School
Caitlin Flanagan
Richard T. Ford, Stanford Law School
Kmele Foster
David Frum, journalist
Francis Fukuyama, Stanford University
Atul Gawande, Harvard University
Todd Gitlin, Columbia University
Kim Ghattas
Malcolm Gladwell
Michelle Goldberg, columnist
Rebecca Goldstein, writer
Anthony Grafton, Princeton University
David Greenberg, Rutgers University
Linda Greenhouse
Rinne B. Groff, playwright
Sarah Haider, activist
Jonathan Haidt, NYU-Stern
Roya Hakakian, writer
Shadi Hamid, Brookings Institution
Jeet Heer, The Nation
Katie Herzog, podcast host
Susannah Heschel, Dartmouth College
Adam Hochschild, author
Arlie Russell Hochschild, author
Eva Hoffman, writer
Coleman Hughes, writer/Manhattan Institute
Hussein Ibish, Arab Gulf States Institute
Michael Ignatieff
Zaid Jilani, journalist
Bill T. Jones, New York Live Arts
Wendy Kaminer, writer
Matthew Karp, Princeton University
Garry Kasparov, Renew Democracy Initiative
Daniel Kehlmann, writer
Randall Kennedy
Khaled Khalifa, writer
Parag Khanna, author
Laura Kipnis, Northwestern University
Frances Kissling, Center for Health, Ethics, Social Policy
Enrique Krauze, historian
Anthony Kronman, Yale University
Joy Ladin, Yeshiva University
Nicholas Lemann, Columbia University
Mark Lilla, Columbia University
Susie Linfield, New York University
Damon Linker, writer
Dahlia Lithwick, Slate
Steven Lukes, New York University
John R. MacArthur, publisher, writer
Susan Madrak, writer
Phoebe Maltz Bovy, writer
Greil Marcus
Wynton Marsalis, Jazz at Lincoln Center
Kati Marton, author
Debra Mashek, scholar
Deirdre McCloskey, University of Illinois at Chicago
John McWhorter, Columbia University
Uday Mehta, City University of New York
Andrew Moravcsik, Princeton University
Yascha Mounk, Persuasion
Samuel Moyn, Yale University
Meera Nanda, writer and teacher
Cary Nelson, University of Illinois at Urbana-Champaign
Olivia Nuzzi, New York Magazine
Mark Oppenheimer, Yale University
Dael Orlandersmith, writer/performer
George Packer
Nell Irvin Painter, Princeton University (emerita)
Greg Pardlo, Rutgers University – Camden
Orlando Patterson, Harvard University
Steven Pinker, Harvard University
Letty Cottin Pogrebin
Katha Pollitt, writer
Claire Bond Potter, The New School
Taufiq Rahim
Zia Haider Rahman, writer
Jennifer Ratner-Rosenhagen, University of Wisconsin
Jonathan Rauch, Brookings Institution/The Atlantic
Neil Roberts, political theorist
Melvin Rogers, Brown University
Kat Rosenfield, writer
Loretta J. Ross, Smith College
J.K. Rowling
Salman Rushdie, New York University
Karim Sadjadpour, Carnegie Endowment
Daryl Michael Scott, Howard University
Diana Senechal, teacher and writer
Jennifer Senior, columnist
Judith Shulevitz, writer
Jesse Singal, journalist
Anne-Marie Slaughter
Andrew Solomon, writer
Deborah Solomon, critic and biographer
Allison Stanger, Middlebury College
Paul Starr, American Prospect/Princeton University
Wendell Steavenson, writer
Gloria Steinem, writer and activist
Nadine Strossen, New York Law School
Ronald S. Sullivan Jr., Harvard Law School
Kian Tajbakhsh, Columbia University
Zephyr Teachout, Fordham University
Cynthia Tucker, University of South Alabama
Adaner Usmani, Harvard University
Chloe Valdary
Helen Vendler, Harvard University
Judy B. Walzer
Michael Walzer
Eric K. Washington, historian
Caroline Weber, historian
Randi Weingarten, American Federation of Teachers
Bari Weiss
Sean Wilentz, Princeton University
Garry Wills
Thomas Chatterton Williams, writer
Robert F. Worth, journalist and author
Molly Worthen, University of North Carolina at Chapel Hill
Matthew Yglesias
Emily Yoffe, journalist
Cathy Young, journalist
Fareed Zakaria
A Letter on Justice and Open Debate
Our cultural institutions are facing a moment of trial. Powerful protests for racial and social justice are leading to overdue demands for police reform, along with wider calls for greater equality and inclusion across our society, not least in higher education, journalism, philanthropy, and the arts. But this needed reckoning has also intensified a new set of moral attitudes and political commitments that tend to weaken our norms of open debate and toleration of differences in favor of ideological conformity. As we applaud the first development, we also raise our voices against the second. The forces of illiberalism are gaining strength throughout the world and have a powerful ally in Donald Trump, who represents a real threat to democracy. But resistance must not be allowed to harden into its own brand of dogma or coercion—which right-wing demagogues are already exploiting. The democratic inclusion we want can be achieved only if we speak out against the intolerant climate that has set in on all sides.
The free exchange of information and ideas, the lifeblood of a liberal society, is daily becoming more constricted. While we have come to expect this on the radical right, censoriousness is also spreading more widely in our culture: an intolerance of opposing views, a vogue for public shaming and ostracism, and the tendency to dissolve complex policy issues in a blinding moral certainty. We uphold the value of robust and even caustic counter-speech from all quarters. But it is now all too common to hear calls for swift and severe retribution in response to perceived transgressions of speech and thought. More troubling still, institutional leaders, in a spirit of panicked damage control, are delivering hasty and disproportionate punishments instead of considered reforms. Editors are fired for running controversial pieces; books are withdrawn for alleged inauthenticity; journalists are barred from writing on certain topics; professors are investigated for quoting works of literature in class; a researcher is fired for circulating a peer-reviewed academic study; and the heads of organizations are ousted for what are sometimes just clumsy mistakes. Whatever the arguments around each particular incident, the result has been to steadily narrow the boundaries of what can be said without the threat of reprisal. We are already paying the price in greater risk aversion among writers, artists, and journalists who fear for their livelihoods if they depart from the consensus, or even lack sufficient zeal in agreement.
This stifling atmosphere will ultimately harm the most vital causes of our time. The restriction of debate, whether by a repressive government or an intolerant society, invariably hurts those who lack power and makes everyone less capable of democratic participation. The way to defeat bad ideas is by exposure, argument, and persuasion, not by trying to silence or wish them away. We refuse any false choice between justice and freedom, which cannot exist without each other. As writers we need a culture that leaves us room for experimentation, risk taking, and even mistakes. We need to preserve the possibility of good-faith disagreement without dire professional consequences. If we won’t defend the very thing on which our work depends, we shouldn’t expect the public or the state to defend it for us.
Elliot Ackerman
Saladin Ambar, Rutgers University
Martin Amis
Anne Applebaum
Marie Arana, author
Margaret Atwood
John Banville
Mia Bay, historian
Louis Begley, writer
Roger Berkowitz, Bard College
Paul Berman, writer
Sheri Berman, Barnard College
Reginald Dwayne Betts, poet
Neil Blair, agent
David W. Blight, Yale University
Jennifer Finney Boylan, author
David Bromwich
David Brooks, columnist
Ian Buruma, Bard College
Lea Carpenter
Noam Chomsky, MIT (emeritus)
Nicholas A. Christakis, Yale University
Roger Cohen, writer
Ambassador Frances D. Cook, ret.
Drucilla Cornell, Founder, uBuntu Project
Kamel Daoud
Meghan Daum, writer
Gerald Early, Washington University-St. Louis
Jeffrey Eugenides, writer
Dexter Filkins
Federico Finchelstein, The New School
Caitlin Flanagan
Richard T. Ford, Stanford Law School
Kmele Foster
David Frum, journalist
Francis Fukuyama, Stanford University
Atul Gawande, Harvard University
Todd Gitlin, Columbia University
Kim Ghattas
Malcolm Gladwell
Michelle Goldberg, columnist
Rebecca Goldstein, writer
Anthony Grafton, Princeton University
David Greenberg, Rutgers University
Linda Greenhouse
Rinne B. Groff, playwright
Sarah Haider, activist
Jonathan Haidt, NYU-Stern
Roya Hakakian, writer
Shadi Hamid, Brookings Institution
Jeet Heer, The Nation
Katie Herzog, podcast host
Susannah Heschel, Dartmouth College
Adam Hochschild, author
Arlie Russell Hochschild, author
Eva Hoffman, writer
Coleman Hughes, writer/Manhattan Institute
Hussein Ibish, Arab Gulf States Institute
Michael Ignatieff
Zaid Jilani, journalist
Bill T. Jones, New York Live Arts
Wendy Kaminer, writer
Matthew Karp, Princeton University
Garry Kasparov, Renew Democracy Initiative
Daniel Kehlmann, writer
Randall Kennedy
Khaled Khalifa, writer
Parag Khanna, author
Laura Kipnis, Northwestern University
Frances Kissling, Center for Health, Ethics, Social Policy
Enrique Krauze, historian
Anthony Kronman, Yale University
Joy Ladin, Yeshiva University
Nicholas Lemann, Columbia University
Mark Lilla, Columbia University
Susie Linfield, New York University
Damon Linker, writer
Dahlia Lithwick, Slate
Steven Lukes, New York University
John R. MacArthur, publisher, writer
Susan Madrak, writer
Phoebe Maltz Bovy, writer
Greil Marcus
Wynton Marsalis, Jazz at Lincoln Center
Kati Marton, author
Debra Mashek, scholar
Deirdre McCloskey, University of Illinois at Chicago
John McWhorter, Columbia University
Uday Mehta, City University of New York
Andrew Moravcsik, Princeton University
Yascha Mounk, Persuasion
Samuel Moyn, Yale University
Meera Nanda, writer and teacher
Cary Nelson, University of Illinois at Urbana-Champaign
Olivia Nuzzi, New York Magazine
Mark Oppenheimer, Yale University
Dael Orlandersmith, writer/performer
George Packer
Nell Irvin Painter, Princeton University (emerita)
Greg Pardlo, Rutgers University – Camden
Orlando Patterson, Harvard University
Steven Pinker, Harvard University
Letty Cottin Pogrebin
Katha Pollitt, writer
Claire Bond Potter, The New School
Taufiq Rahim
Zia Haider Rahman, writer
Jennifer Ratner-Rosenhagen, University of Wisconsin
Jonathan Rauch, Brookings Institution/The Atlantic
Neil Roberts, political theorist
Melvin Rogers, Brown University
Kat Rosenfield, writer
Loretta J. Ross, Smith College
J.K. Rowling
Salman Rushdie, New York University
Karim Sadjadpour, Carnegie Endowment
Daryl Michael Scott, Howard University
Diana Senechal, teacher and writer
Jennifer Senior, columnist
Judith Shulevitz, writer
Jesse Singal, journalist
Anne-Marie Slaughter
Andrew Solomon, writer
Deborah Solomon, critic and biographer
Allison Stanger, Middlebury College
Paul Starr, American Prospect/Princeton University
Wendell Steavenson, writer
Gloria Steinem, writer and activist
Nadine Strossen, New York Law School
Ronald S. Sullivan Jr., Harvard Law School
Kian Tajbakhsh, Columbia University
Zephyr Teachout, Fordham University
Cynthia Tucker, University of South Alabama
Adaner Usmani, Harvard University
Chloe Valdary
Helen Vendler, Harvard University
Judy B. Walzer
Michael Walzer
Eric K. Washington, historian
Caroline Weber, historian
Randi Weingarten, American Federation of Teachers
Bari Weiss
Sean Wilentz, Princeton University
Garry Wills
Thomas Chatterton Williams, writer
Robert F. Worth, journalist and author
Molly Worthen, University of North Carolina at Chapel Hill
Matthew Yglesias
Emily Yoffe, journalist
Cathy Young, journalist
Fareed Zakaria
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 17-го июля 2020 года:
«Вы критиковали людей, отвернувшихся от Вайнштейна и Роулинг, но раньше вы неоднократно говорили, что для вас перестали существовать многие приятели, которые сказали (и добавлю: сделали) что-то для вас неприемлемое. Можно ли сформулировать, когда следует порвать любые отношения с человеком, сделавшего какие-то чудовищные высказывания вроде антисемитского, фашистского, расистского, или какой-то поступок вроде изнасилования, а когда следует поддерживать отношения несмотря на омерзение?»
Сразу скажу, что изнасилование сегодня — это термин крайне зыбкий, давайте вернемся к его классическому пониманию, когда речь идет о принуждении к сексу, и ни о чем другом. Причем о принуждении с угрозой или с физической травмой. Когда изнасилованием называют взгляд или, соответственно, посягательством на жизнь сотрудника полиции называется то, что кто-то на него посмотрел, — это, прямо скажем, явление новой этики, и оно обсуждению не подлежит. Если говорить серьезно, то тема такая действительно есть, но я никогда не присоединялся к хору улюлюкающих, в том числе улюлюкающих в адрес моих бывших приятелей. Я воздерживаюсь от общения; для меня умерли те люди, которые позволили себе некоторые высказывания или которые прямо предали меня, то есть поучаствовали в улюлюкании против меня.
Что касается людей, которые ничего мне дурного не сделали, но просто сказали или сделали что-то для меня неприемлемое, то здесь все зависит от степени моей привязанности. Я тоже, наверное, эгоист, и я не всегда готов отрывать от себя с кровью людей, которых я люблю. Как люблю, например, Андрея Лазарчука. И что бы он там ни говорил, а говорит и делает он часто вещи, для меня совершенно неприемлемые, но то, что он написал до этого, и то, что он сделал лично для меня своими текстами, перевешивает в этот момент. Когда Новелла Матвеева писала «Вещий глаз казненного Саддама», она тем самым совершено не могла порвать наши отношения или не провоцировала их разрыв. Да, она так думала, но Новелла Матвеева была гением, и для меня совершенно, так сказать, как любые ее заблуждения (кстати, совершенно искренние, за которые она готова была платить), не означали разрыва с ней. Хотя, конечно, когда она говорила, что Исламское государство* (чье название, как вы знаете, запрещено в России) — это единственные убежденные люди в мире, я с этим согласиться никак не мог. Но какая разница? То, что написала до этого Новелла Матвеева, мне было важнее.
Равным образом и сегодня: пока люди, которых я любил, которые были мне интересны, симпатичны, не делают совершенно непростительных вещей, особенно часто вещей корыстных, когда они не начинают свои новые убеждения (для многих именно новые) обращать в свою пользу. До этого мы можем эти обсуждения с ними или игнорировать, или эти убеждения забывать, и я могу с ними общаться. Как только они начинают шить новое платье из этих убеждений или зарабатывать ими, получать определенные преференции на них, мне просто не о чем становится с ними разговаривать. Это просто такой момент личного выбора. К сожалению, здесь очень многое зависит от степени моей привязанности, моего пристрастия к тем или иным людям. Если я вижу, что у людей бескорыстно появляются убеждения, для меня неприемлемые, — ради бога.
Но как только из них начинает извлекаться корысть, положение, публикации, деньги — здесь извините. Здесь у меня как-то… Если речь идет о том, что люди просто зарабатывают публикациями, — это совеем другое дело. Публикация — это журналистский труд, а всякий труд должен быть оплачен, как чтение стихов, как писание стихов, и так далее. Но если они должности пытаются извлекать из своих взглядов или пытаются у кого-то что-то отжать за счет этих убеждений — тут извините, тут все заканчивается. Кроме того, те, кто отреклись от Вайнштейна и Роулинг, они же не просто отреклись. Если бы они просто отреклись, бог бы с ними, — они именно включились в травлю, а это вещь совершенно непростительная.
Сразу скажу, что изнасилование сегодня — это термин крайне зыбкий, давайте вернемся к его классическому пониманию, когда речь идет о принуждении к сексу, и ни о чем другом. Причем о принуждении с угрозой или с физической травмой. Когда изнасилованием называют взгляд или, соответственно, посягательством на жизнь сотрудника полиции называется то, что кто-то на него посмотрел, — это, прямо скажем, явление новой этики, и оно обсуждению не подлежит. Если говорить серьезно, то тема такая действительно есть, но я никогда не присоединялся к хору улюлюкающих, в том числе улюлюкающих в адрес моих бывших приятелей. Я воздерживаюсь от общения; для меня умерли те люди, которые позволили себе некоторые высказывания или которые прямо предали меня, то есть поучаствовали в улюлюкании против меня.
Что касается людей, которые ничего мне дурного не сделали, но просто сказали или сделали что-то для меня неприемлемое, то здесь все зависит от степени моей привязанности. Я тоже, наверное, эгоист, и я не всегда готов отрывать от себя с кровью людей, которых я люблю. Как люблю, например, Андрея Лазарчука. И что бы он там ни говорил, а говорит и делает он часто вещи, для меня совершенно неприемлемые, но то, что он написал до этого, и то, что он сделал лично для меня своими текстами, перевешивает в этот момент. Когда Новелла Матвеева писала «Вещий глаз казненного Саддама», она тем самым совершено не могла порвать наши отношения или не провоцировала их разрыв. Да, она так думала, но Новелла Матвеева была гением, и для меня совершенно, так сказать, как любые ее заблуждения (кстати, совершенно искренние, за которые она готова была платить), не означали разрыва с ней. Хотя, конечно, когда она говорила, что Исламское государство* (чье название, как вы знаете, запрещено в России) — это единственные убежденные люди в мире, я с этим согласиться никак не мог. Но какая разница? То, что написала до этого Новелла Матвеева, мне было важнее.
Равным образом и сегодня: пока люди, которых я любил, которые были мне интересны, симпатичны, не делают совершенно непростительных вещей, особенно часто вещей корыстных, когда они не начинают свои новые убеждения (для многих именно новые) обращать в свою пользу. До этого мы можем эти обсуждения с ними или игнорировать, или эти убеждения забывать, и я могу с ними общаться. Как только они начинают шить новое платье из этих убеждений или зарабатывать ими, получать определенные преференции на них, мне просто не о чем становится с ними разговаривать. Это просто такой момент личного выбора. К сожалению, здесь очень многое зависит от степени моей привязанности, моего пристрастия к тем или иным людям. Если я вижу, что у людей бескорыстно появляются убеждения, для меня неприемлемые, — ради бога.
Но как только из них начинает извлекаться корысть, положение, публикации, деньги — здесь извините. Здесь у меня как-то… Если речь идет о том, что люди просто зарабатывают публикациями, — это совеем другое дело. Публикация — это журналистский труд, а всякий труд должен быть оплачен, как чтение стихов, как писание стихов, и так далее. Но если они должности пытаются извлекать из своих взглядов или пытаются у кого-то что-то отжать за счет этих убеждений — тут извините, тут все заканчивается. Кроме того, те, кто отреклись от Вайнштейна и Роулинг, они же не просто отреклись. Если бы они просто отреклись, бог бы с ними, — они именно включились в травлю, а это вещь совершенно непростительная.