Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // «Дилетант», №9, сентябрь 2020 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Thornton WilderТорнтон Уайлдер

1

На фоне биографий ровесников, которые то спивались, как Фитцджеральд, то вынуждены были подрабатывать ненавистной подёнщиной, как Фолкнер, то стрелялись, как Хемингуэй, — он прожил удивительно гладкую жизнь. Поневоле начинаешь думать, что аристократическое происхождение, фундаментальное образование и достаток — три четверти успеха. Он поучаствовал в обеих мировых войнах и дослужился до подполковника, но жизнью не рисковал. Читатели его любили, критика нахваливала, пьесы собирали полные залы, немногочисленные сценарии превращались в киношедевры (и «Тень сомнения» до сих пор считается одним из лучших фильмов самого Хичкока). Американские писатели беспрерывно ссорились — а к нему относились идеально, и даже Хемингуэй и Фолкнер, которые друг друга отнюдь не жаловали, сходились на уважительно-благодарном отношении к нему (он, в свою очередь, писал им комплементарные и притом очень умные письма). Сказал же он сам о себе в «Теофиле Норте»: «Я не напорист, и дух соперничества мне чужд».

У него был идеальный характер, он дважды получал Пулитцеровскую премию и несколько других, не менее престижных. Он прожил почти 80 лет (1897–1975) и умер во сне, как подобает праведнику. Потом, конечно, всё равно обнаруживаются скелеты в шкафу. Торнтон Уайлдер слишком хорошо всё понимал про людей вообще и себя в частности, чтобы быть счастливцем. Скорее всего, он был гомосексуалистом, что тщательно скрывал; скорее всего, он часто и жестоко страдал от литературного и человеческого одиночества; скорее всего, похвалы современников ему не особенно льстили, потому что хвалили его именно за дистанцированность от злободневности — а это совсем не так. И конечно, он никогда не знал подлинно массового успеха, довольствуясь признанием интеллектуалов, — в то время как амбиции у него были куда более серьёзные, просто он маскировал их. Но смешно, в самом деле, надеяться, что «Каббала» или «Мартовские иды» могли быть поняты соответственно в двадцатых и сороковых: кажется, мы и сейчас-то до них не вполне доросли.

2

«Каббала», хоть и встреченная умеренными похвалами, представляется мне романом неудачным; пророческим, очень умным (особенно если учесть, что автору нет и тридцати и это первая опубликованная большая проза), но затянутым и претенциозным. Я прочёл её впервые, купив в Сан-Франциско в знаменитом букинистическом на Русских Холмах одно из первых изданий, — она не была ещё здесь переведена, — и хотя некоторые формулировки показались мне прелестными, в целом на фоне «Великого Гэтсби», на который она так похожа — как похожи все попытки американцев быть европейцами, — она имеет, конечно, бледный вид: в «Гэтсби» всё дышит изяществом, в «Каббале» же на каждой странице ощутима неспособность автора справиться с чрезвычайно значительной задачей и даже, страшно сказать, сформулировать её. Должно было пройти сто лет, чтобы стало, по крайней мере, понятно, о чём там речь; Уайлдер был человеком слишком рациональным, чтобы замахнуться на такую тему. А между тем речь в этом романе идёт прямо о нынешней мировой ситуации: герой сталкивается с абсолютной и безусловной архаикой, считает её старомодной и как бы уже бесповоротно проигравшей, но чувствует за ней некую силу, некую абсолютную и непобедимую правоту... и сознаёт, что скоро она возьмёт жестокий, несколько даже чрезмерный реванш. Речь не о фашизме, который являл собою скорее бунт простоты и тупости, а вовсе не аристократизма; речь скорее о богословии, родовитости, утончённости, некотором сепаратизме в противовес глобализму, речь о религии, достоинстве, элитарности — которые отступили, спрятались, но продолжают исподволь влиять на историю.

Сам по себе конфликт не нов — у того же Фитцджеральда он присутствует: нуворишам хочется быть аристократами, а не выходит. Уайлдер пошёл дальше, перенёс конфликт в Европу, причём в самую архаическую, почти античную её часть, в нищую и безалаберную Италию. В этой Италии собирается аристократический кружок под названием «Каббала», который, с точки зрения одной сообразительной 16-летней девушки, ничего не делает, но как-то влияет. Всё, о чём они говорят и беспокоятся, предстаёт даже не глупостью, но абсурдом. Они родовиты, но даже не особенно богаты; у них нет будущего, а прошлое лежит в пыли и руинах — и тем не менее нас с первой и до последней страницы этого небольшого романа не покидает ощущение, что они заняты чем-то главным. Например, проблемой возрождения христианства в Европе или Бурбонов во Франции. Уайлдер не мог знать, что скоро все проблемы «Каббалы» вернутся на передний план — проблема веры не в последнюю очередь, — но почувствовал это.

Брекзит, нынешние Штаты, нынешняя Россия, религиозные споры об исламизации Европы, дискуссии о новой этике — всё та же драма, которая лежит в основе «Каббалы»: архаика, аристократия, предрассудки — всё это бессмертно. Никакому прогрессу, никакой деловитости этого не победить. Мир преждевременно понадеялся на технику и новую мораль — ни от религиозных конфликтов, ни от древних предрассудков никуда не деться; тайная сеть аристократии управляет миром, ничего для этого не делая.

3

К моменту написания «Мартовских ид» Уайлдер был уже обладателем двух Пулитцеровских премий — за «Мост короля Людовика Святого» (1927) и пьесу «Наш городок» (1938). Оба эти сочинения его прославили, каждое по-своему.

Тексты Уайлдера чётко делятся на американские и исторические, и писали их, кажется, два разных человека. Насколько холоден и рассудочен Уайлдер исторический — пусть не холоден, скажем иначе, философичен, — настолько Уайлдер американский полон сострадания, тепла, умиления перед чудом жизни, вообще всего того, что называют человечностью. Создаётся впечатление, что в Америке все вопросы о власти и Боге уже решены, смысл жизни обретён и можно заниматься чистым бытописательством — во всяком случае «Наш городок» остаётся самым трогательным сочинением Уайлдера, его и читать-то без слёз невозможно, а на сцене это вообще чудо.

Уайлдер в «Нашем городке» предугадывает технику триеровского «Догвилля» — и нет сомнений, что «Догвилль» задумывался как прямой ответ на хитовую, бродвейскую, титулованную пьесу о Гроверс-Корнерсе. Потому что Уайлдер рассказал, что жизнь — это рай, если глядеть на неё из смерти или, допустим, из одержимой фашизмом Европы 1938 года. Уайлдер считал нужным напомнить о простых и прекрасных вещах — запахе гелиотропа или сливок, вот это всё. А Триеру ненавистны простые хорошие люди, типа обыватели, у него внутри ад, и ему подавай либо больных святых, либо отвратительных представителей толпы, из них-то и состоит его Догвилль, псовый город. А эстетика вся уайлдеровская, городковская: пустая сцена, без занавеса, без декораций, помощник режиссёра объясняет — здесь главная улица, здесь живёт такой-то... Кстати, «Догвилль» — вполне хороший фильм, очень профессионально сделанный, и пьеса Уайлдера тоже, и в обоих есть моменты, доводящие до слёз, но это разная техника. Триер коленом давит на слёзные железы, Уайлдер же:

«ЭМИЛИ (всё более настойчиво).
Мама. Ну посмотри на меня, ну хоть одну минутку, посмотри, как будто в самом деле меня видишь. Мама. Прошло 14 лет. Я умерла. Ты стала бабушкой, мама. Я вышла замуж за Джорджа Гиббса, мама. Уолли тоже умер. От приступа аппендицита во время похода бойскаутов в Северный Конуэй. Нам всем было так плохо, ты помнишь? Но вот сейчас, одно мгновение мы вместе. Мама, одно мгновение мы счастливы. Давай же взглянем друг на друга.

Я не понимала! День уходил за днём, а мы ничего не замечали. Возьмите меня назад. (ПОМОЩНИК РЕЖИССЁРА делает движение.) Нет, только чуть подождите! Я хочу взглянуть в последний раз! Прощай, прощай, белый свет! Прощай, Гроверс-Корнерс... мама, папа... Прощай, тиканье часов... И мамины подсолнухи... И еда, и кофе, и вечно подгоревший бекон...»


Это даже читать, даже цитировать невозможно, — а представляете, что творится в зале? Там рыдания, trust me, я слышал, хотя при минимальном вглядывании видно же, насколько на пальцах всё это сделано. Это чистая «Жизнь человека» Леонида Андреева, который, в свою очередь, совершенный Метерлинк, но ведь и Метерлинк — не более чем техники античного театра, привнесённые на современную сцену. И, наверное, здесь обнаруживается точка схода уайлдеровского интереса к Античности и его американского бытописательства: в Античности же было всё то же самое.

«Вы знаете, ведь в Вавилоне когда-то жило два миллиона человек, а всё, что до нас дошло, — это имена царей да несколько договоров о покупке пшеницы. Но ведь каждый день все эти люди садились ужинать, и отец возвращался домой после рабочего дня, и из печной трубы поднимался дым — совсем как здесь».

То есть Уайлдеру интересно понимать, что от всего этого остаётся — и главное, что поддерживает и укрепляет человека, если не остаётся ничего? Что — нет, не является смыслом, а принимается за смысл?

Вот «Мост короля Людовика Святого», в принципе, как раз про это. Там рухнул в Перу мост в 1714 году, на нём было пять человек, и францисканец брат Юнипер — сожжённый за своё кощунственное вопрошание — пытается понять, был ли в этом смысл, то есть что именно Господь имел в виду. На мосту находились: маркиза де Монтемайор, её компаньонка Пепита, подкидыш Эстебан, дядя Пио и дон Хаиме. Все три новеллы про погибших написаны с замечательным знанием эпохи, не только её стиля, а и проблематики, все три рассказывают о двух видах любви — любви жертвенной, то есть бескорыстной, и хищнической, то есть собственной; монах составил таблицу разных добродетелей, которыми были наделены жертвы крушения, но так и не сформулировал главного: все они погибли в тот момент, когда хищническая любовь-для-себя переходила в жертвенную любовь-для-другого. Здесь автор догадался о том, что позднее несколько откровеннее сформулировал Юрий Арабов в своей книге «Механика судеб» на примере Наполеона: злодею везёт, пока злодей не задумывается, но стоит ему начать рефлексировать и руководствоваться альтруистическими соображениями — всё пропало. Кому велено чирикать — не мурлыкайте. Но с христианской точки зрения все пять героев погибли на высшей точке своей судьбы, просто после этого духовного переворота жить нельзя. Собственно, об этом же и «Мартовские иды», роман о том, как Цезаря убили не ради свободы и не ради республики — а потому, что Цезарь на двадцать веков обгонял своё время.

4

Современную российскую ситуацию Уайлдер заранее охарактеризовал словами Цицерона — тоже выдуманными, как все цитаты в романе, кроме стихов Катулла или фрагмента из «Двенадцати цезарей» Светония.

«Под неограниченной властью одного лица мы либо лишены своего дела, либо теряем к нему всякий вкус. Мы уже не граждане, а рабы, и поэзия — выход из вынужденного безделья».

Это прямо про нынешнюю Россию, где, впрочем, уже и поэзия — никакой не выход. Цицерон в романе не отказывает Цезарю в былых заслугах: он всё-таки спас Рим. Но — и это тоже может быть применено почти ко всем диктатурам, включая, например, наполеоновскую, —

«Умирающий призвал этого врача, и он вернул ему все жизненные силы, кроме воли, и тут же превратил его в своего раба. Какое-то время я надеялся, что врач обрадуется выздоровлению больного и даст ему независимость. Но эта надежда рассеялась».

Причины, по которым Цезарь в литературе XX века сделался символом государственного мужа, значительно опережающего современников в развитии (прежде всего нравственном), способного действовать в ущерб себе и вне всяких эгоистических побуждений, — лично для меня темны. Ещё в дилогии Шекспира Цезарь был и эгоистичен, и тщеславен, и авторитарен, при всех воинских и государственных добродетелях; пожалуй, образ мудрого и альтруистичного Цезаря — в особенности на контрастном фоне корыстных и недалёких женщин с их имманентной развратностью — создали два текста: «Цезарь и Клеопатра» Шоу и «Мартовские иды» Уайлдера. Читая под их воздействием «Записки о Галльской войне», я не обнаруживал в Цезаре решительно ничего общего с героем Уайлдера: нормальный завоеватель, хитрый, жестокий, образцовый военачальник, знаток этнографии — в тех пределах, в каких она нужна завоевателю, — но именно человек своей эпохи. Уайлдер же пожелал увидеть в нём своего современника, и получился чуть ли не хорошо образованный янки при дворе диктатора. Чистый попаданец, как если бы он попал в Рим и попытался его цивилизовать — победить или хоть ограничить пещерные суеверия, проповедать терпимость, улучшить нравы. Его Цезарь — мудрец на троне, сочиняющий на досуге философские и филологические письма; стоик, сознающий людские несовершенства; вынужденный диктатор — потому что «по-другому они не понимают».

(«Угроза — оружие, которым легче всего пользоваться человеку у власти. Я редко к нему прибегаю. Однако бывают случаи, когда власть имущие понимают, что ни убеждения, ни призывы к милосердию не изменят дурного поведения ребёнка или злоумышленника. Когда угрозы не помогают, приходится прибегать к наказанию».)

И, конечно, наиболее наглядно мужество и добродетель Цезаря выступают в любовной линии романа: он имел неосторожность полюбить Клеопатру, сбросил годы, почувствовал себя мальчишкой.

«Но чего только я не сделаю для великой царицы Египта? Я стал не только вором; я стал идиотом. Я могу думать только о ней. Я делаю промахи в работе. Я забываю имена, теряю бумаги. Секретари мои ошеломлены; я слышу, как они перешёптываются за моей спиной. Я заставляю ждать посетителей, я откладываю дела — и всё для того, чтобы вести долгие беседы с вечноживущей Изидой, с богиней, с ведьмой, которая лишила меня рассудка».

Но порочная женщина — и не только Клодия, к которой относятся эти слова, — с точки зрения Цезаря, всегда «живёт лишь тем, чтобы сообщать всему, что её окружает, разброд, царящий в её душе». Он пригласил её в Египет, а она!

«Короче говоря, мы захватили царицу врасплох: она, негодуя, вырывалась из объятий очень пьяного и очень пылкого Марка Антония. В том, что она сопротивлялась, нет сомнений, но сопротивляться можно по-разному: всем было ясно, что её сопротивление длится уже довольно долго, хотя убежать не составляло труда. В полутьме трудно было различить, что там происходит. Царица выбранила Марка Антония за бестактность. Диктатор выбранил его за пьянство. Происшествие, казалось, высмеяли и забыли. О том, что чувствует царица, я не знаю. Могу об этом судить лишь по тому, как это отразилось на великом человеке, который находился со мной рядом: ни один актёр не сравнится с Цезарем, и только актёр мог разгадать, что он поражён в самое сердце».

Клеопатра оправдывается. Цезарь спокоен. Но ясно же, что всё кончено.

Цицерон в романе задаётся вопросом: что заставляет Цезаря вести себя так исключительно хорошо — достойно, мужественно, гуманно, если ему безразличны оценки современников, которых он сплошь презирает? И отвечает: желание нравиться историкам, то есть высшая из форм тщеславия. Уайлдер полагает, что проблема глубже — что Цезарь желает нравиться себе: при виде опасности он испытывает «жадную радость» — то есть непрерывно испытывает себя. Что-то подобное чувствовал Николай Гумилёв на фронте: сумею ли я победить и это? — и в очередной раз ликует: да! Цезарь хочет нравиться не историкам, а себе; Цезарь хочет стать богом.

Стать идеальным властителем нетрудно — проблема только в том, что идеальный властитель обречён; что гуманная и справедливая власть несовместима не только со счастьем подданных, но и с жизнью.

«Иногда видишь, как оскорблённые мужья прячутся в свою скорлупу; они узнали исконное одиночество человека, которого никогда не почувствуют их более удачливые собратья. Такой муж и Цезарь. Другая его жена — Рим. Он плохой муж обеим, но от избытка мужней любви».

Ах, если бы от избытка любви! Ведь эдак любая диктатура очень быстро начнёт себя обманывать тем, что она всё это из-за любви. Катулл это понимал, а Цезарь — мудрый Цезарь! — понимать перестал; но этот же мудрый Катулл выстилается перед мерзкой Клодией. Поневоле подумаешь, что в романе Уайлдера правды нет ни за поэтом, ни за диктатором, и победительницей выходит только Клодия — последовательное, цельное зло; но и она всегда несчастна. Нельзя быть ни добрым диктатором, ни мудрым поэтом, а потому, раз уж нельзя быть правыми, надо хотя бы постараться быть счастливыми. Счастлив же либо тот, кто умеет любить без хищничества и ревности (таких в позднем Риме нет), либо тот, кто хорош хотя бы в собственных глазах; то есть Цезарь.

5

Уайлдер — писатель для людей со спокойной и ясной совестью, или, пожалуй, с тем особенным и редко встречающимся душевным складом, который не предполагает постоянного самокопания. Такие люди есть, и более того — в Штатах их большинство; видимо, именно поэтому в Америке Уайлдер — безусловный и активно изучаемый классик, а в России он как-то на втором плане. Этому есть объяснение: русская жизнь — политическая, экономическая, социальная и какая хотите — устроена так, чтобы все и всегда были виноваты. Это жизнь кривая, заставляющая человека десять раз на дню лгать, изворачиваться, присоединяться к улюлюкающей стае, скрывать убеждения и доходы, лепить ярлыки на более умных — словом, делать всё, о чём так часто вспоминаешь бессонными ночами. В России все виноваты, ни перед кем не правы, постоянно и заслуженно терзаются стыдом, и управлять такими людьми в самом деле гораздо легче, ибо на каждого есть компромат, никто не чист! Герои позднего Уайлдера вообще не мучаются совестью — это главная их отличительная черта; они попросту не делают того, за что было бы стыдно. Муки совести ведь, между нами говоря, самое бессмысленное занятие, потому что позитивного эффекта от них никакого, прошлого не исправишь, будущего — точно такого же — не избежишь. Именно поэтому Уайлдер близок только людям ясным и гармоничным (следовательно, непьющим, потому что похмелье и заключается в так называемом синдроме обоссанного забора — чувстве жгучего стыда за гадости, которых вдобавок не помнишь). А такие люди мучаются, как правило, не бессмысленным вопросом «Кто виноват?», а скорее прагматической проблемой: как минимизировать страдания в мире, раз уж человек остаётся не слишком удачным проектом и никакой социальный строй его от этого не избавит?

На этот вопрос отвечает последний роман Уайлдера «Теофил Норт» — идеальное чтение для молодых людей, одержимых традиционными отроческими болезнями: неуверенностью в себе и отвращением к роду человеческому. Эта оптимистичная, ироничная и увлекательная книга (1973) написана от лица персонажа, у которого много общего с автором, — и некоторые полагают, что «Каббала», действие которой разворачивается в том же 1926 году, начинается там, где «Теофил Норт» заканчивается, так что тексты Уайлдера образуют своеобразный уроборос, замкнутый цикл. На вопрос же «Что делать?» Уайлдер впервые даёт прямой и ясный ответ: хочешь, чтобы сделали хорошо, — сделай сам. Человек должен быть активным и деловитым помощником Господа; вопрос о теодицее некорректен потому, что задаётся как бы зрителем, в то время как мы не зрители, а участники, орудия, и нам дано для этой цели всё необходимое. Надо не спорить о Боге, а выполнять его дело, то есть, если угодно, быть Богом — но ровно в тех пределах, в каких это допустимо для частного человека. Примирять влюблённых, ободрять калек, утешать одиноких, расчищать дорогу талантливым, поддерживать неуверенных — словом, делать всё то, что проделывает Теофил Норт, случайно застряв в городе Ньюпорте, штат Род-Айленд. На вполне естественный вопрос «Кто дал вам право» и «С чего вы взяли, что лучше всех умеете разрешать сложные конфликты?» Норт был бы вправе ответить — Господь. Потому что именно Господь подстроил ему поломку старого автомобиля на въезде в город и заставил решать чужие проблемы. У Норта выбора не было. Спустя двадцать лет другой человек с твёрдыми принципами, ясным умом и хорошим образованием написал другой роман на ту же тему, явно отсылаясь к опыту Уайлдера, только вместо учителя частной школы у него майор, военный врач, ныне трудящийся в скорой помощи, и у майора есть своё оправдание: он вмешивается только в те истории, где не поможет больше никто. Ну то есть просто или его вмешательство, не всегда этичное, иногда грубое, — или трагедия. И «Приключения майора Звягина» — трактат в романной форме — принёс Михаилу Веллеру шумную славу, и когда он признался, что ценит Уайлдера выше всех американских прозаиков, я даже не особенно удивился.

О том же, почему Норт назван Теофилом, есть разные версии: большинство склоняется к мысли о Теофиле Киликийском, герое известного «Действа о Теофиле», — он продал было душу дьяволу, но передумал; однако ничто в судьбе Норта не указывает на его фаустианскую предрасположенность к подобным сделкам. Я думаю, Уайлдер, знаток богословия, поздней Античности и раннего христианства, имел в виду Феофила Антиохийского, сказавшего в «Послании к Автолику»: «Итак, земледелец верит земле, плаватель — кораблю, и больной — врачу, а ты не хочешь довериться Богу, имея от Него столько залогов?» Теофил, собственно, и означает «боголюбивый», и тот, кто любит Бога, должен выполнять его программу, которая в каждого вложена, но не каждым соблюдается. И потому Теофил Норт препятствует бегству Дианы Белл с возлюбленным, ибо любовь их ненадёжна; помогает продать дом Норины Уикофф, пользующийся дурной славой; выручает старого приятеля Ван-Винкля, стонущего под игом туповатой жены; освобождает Элбера Хьюза от работы на мафию; помогает зачать Алисе, которая страстно хочет ребёнка и притом любит мужа-моряка... В общем, он ведёт себя в полном соответствии с заветом Грина, которого Уайлдер при всей своей эрудиции, конечно, не читал:

«Я понял одну нехитрую истину. Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками. Когда для человека главное — получать дражайший пятак, легко дать этот пятак, но, когда душа таит зерно пламенного растения — чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя».

Никакого императива, кроме как исправлять несовершенства и глупости мира с помощью вручённого тебе нравственного компаса, Уайлдер предложить не может.

Многие приличные люди после этого спросят: как, и это всё? Это всё, что он вычитал из тысяч проштудированных томов, все уроки, которые он вынес из XX века, большую часть которого прожил, будучи свидетелем и участником стольких грандиозных событий?

Истинно так, отвечу я. Никакой другой мудрости нет. И чем обсуждать эти тонкости, затемняя софистикой элементарные вещи, дорогой читатель, — ну-ка быстро, встал-пошёл-сделал лёгкое необременительное доброе дело и сказал спасибо Торнтону Уайлдеру, который тебя научил этой простой и радостной науке.


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
Tags: ДИЛЕТАНТ, тексты Быкова
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments