Дмитрий Быков в программе ОДИН о ДЕЛЕ ЕФРЕМОВА // "Эхо Москвы", 12 июня — 4 сентября 2020 года
Дмитрий Быков в программе ОДИН о ДЕЛЕ МИХАИЛА ЕФРЕМОВА
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 12 июня 2020 года:
Здравствуйте, дорогие друзья. Разумеется, большая часть вопросов и ожиданий связана с тем, как я отреагирую на трагедию, которая произошла на Смоленской. Уже сейчас совершенно очевидно, хотя будет расследование и до решения суда никого убийцей называть не следует,— уже сейчас совершенно очевидно, что с Михаилом Ефремовым случилось худшее, что с ним вообще могло случиться. Ужасна судьба Сергея Захарова, жертвы этого инцидента. Если вдуматься — а это более-менее мое поколение, хотя эти люди меня постарше года на четыре, на пять, но, в общем, это именно судьба поколения, которое так перерезано оказалось 90-ми: люди, которых готовили для жизни в СССР, а жить им пришлось в совершенно других условиях. Ужасно, что Захаров — человек сильно за пятьдесят, с высшим техническим образованием — подрабатывал в Москве курьером и развозил заказы в жалком этом пикапчике, автомобильчике, который сложился от удара практически вдвое. Ужасна судьба его взрослых детей, судьба его жены гражданской (той, которая приходит на ток-шоу и там рассказывает о нём),— ужасная трагедия. И конечно, никаких не может быть попыток смягчить судьбу Ефремова, он и не примет сам таких попыток ее смягчить, потому что, насколько я понимаю, раздавлен он сам абсолютно, и раздавлены все, кто его любил и любит.
Я не буду отрекаться от своих друзей, хотя многим это бы доставило удовольствие. Тут один подонок — не буду называть его имени — уже написал: «Дмитрий Быков расплывчато высказался, что произошла чудовищная трагедия». Почему «расплывчато», подонок? Что я должен был сказать? Я должен был вместе с тобой кричать «ату!» и улюлюкать? Или, может быть, публиковать заработки моих оппонентов, как это попытался сделать ты? Так я горжусь тем, что театр Олега Табакова заказал мне перевод «Школы жен». Я горжусь тем, что я работал с Ефремовым. Ефремов — до того, как это случилось — был одним из самых любимых и известных актеров страны, и одним из самых достойных её актёров. И конечно, с ним сейчас сводят счеты очень многие — и из зависти, и за гражданскую его позицию. Я отрекаться от моих друзей не приучен, даже если они совершают чудовищные поступки, а этот поступок — я уверен — был совершен им в безумии. Будет еще психиатрическая экспертиза, будут смотреть, что и как это вышло. Это трагедия огромная. И для меня это огромная трагедия ещё и потому, что хотя я с Ефремовым общался сравнительно немного, но во время этого общения я восхищался и его умом, и талантом, и абсолютной честностью. Я знаю, что сейчас он казнит себя так, как никакая улюлюкающая толпа казнить его не сможет.
А вы — люди, которые пытаются извлечь из этого политические дивиденды,— вот вы поступаете действительно ужасно. Понимаете, это даже не цинизм — это что-то адское, запредельное. Я понимаю, что сейчас так сложилось, что все постоянно следят друг за другом: кто оступится? Сейчас оступаться нельзя, сейчас самое верное — вообще молчать. Я говорил уже много раз о том, что моё самое заветное желание сейчас — это выпасть вообще из публичного поля, из любого публичного пространства. Мало того, что не давать комментариев стервятникам — этого я и так не делаю, но вообще не открывать рта, потому что бы вы ни сказали, всё будет использовано против вас. Никого, кроме хейтеров, не осталось.
Понимаете, я думаю иногда: в чём безысходность нынешней российской ситуации? После Сталина могла быть оттепель, после Брежнева могла быть перестройка. Но после того, что творится в России сейчас, я не представляю, возможен ли для неё какой-то реанимационный процесс, какой-то путь к обретению прежних ценностей. Всё-таки тогда были какие-то табу, сегодня их нет абсолютно. Я совершенно согласно с моим любимым кинокритиком Еленой Стишовой: мы растеряли всё хорошее, что у нас было. Да, мы стали хуже.
Понимаете, с человеком случилась трагедия: он ненамеренно убил. И такая же, кстати говоря, те же слова — «трагедия» — применимы к судьбе Захарова, к страшной судьбе. Человек этот заслуживает хотя бы сейчас понимания, сострадания, уважения к смерти, чтобы не устраивать пляску на костях. Вы думаете, вы все безупречны? Нет, это не так. И если кто-то — как кажется им — недостаточно радикально осудил Ефремова, то делать из этого повод для травли — это что-то совершенно запредельное. С другой стороны, сейчас столько запредельного происходит в мире, что уже на этом фоне что там говорить…
Я, конечно, не могу не ответить двух «выдающихся» публикаций. Я думаю, что здесь методичка, потому что слишком уж совпало мнение одного писателя и одного сценариста. Я просто не буду их называть, чтобы не делать им пиара лишнего, потому что не собираюсь же я обращаться в суд? Но вот они пишут: «Не могу (это я цитирую сценариста) отделаться от мысли, что случившееся — какой-то кармический ответ за моральный беспредел, который при полной поддержке московских чиновников от культуры устроил творческий соратник Ефремова господин Быков. Напомню, что рифмодел украсил чуть ли не первое после карантина большое московское культурное мероприятие, книжную ярмарку на Красной площади, прочитав со сцены довольно слабенькие по исполнению и глупо злобные по содержанию вирши, уравняв в них российскую власть и коронавирус».
Милый мой, я понимаю, что Пушкин — слабый поэт, ну что поделать? «Наше всё»,— говорит Аполлон Григорьев, хотя тоже был, кстати, алкоголик. Конечно, вы лучше, что там говорить? Конечно, у Пушкина было много слабостей. Но «Гимн чуме», который я читал со сцены, он не про коронавирус, и он не принадлежит к числу слабых творений Пушкина, а, наоборот, Цветаева, например, считала его вершиной русского стиха. Ну что же за русофобия-то? Понимаете, я уже не говорю о том, что Пушкин покаялся за «грехи» юности: он написал «Клеветникам России», «Бородинскую годовщину» — довольно сильные, сильно энергичные стихи. Да и вообще, так сказать, у него были недурные сочинения.
Почему «слабенькие стишки», я не понимаю? Я читал песню председателя, гимн, и это выложено в сеть, ну что же вы не потрудились послушать? Может быть, вам бы понравилось. Это же был, понимаете, день рождения Пушкина. Я понимаю, что, как написал другой автор, писатель, «сравнимо выступление Быкова с ДТП со смертельным исходом — то, что он там прочел при поддержке московских властей». Я хочу для авторов РЕН-ТВ сообщить, что я выступал там бесплатно, как и все. И вообще это было в рамках «Пионерских чтений». Но это был день рождения Пушкина, поэтому я осмелился прочитать со сцены стихи Пушкина. Я не знал, что это нельзя, понимаете? Наверное, если я сказал, что Ефремова надо распять, то это сошло бы мне с рук. Но то, что Пушкина нельзя в день его рождения — я не знал, господа, ну что же такое, правда? Он был неплохой человек, и даже государь сказал, что он ему прощает (правда, это было на смертном одре). Но он печатался, и его признавали не самые последние люди; например, лояльный очень Жуковский считал его недурным стихоплётом. А тут — «слабенькие стишки»… Это не про коронавирус стишки, а про чуму. И главное, выступление это находится в общественной доступности: там, кроме Пушкина, ни единого было не сказано слова, все — дословные цитаты. Что же вы делаете, ребята, давайте не строить себе такой ад?
И если говорить чуть серьезнее, то, понимаете, в чём адскость этой жизни сегодня? Натравливание постоянное. Они, вероятно думают (те, кто дирижирует этим хором), что они таким образом помогают сплочению нации. Нет, они делают вот то самое, что сказал господин Патрушев: они разрушают цельность народа. Ведь Патрушев специально предупредил об этом в интервью «Аргументам и фактам»: вы разрушаете целостность народа, вы натравливаете одну его часть на другую: вы что, действительно это на деньги Запада делаете? Я-то не имею доступа к вашим финансовым ведомостям. А в принципе, это очень дурно пахнет.
И та атмосфера, которая насаждается, тоже ужасна. Тот ад, в котором оказался, в который загнал себя Ефремов — это не дай бог, я злейшему врагу не пожелаю этого, потому что это грех и это его вина. Но почему же вы всё время требуете, что все его топтали. Во-первых, дождитесь суда, который проведет психиатрическую экспертизу, назначит полную экспертизу ему, узнает, как всё это было, узнает детали,— и тогда называйте его убийцей, но зачем же топтать закон? У нас и так его не очень много. И конечно, я никогда не пожалею, я всегда буду гордиться тем, что я работал с Ефремовым, что я его знал тогда. Что с ним случилось сейчас и какой он — я вообще в последний год не виделся с ним, если не считать одного нашего интервью, во время которого он казался мне абсолютно адекватным.
Но мне очень жаль, что я мало с ним общался. Может быть, я сумел бы почувствовать его какое-то психологическое неблагополучие и от чего-то его спасти. Потому что я знаю столько людей, которым он помог в разное время, помог словом, помог делом; и я уже не говорю о том, что зачёркивать сделанное им в искусстве — это просто нерасчетливо, у нас не так много хорошего кино. При этом ещё раз говорю: сделанное — чудовищно, случившееся — ужасно. Сколько раз хотите я это буду повторять. Но требовать отречения, как требовали при Сталине,— господа, ну опомнитесь вы немножко: если к каждому из вас присмотреться, там можно увидеть такое, что просто, знаете, волосы на голове дыбом встанут. Но это ладно, разумеется.
<...>
«Привлекает ли вас эстетически эпоха, в которой вам выдалось жить?»
Эстетически привлекает, потому что всех видно, она очень наглядная. Наглядность её поразительная, как столкновение Ефремова с Захаровым. Понимаете, вот эта… Действительно, столкнулись два мира, причём не значит, что один мир подл и отвратителен, а другой честен и работящ. Столкнулись, действительно, две отдельные вселенные, которые иначе бы никак не пересекались, и в этом заложена мысль о том, что любое такое столкновение будет чрезвычайно травматично. Россия страшно расслоилась, и когда её разные слои соприкасаются, они могут аннигилировать просто. Может произойти взрыв такой силы, что в живых никого не останется. Я не скажу, что это эстетическая наглядность, потому что эстетика применительно к жизни — это не очень правильная позиция, она двусмысленная. Но то, что наше время поразительно наглядно — достаточно посмотреть на некоторых участников постоянных наиболее наглядных ток-шоу,— всё становится понятно. Это очень наглядно.
И, конечно, то, что происходит с людьми; то, во что они загоняют себя сами, и здесь никто не исключение (и Ефремов не исключение)… Единственное желание, конечно, очень точно выражено Тютчевым в переводе Микеланджело: это надпись Микеланджело на своей статуе «Ночь»:
Молчи, прошу — не смей меня будить —
О, в этот век — преступный и постыдный —
Не жить, не чувствовать — удел завидный —
Отрадно спать, отрадней — камнем быть.
Быть камнем — да, это своего рода эстетично.
<...>
«В чем символизм трагедии Ефремова? Почему сейчас именно так — встречка, лобовое столкновение, смерть, мрак, беспросветность?»
Наверное, потому что, понимаете, у плохих времён, страшных времён, которые отличаются расслоением, взаимной ненавистью, непониманием, депрессией у одних, нищетой у других,— именно в такие времена, по крайней мере, есть одно, пусть страшное, но преимущество: это наглядность. Помните, вот мне Денис Драгунский рассказал гениальный медицинский анекдот: профессор делает обход, про всех говорит, а про Иванова — нет. Врач его догоняет в коридоре и спрашивает: «А что с Ивановым-то делать?» Врач говорит: «С Ивановым? Слайды, голубчик, слайды». Понимаете, сегодня надо делать слайды, чему мы свидетелями были. У ужасной жизни есть по крайней мере то преимущество, что она наглядна, что из нее можно извлекать уроки, можно смотреть, чему свидетелями мы были. Писателю сейчас интересно.
<...>
«Может быть, самое правильное поведение — заявление фанатов «Спартака» о том, что они не будут ни поддерживать, ни осуждать Ефремова?»
Наверное, для людей, которые его не знают, которые знают его только как фаната «Спартака», это правильное решение. Но для его друзей естественно, по крайней мере, сострадать и не давать его затаптывать. Это не значит его отмазывать, как отмазывают своих представители верхов, это не значит его защищать. Он сам хочет наказания, он хочет абсолютно за это поплатиться. Он был вне себя, и вообще, история Ефремова — это такая история Мэффа Поттера, если помните, кто такой. Мэфф Поттер — это герой… помните, там на него навешали все смертные грехи, приписали ему преступление, которое совершил индеец Джо, а Гек и Том помнят, что он когда-то им крючки наживлял и приносят ему табаку. При этом еще абсолютно не зная, виновен он или нет. Но просто они были ему благодарны. Вот этот монолог Мэффа Поттера в тюрьме, когда он говорит им подойти поближе: «Повесить меня надо. Я не помню, что было, но меня надо повесить». Да, он действительно убежден, что его надо повесить, но это действительно страшный, слёзный кусок, это без слез читать нельзя.
И я не забуду то добро, которое я видел от Ефремова, я не забуду те хорошие слова, которые он мне говорил. Я не забуду, как мне интересно было с ним работать. И называть человека убийцей за непреднамеренное убийство тоже, по-моему, нельзя. Он стал убийцей помимо всякой своей воли. Вот странный случай, когда я здесь согласен с Охлобыстиным: ненавидеть — грех, а защищать грешника … Я не призываю ни к какой защите, я только призываю падающего не толкать. Что это такое, понимаете? Почему надо обязательно ненавидеть успешного человека и ждать, пока он оступится, и вот тут налететь. Почему надо вот тут его проклинать за то, что у него был успех. Он больше ста ролей сыграл, и каких ролей. Разумеется, то, что он совершил — чудовищно, но он не владел собой в этот момент, он загнал себя в ситуацию, когда перестал быть собой. Нельзя же зачеркивать всё, понимаете? Главное, что безотносительно к Ефремову, мотивы людей, которые это делают, плохие. Вот и всё. У Ефремова, видимо, такая страшная роль: большой актёр даёт людям проявить себя в жизни иногда. Другое дело, что случилось это такой страшной ценой. Почему люди проявляют себя ценой жизни Сергея Захарова? Мы, слава богу, и так про этих людей всё знали, когда они ещё в украинской ситуации проявили по самое не могу. А какая мерзость говорить вот это: «А защитничики, а кто будет защищать, недостаточно… Нет, все топчите!» Дорвались, понимаете; но, с другой стороны, нагляднейший нравственный урок.
<...>
«Почему никто не сравнивает преступление Ефремова с преступлениями депутатов?»
Потому что преступление депутатов — это не наше дело, они нам не друзья. А преступление Ефремова нас раздавило, мы чувствуем себя раздавленными. Да, это так. И не потому, что он там либерал и скомпрометировал либеральную идею. Тут не важно, либерал он или нет. С человеком случилась беда, и быть на его месте я не пожелаю никому. И вообще, зрелище чужого злорадства — это самое отвратительное зрелище, которое я когда-либо наблюдал. Ужасно думать, что умрёшь, и тебя проводят криками «жидом меньше», ужасно думать, что твоей беды ждут, что за тобой следят в четыре глаза. Понимаете, я уже привык к тому, что когда я ошибаюсь или оговариваюсь, кидаются тридцать человек, чтобы мне на это указать. Это нормально, я на это не обижаюсь совершенно. Но когда эти люди пишут только для того, чтобы отрыгнуть свою желчь — то им моя внешность не нравится, то мои тексты (хотя текстов моих они не читали),— ну что тут сделаешь? Это очень раздражающее зрелище, очень печальное. Злорадство — это худшее, что может быть.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 19 июня 2020 года:
Многие спрашивают, как можно прислать какие-то сигналы поддержки и пожелания; в общем, какие-то, может быть, слова негодования, может быть, какие-то слова поддержки Михаилу Ефремову… Я не знаю никаких контактов и никакого домашнего адреса, да и связаться с ним никак нельзя. Но у меня появилась идея: мне кажется, если вы напишете на театр «Современник», который выступил с весьма достойным заявлением, ему передадут. В конце концов, писать на рабочий адрес, когда вы не знаете личного,— это вполне нормальная ситуация, и вот если мы действительно ему напишем то, что хотим ему сказать; это будет кратчайший путь, чтобы с ним связаться.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 3 июля 2020 года:
«Выскажите свое мнение о политическом заявлении Ефремова».
Я этого не слышал от Ефремова, я это слышал от его адвоката, который ведет себя довольно странным образом, но, видимо, он лучше выстроил стратегию защиты. Я не берусь в таких случаях ни о чём судить. Мне кажется, заявление Ефремова имело очень простое происхождение: он желал как-то себя отделить от оппозиции. Чтобы перестали люди говорить, что у нас оппозиционеры пьяные сбивают людей на машинах, что у нас оппозиционеры убийцы, что у нас оппозиционеры — это вседозволенность богемная,— все эти дешёвые и подлые обобщения казенных пропагандистов. Ефремов себя от этой оппозиции пытался отделить, чтобы его с ней не отождествляли. Это не свою участь он облегчает — наоборот, отводит от оппозиции упрёк в богемистости и пьянстве. Так мне показалось.
Но у меня есть ощущение (еще раз повторяю): Ефремов — это Мэф Поттер, а Мэф Поттер не помнил, что с ним происходило, и что там происходило, мы пока не знаем, а, когда узнаем, я думаю, нас многое удивит. Удивит очень неприятно, потому что, на мой взгляд, мы увидим какой-то чудовищный план. Такое у меня есть ощущение. Я не сторонник теорий заговора, но просто у меня есть ощущение — подспудное, на уровне сюжета, на уровне фабульного чутья,— что за этим сюжетом какие-то новые, пока еще неведомые нам сложности. Сейчас адвокат, насколько я знаю, собирает свидетельские показания, и эти свидетельские показания довольно многих удивят. Посмотрим, что там будет, потому что я не обсуждаю его стратегию. И не знаю, почему он так себя ведет. И, конечно, никакого политического заявления Ефремов не делал. Ефремов сейчас молчит, и, наверное, его молчание красноречивее сейчас любых слов.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 7 августа 2020 года:
Вот Михаил Ефремов — великий актер, потому что он в той страшной, жуткой, гротескной постановке, которая сейчас разворачивается с его участием и которую я даже боюсь оценивать, это не театр, к сожалению… Но если рассматривать это как постановку, то Ефремов высветил в нас всех такое, что стало страшно смотреть: и в журналистах-стервятниках, слетающихся туда, и в своих защитниках, и в своих противниках,— он стал главным героем потрясающей, гротескной, абсурдной постановки. Ужас только в том, что это не постановка, что в ней по-настоящему сломались две судьбы; может быть, не две, может быть, больше. Я просто говорю о том, что актёр должен обладать прежде всего способностью попадать в болевые точки, в том числе в свои. И главное — он должен обладать способностью притягивать внимание, в том числе к худшему. Ну и магнетизм, конечно.
<...>
«Как по-вашему, мы потеряли Ефремова как актера?»
Да нет, тут… Как бы вам это объяснить? Мне кажется, что одна из самых страшных опасностей, которая подстерегает артиста, писателя, художника в целом,— это когда он начинает свои актерские практики переносить в жизнь. Это называется иногда «заиграться». Но это не заигрывание — это когда ты свою жизнь делаешь сюжетом своего текста, как Есенин свой алкогольный распад сделал темой «Руси кабацкой». Это гениальная книга, хотя в ней вкусовые провалы чудовищные, но это хроника распада. И вы знаете, чем это закончилось. Тут дело не в алкоголе. Мне кажется, что такой же эксперимент ставил над собой Кроули — великий писатель, на мой взгляд, прежде всего писатель. Человек не то чтобы заигрывается, но человек начинает проживать это в искусстве. Вот Высоцкий тот самый случай, не зря он такая инкарнация Есенина. С наибольшей силой это пережила, наверное, партнерша Высоцкого по сцене Демидова, которая сказала: «В какой-то момент я почувствовала, что он перешел грань в "Гамлете"». Да, он играл гениально, но он перестал играть и начал жить. И он начал умирать в «Гамлете», он начал уничтожать себя. А это то, чего в искусстве быть не должно.
Толстой, когда начал играть бегство из дому, а ведь именно бегство было главной темой его позднего творчества, у меня большая лекция была про это. В «Отце Сергии», в «Посмертных записках старца Фёдора Кузьмича», особенно в «Хаджи-Мурате»,— везде бегство. Он же прожил «Хаджи-Мурата»; бегство он сыграл и умер. Вот это страшная тема, это могло быть темой серьезного исследования. В тот момент, когда человек перестает играть, пересекает грань между собой и образом и начинает жить, это иногда заканчивается для героя трагически. И я думаю, что мы не то что потеряли Ефремова как актера. Мы приобрели Ефремова нечеловеческой силы, который начал платить своей жизнью и — так получилось — чужой жизнью, хотя это не входило совершенно в его планы. Он вот так сжигал себя. И то, что он так играет сейчас,— кому-то это кажется трусостью, кому-то распадом, а он проживает страшную роль, которая очень назидательна, которая может оказаться очень страшным уроком. Как будто бог через него даёт понять очень страшные вещи, вот так бы я сказал.
Я не люблю интерпретировать жизнь в терминах искусства, но я просто говорю, что, когда человек переходит грань (а он иногда переходит её совершенно против своей воли), он перестает играть и начинает в этом жить. Тогда рядом с ним опасно находиться. Это просто я к тому, что в этой участи есть и трагедия, и величие, и ужас, и преступление. Это довольно страшно, на самом деле. Об этом феномене большой грех говорить. Это тоже «доктор Фаустус» своего рода. Я абсолютно уверен, что когда-нибудь о случае Ефремова будут написаны документальные романы и расследования, и психологические исследования,— это заслуживает того. Но мы же слышим сейчас только свист, улюлюканье, крики: «Наркоман, алкоголик, убийца! Пусть отсидит, пусть ответит, эта элита нас давит». Это какие-то персонажи «Яндекс.Дзен», которые и обитают в основном в компьютере, и лучше с ними как-то на дневном свету не пересекаться. Потому что какими они должны быть сами в семейной жизни, сколько там должно быть садизма,— потому что все улюлюкающие люди абсолютно, как правило, имморальны. Даже не аморальны, а имморальны. Я боюсь их, боюсь о них думать, это какие-то хтонические сущности.
Вот когда они отшумят, когда этот тип сладострастных осуждателей и сплетников вымрет (что маловероятно), тогда будут написаны действительно какие-то великие тексты о таких великих людях. Понимаете, художник, перешедший эту грань, становится опасен для окружающих, не только для себя. Но думать об этом я пока боюсь. Пока для меня есть мой друг Михаил Ефремов, о судьбе которого я страшно беспокоюсь, которого я очень люблю, невзирая ни на что. А абстрактно умствовать на эту тему мы можем, отвлекаясь от ситуации. Но в одном вы правы безусловно: это всё равно страшное продолжение искусства, потому что искусство в жизни всегда продолжается страшно, и великое мужество отделять свою жизнь от искусства.
Этого я вам и желаю, желаю, чтобы судьба России поменьше была похожа на художественное произведение.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 4 сентября 2020 года:
«Слежу за ситуацией вокруг Ефремова. Чем больше доказательств его вины, тем больше у меня сомнений, что он виновен. По порядку смотрел разные записи с камер видеонаблюдения, показали запись спустя несколько месяцев после аварии, что якобы она сделана сразу…» В общем, изложены все известные сомнения. «Кроме того, у меня стаж вождения более двадцати лет, и я не могу представить, чтобы человек в таком пьяном состоянии ровно вел автомобиль». Я тоже не в состоянии. «Адвокат Ефремова вообще отдельная история, с таким адвокатом и обвинители не нужны. Хотелось бы услышать ваше мнение по поводу всего этого».
Отчаяние, тоска и невероятное сострадание к Ефремову. Понимаете, у меня довольно много друзей более близких. У меня вообще друзей довольно много, чего бы я там ни говорил об одиночестве и социальном аутизме. Но как-то получается, что человек пятьдесят, которые рады меня видеть в любое время суток, они есть: в России, за рубежом, в Питере, в Москве, — они есть. Ефремов — не самый близкий мне человек, но всё происходящее с ним я воспринимаю как кровную трагедию, как трагедию близкого родственника. Это связано не только с тем, что два года мы с ним колесили по России, довольно много выступая, а опыт совместного выступления — это как опыт совместного боя. Хотя сравнивать это трудно, но это довольно экстремальная ситуация сама по себе. Но он вообще как-то наделён таким обаянием невероятным, и он действительно очень хороший человек. Я знаю массу историй, когда он помогал безвозмездно, когда он содержал людей, зачастую к нему отношения не имевших, когда он отдавал огромные суммы на благотворительность. Никто об этом не знает, и он сам об этом не будет говорить.
Конечно, на суде его запутали. Я говорил, что отношение к Пашаеву будет меняться еще радикальнее, и вы это увидите; будет меняться и в ту, и в другую сторону. Я его оценивать не берусь, но я понимаю, что Ефремову в его положении пришлось хвататься за соломинку, и, видимо, ему Пашаев давал какие-то надежды. Что самое ужасное — что Ефремов с самого начала стал объектом такой чудовищной, такой разнузданной, такой откровенно неприличной травли со всех сторон, словно люди ждали, на кого бы обрушиться. Они вообще сейчас очень ждут, на кого бы обрушиться, я потом буду подробно об этом говорить, мне приходит много писем и о российской ситуации, и о белорусской. Общество перегрелось, не находя никакого занятия, и, как всякий класс, где не учатся, от безделья готово травить. Это как в рассказе Дунского и Фрида «Лучший из них»: некого послать и жрать нечего. Вот это страшная ситуация, которая приводит к травле, к выяснению, к толковищам «кто сука, а кто вор», и общество, которое праздно, которому нечего делать, оно кидается на травлю.
Ефремов совершил не умышленное преступление; он убил человека, так получилось не по его воле, но видно, что главный аргумент — «эта элита учит нас добру». Ефремов никогда никого не учил, никогда никого не учил добру, а ненависть к элите — это черта раба, это черта плебея, это низкая довольно эмоция. Элита же бывает не только имущественная и не только финансовая. Все эти разговоры — я говорил уже много раз, простите, приходится повторяться — «мы простые люди», «а вот нас давят». Во-первых, вас никто не давит. «Когда мы умирали под Перекопом, а некоторые даже умерли» — помните, такая формула Маяковского, — не надо записываться в мертвые, не надо себя к ним причислять: успеете, умрёте сами и многих до этого передавите. Но Ефремов стал объектом совершенно неприличного вытирания ног, совершенно неприличного улюлюканья. Человек, которым очень долго в разных ролях любовалась вся страна; говорить, что «он играет одних алкашей»,— это говорят люди, которые смотрят одни сериалы, которые не видели ни «Дубровского», которые не видели «Француза» смирновского, которые не видели Ефремова в роли Треплева (один из потрясающих МХАТовских спектаклей), которые не видели Второй студии «Современника», МХАТовской студии, которую Ефремов возглавлял. Вообще о его театральных экспериментах, о его спектаклях по Андрею Платонову, о его художественных чтениях («Стихи для нас») вообще не имеют представления.
Понимаете, Ефремов действительно очень большой артист, и вот сейчас многие измываются над его последним словом: говорят, что это слабое последнее слово, путаное. Это последнее слово человека, доведенного до крайней степени отчаяния. И то, что он там стихи читал какие-то не такие,— давайте теперь ещё стихи покритикуем. Безжалостность страшная; трагедия, в которой, по сути, погибли двое. И, конечно, очень может быть, что поведение Ефремова было невыстроено, сознательной выстроенности в нём не было. Очень может быть, что на суде он не всегда был равен себе, но как-то в обществе полностью отсутствует не просто желание, а способность поставить себя на чужое место. Все говорят: «А если бы сбили вашего родственника?». А если бы сбил ваш родственник, ваш друг? Я Ефремова воспринимаю как родню. Не как единомышленника — у меня с ним никакого единомыслия особенно нет, у меня ни с кем его нет, я думаю, что мыслю довольно самостоятельно. У меня уже очень давно с Ефремовым нет никаких общих дел, но у меня есть ощущение кровной близости потому, что он сейчас человек в бездне, человек затравленный, и я привык таким людям сострадать. Это не значит, что я не сострадаю убитому. Хотя, кстати сказать, поведение его семьи тоже могло бы быть выстроено иначе, как мне представляется. Можно было некоторые шоу не посещать, потому что это шоу абсолютно одиозное. Я не люблю, допустим, некоторые писания Елены Рыковцевой, но то, что она писала об этих программах, было вполне объективно. Участие в них сильно компрометируют покойного и его семью, разговоры о нём сильно компрометируют его, потому что есть такие программы, в которые нельзя ходить. Просто нельзя ходить из соображений нравственной гигиены.
Но в этой ситуации ничего не могу сказать, мои ощущения насчёт Ефремова — я не вдаюсь сейчас в тонкости «виновен — не виновен», тут, я думаю, нужно более объективное расследования, — я могу сказать одно: у меня стойкое ощущение, что общество оттопталось на Ефремове за всю свою ненависть, за всю свое раздражение всех против всех. И особенна эта ненависть канализирована пропагандистами, потому что ненависть людей к элите ведь тоже объяснима: она диктуется собственным бесправием, бесперспективностью собственной жизни, и этот бесперспективняк по всем фронтам: нет чувства будущего, нет образа будущего. И за всё за это отдувается артист, который вызывал у большинства людей всегда чувства добрые, который пытался напоминать о милости к падшим. Вот сейчас он растоптан, растоптан не без своего участия, но ничего, кроме сострадания, я здесь испытывать не могу.
И я понимаю, что огромное количество людей смотрят на всех, кто хоть как-то высунулся, с одной надеждой: «Оно оступится, оно что-нибудь скажет не так, оно что-нибудь сделает не так, и мы, такие всегда правильные, такие ничем не замечательные, такие люди толпы, мы свою слюну добавим в этот коллективный плевок». Вот в чём наслаждение-то, общего дела-то нет, никакого штурма космоса в ближайшее время не предвидится, до Брюсселя вроде как не доходим, до Минска вроде как тоже, так что давайте кого-нибудь затопчем: ужасно же приятно! Сразу чувствуешь принадлежность к чему-то большому и теплому. Это самое подлое чувство, которое я знаю. Простите меня, что я откровенно об этом говорю; я полагаю, что к моей аудитории это никакого отношения не имеет.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 11 сентября 2020 года:
«Чем вы сами объясняете то явление, которое вы назвали «синусоидой» в видеозаписи по Ефремову в «Собеседнике»?»
Я действительно там говорю, что каждый любимец российского народа проходит три стадии: сначала это безумное обожание, потом такое же безумное топтание, а потом покаяние. Понимаете, я не хочу входить в какие-то детали этого явления, потому что оно довольно понятное. Я просто хочу сказать, что наиболее яркое его описание вы можете найти в маленьком рассказе Анатолия Жукова «Колоски неспелые, необмолоченные». Я в году 1979-м, наверное, прочел этот рассказ, когда он появился в сборнике рассказов года. Жуков — не самый известный писатель, дай бог ему здоровья, ему на будущий год 90 лет. Он выпустил роман «Дом для внука», выпустил два тома повестей и рассказов, он не особенно на слуху. Но вот этот рассказ меня просто обжег в свое время: так это здорово сделано, с такой силой, и такой это беспристрастный портрет мнения народного. «Колоски неспелые, необмолоченные» — он есть в интернете, ознакомьтесь с ним, и многое вам станет понятно.
Что касается перелома в общественном мнении насчет Ефремова, то, мне кажется, он начал происходить. И вот те, кого называют «железными кнопками», это страшные праведники, которые черпают самоуважение только из осуждения ближнего, начали, мне кажется, как-то понимать, что несколько перестарались. Я верю, что Ефремов вернется и к нам, и в профессию, вернется триумфально, несмотря на весь трагизм произошедшего. И я верю, что сломать его невозможно.
Здравствуйте, дорогие друзья. Разумеется, большая часть вопросов и ожиданий связана с тем, как я отреагирую на трагедию, которая произошла на Смоленской. Уже сейчас совершенно очевидно, хотя будет расследование и до решения суда никого убийцей называть не следует,— уже сейчас совершенно очевидно, что с Михаилом Ефремовым случилось худшее, что с ним вообще могло случиться. Ужасна судьба Сергея Захарова, жертвы этого инцидента. Если вдуматься — а это более-менее мое поколение, хотя эти люди меня постарше года на четыре, на пять, но, в общем, это именно судьба поколения, которое так перерезано оказалось 90-ми: люди, которых готовили для жизни в СССР, а жить им пришлось в совершенно других условиях. Ужасно, что Захаров — человек сильно за пятьдесят, с высшим техническим образованием — подрабатывал в Москве курьером и развозил заказы в жалком этом пикапчике, автомобильчике, который сложился от удара практически вдвое. Ужасна судьба его взрослых детей, судьба его жены гражданской (той, которая приходит на ток-шоу и там рассказывает о нём),— ужасная трагедия. И конечно, никаких не может быть попыток смягчить судьбу Ефремова, он и не примет сам таких попыток ее смягчить, потому что, насколько я понимаю, раздавлен он сам абсолютно, и раздавлены все, кто его любил и любит.
Я не буду отрекаться от своих друзей, хотя многим это бы доставило удовольствие. Тут один подонок — не буду называть его имени — уже написал: «Дмитрий Быков расплывчато высказался, что произошла чудовищная трагедия». Почему «расплывчато», подонок? Что я должен был сказать? Я должен был вместе с тобой кричать «ату!» и улюлюкать? Или, может быть, публиковать заработки моих оппонентов, как это попытался сделать ты? Так я горжусь тем, что театр Олега Табакова заказал мне перевод «Школы жен». Я горжусь тем, что я работал с Ефремовым. Ефремов — до того, как это случилось — был одним из самых любимых и известных актеров страны, и одним из самых достойных её актёров. И конечно, с ним сейчас сводят счеты очень многие — и из зависти, и за гражданскую его позицию. Я отрекаться от моих друзей не приучен, даже если они совершают чудовищные поступки, а этот поступок — я уверен — был совершен им в безумии. Будет еще психиатрическая экспертиза, будут смотреть, что и как это вышло. Это трагедия огромная. И для меня это огромная трагедия ещё и потому, что хотя я с Ефремовым общался сравнительно немного, но во время этого общения я восхищался и его умом, и талантом, и абсолютной честностью. Я знаю, что сейчас он казнит себя так, как никакая улюлюкающая толпа казнить его не сможет.
А вы — люди, которые пытаются извлечь из этого политические дивиденды,— вот вы поступаете действительно ужасно. Понимаете, это даже не цинизм — это что-то адское, запредельное. Я понимаю, что сейчас так сложилось, что все постоянно следят друг за другом: кто оступится? Сейчас оступаться нельзя, сейчас самое верное — вообще молчать. Я говорил уже много раз о том, что моё самое заветное желание сейчас — это выпасть вообще из публичного поля, из любого публичного пространства. Мало того, что не давать комментариев стервятникам — этого я и так не делаю, но вообще не открывать рта, потому что бы вы ни сказали, всё будет использовано против вас. Никого, кроме хейтеров, не осталось.
Понимаете, я думаю иногда: в чём безысходность нынешней российской ситуации? После Сталина могла быть оттепель, после Брежнева могла быть перестройка. Но после того, что творится в России сейчас, я не представляю, возможен ли для неё какой-то реанимационный процесс, какой-то путь к обретению прежних ценностей. Всё-таки тогда были какие-то табу, сегодня их нет абсолютно. Я совершенно согласно с моим любимым кинокритиком Еленой Стишовой: мы растеряли всё хорошее, что у нас было. Да, мы стали хуже.
Понимаете, с человеком случилась трагедия: он ненамеренно убил. И такая же, кстати говоря, те же слова — «трагедия» — применимы к судьбе Захарова, к страшной судьбе. Человек этот заслуживает хотя бы сейчас понимания, сострадания, уважения к смерти, чтобы не устраивать пляску на костях. Вы думаете, вы все безупречны? Нет, это не так. И если кто-то — как кажется им — недостаточно радикально осудил Ефремова, то делать из этого повод для травли — это что-то совершенно запредельное. С другой стороны, сейчас столько запредельного происходит в мире, что уже на этом фоне что там говорить…
Я, конечно, не могу не ответить двух «выдающихся» публикаций. Я думаю, что здесь методичка, потому что слишком уж совпало мнение одного писателя и одного сценариста. Я просто не буду их называть, чтобы не делать им пиара лишнего, потому что не собираюсь же я обращаться в суд? Но вот они пишут: «Не могу (это я цитирую сценариста) отделаться от мысли, что случившееся — какой-то кармический ответ за моральный беспредел, который при полной поддержке московских чиновников от культуры устроил творческий соратник Ефремова господин Быков. Напомню, что рифмодел украсил чуть ли не первое после карантина большое московское культурное мероприятие, книжную ярмарку на Красной площади, прочитав со сцены довольно слабенькие по исполнению и глупо злобные по содержанию вирши, уравняв в них российскую власть и коронавирус».
Милый мой, я понимаю, что Пушкин — слабый поэт, ну что поделать? «Наше всё»,— говорит Аполлон Григорьев, хотя тоже был, кстати, алкоголик. Конечно, вы лучше, что там говорить? Конечно, у Пушкина было много слабостей. Но «Гимн чуме», который я читал со сцены, он не про коронавирус, и он не принадлежит к числу слабых творений Пушкина, а, наоборот, Цветаева, например, считала его вершиной русского стиха. Ну что же за русофобия-то? Понимаете, я уже не говорю о том, что Пушкин покаялся за «грехи» юности: он написал «Клеветникам России», «Бородинскую годовщину» — довольно сильные, сильно энергичные стихи. Да и вообще, так сказать, у него были недурные сочинения.
Почему «слабенькие стишки», я не понимаю? Я читал песню председателя, гимн, и это выложено в сеть, ну что же вы не потрудились послушать? Может быть, вам бы понравилось. Это же был, понимаете, день рождения Пушкина. Я понимаю, что, как написал другой автор, писатель, «сравнимо выступление Быкова с ДТП со смертельным исходом — то, что он там прочел при поддержке московских властей». Я хочу для авторов РЕН-ТВ сообщить, что я выступал там бесплатно, как и все. И вообще это было в рамках «Пионерских чтений». Но это был день рождения Пушкина, поэтому я осмелился прочитать со сцены стихи Пушкина. Я не знал, что это нельзя, понимаете? Наверное, если я сказал, что Ефремова надо распять, то это сошло бы мне с рук. Но то, что Пушкина нельзя в день его рождения — я не знал, господа, ну что же такое, правда? Он был неплохой человек, и даже государь сказал, что он ему прощает (правда, это было на смертном одре). Но он печатался, и его признавали не самые последние люди; например, лояльный очень Жуковский считал его недурным стихоплётом. А тут — «слабенькие стишки»… Это не про коронавирус стишки, а про чуму. И главное, выступление это находится в общественной доступности: там, кроме Пушкина, ни единого было не сказано слова, все — дословные цитаты. Что же вы делаете, ребята, давайте не строить себе такой ад?
И если говорить чуть серьезнее, то, понимаете, в чём адскость этой жизни сегодня? Натравливание постоянное. Они, вероятно думают (те, кто дирижирует этим хором), что они таким образом помогают сплочению нации. Нет, они делают вот то самое, что сказал господин Патрушев: они разрушают цельность народа. Ведь Патрушев специально предупредил об этом в интервью «Аргументам и фактам»: вы разрушаете целостность народа, вы натравливаете одну его часть на другую: вы что, действительно это на деньги Запада делаете? Я-то не имею доступа к вашим финансовым ведомостям. А в принципе, это очень дурно пахнет.
И та атмосфера, которая насаждается, тоже ужасна. Тот ад, в котором оказался, в который загнал себя Ефремов — это не дай бог, я злейшему врагу не пожелаю этого, потому что это грех и это его вина. Но почему же вы всё время требуете, что все его топтали. Во-первых, дождитесь суда, который проведет психиатрическую экспертизу, назначит полную экспертизу ему, узнает, как всё это было, узнает детали,— и тогда называйте его убийцей, но зачем же топтать закон? У нас и так его не очень много. И конечно, я никогда не пожалею, я всегда буду гордиться тем, что я работал с Ефремовым, что я его знал тогда. Что с ним случилось сейчас и какой он — я вообще в последний год не виделся с ним, если не считать одного нашего интервью, во время которого он казался мне абсолютно адекватным.
Но мне очень жаль, что я мало с ним общался. Может быть, я сумел бы почувствовать его какое-то психологическое неблагополучие и от чего-то его спасти. Потому что я знаю столько людей, которым он помог в разное время, помог словом, помог делом; и я уже не говорю о том, что зачёркивать сделанное им в искусстве — это просто нерасчетливо, у нас не так много хорошего кино. При этом ещё раз говорю: сделанное — чудовищно, случившееся — ужасно. Сколько раз хотите я это буду повторять. Но требовать отречения, как требовали при Сталине,— господа, ну опомнитесь вы немножко: если к каждому из вас присмотреться, там можно увидеть такое, что просто, знаете, волосы на голове дыбом встанут. Но это ладно, разумеется.
<...>
«Привлекает ли вас эстетически эпоха, в которой вам выдалось жить?»
Эстетически привлекает, потому что всех видно, она очень наглядная. Наглядность её поразительная, как столкновение Ефремова с Захаровым. Понимаете, вот эта… Действительно, столкнулись два мира, причём не значит, что один мир подл и отвратителен, а другой честен и работящ. Столкнулись, действительно, две отдельные вселенные, которые иначе бы никак не пересекались, и в этом заложена мысль о том, что любое такое столкновение будет чрезвычайно травматично. Россия страшно расслоилась, и когда её разные слои соприкасаются, они могут аннигилировать просто. Может произойти взрыв такой силы, что в живых никого не останется. Я не скажу, что это эстетическая наглядность, потому что эстетика применительно к жизни — это не очень правильная позиция, она двусмысленная. Но то, что наше время поразительно наглядно — достаточно посмотреть на некоторых участников постоянных наиболее наглядных ток-шоу,— всё становится понятно. Это очень наглядно.
И, конечно, то, что происходит с людьми; то, во что они загоняют себя сами, и здесь никто не исключение (и Ефремов не исключение)… Единственное желание, конечно, очень точно выражено Тютчевым в переводе Микеланджело: это надпись Микеланджело на своей статуе «Ночь»:
Молчи, прошу — не смей меня будить —
О, в этот век — преступный и постыдный —
Не жить, не чувствовать — удел завидный —
Отрадно спать, отрадней — камнем быть.
Быть камнем — да, это своего рода эстетично.
<...>
«В чем символизм трагедии Ефремова? Почему сейчас именно так — встречка, лобовое столкновение, смерть, мрак, беспросветность?»
Наверное, потому что, понимаете, у плохих времён, страшных времён, которые отличаются расслоением, взаимной ненавистью, непониманием, депрессией у одних, нищетой у других,— именно в такие времена, по крайней мере, есть одно, пусть страшное, но преимущество: это наглядность. Помните, вот мне Денис Драгунский рассказал гениальный медицинский анекдот: профессор делает обход, про всех говорит, а про Иванова — нет. Врач его догоняет в коридоре и спрашивает: «А что с Ивановым-то делать?» Врач говорит: «С Ивановым? Слайды, голубчик, слайды». Понимаете, сегодня надо делать слайды, чему мы свидетелями были. У ужасной жизни есть по крайней мере то преимущество, что она наглядна, что из нее можно извлекать уроки, можно смотреть, чему свидетелями мы были. Писателю сейчас интересно.
<...>
«Может быть, самое правильное поведение — заявление фанатов «Спартака» о том, что они не будут ни поддерживать, ни осуждать Ефремова?»
Наверное, для людей, которые его не знают, которые знают его только как фаната «Спартака», это правильное решение. Но для его друзей естественно, по крайней мере, сострадать и не давать его затаптывать. Это не значит его отмазывать, как отмазывают своих представители верхов, это не значит его защищать. Он сам хочет наказания, он хочет абсолютно за это поплатиться. Он был вне себя, и вообще, история Ефремова — это такая история Мэффа Поттера, если помните, кто такой. Мэфф Поттер — это герой… помните, там на него навешали все смертные грехи, приписали ему преступление, которое совершил индеец Джо, а Гек и Том помнят, что он когда-то им крючки наживлял и приносят ему табаку. При этом еще абсолютно не зная, виновен он или нет. Но просто они были ему благодарны. Вот этот монолог Мэффа Поттера в тюрьме, когда он говорит им подойти поближе: «Повесить меня надо. Я не помню, что было, но меня надо повесить». Да, он действительно убежден, что его надо повесить, но это действительно страшный, слёзный кусок, это без слез читать нельзя.
И я не забуду то добро, которое я видел от Ефремова, я не забуду те хорошие слова, которые он мне говорил. Я не забуду, как мне интересно было с ним работать. И называть человека убийцей за непреднамеренное убийство тоже, по-моему, нельзя. Он стал убийцей помимо всякой своей воли. Вот странный случай, когда я здесь согласен с Охлобыстиным: ненавидеть — грех, а защищать грешника … Я не призываю ни к какой защите, я только призываю падающего не толкать. Что это такое, понимаете? Почему надо обязательно ненавидеть успешного человека и ждать, пока он оступится, и вот тут налететь. Почему надо вот тут его проклинать за то, что у него был успех. Он больше ста ролей сыграл, и каких ролей. Разумеется, то, что он совершил — чудовищно, но он не владел собой в этот момент, он загнал себя в ситуацию, когда перестал быть собой. Нельзя же зачеркивать всё, понимаете? Главное, что безотносительно к Ефремову, мотивы людей, которые это делают, плохие. Вот и всё. У Ефремова, видимо, такая страшная роль: большой актёр даёт людям проявить себя в жизни иногда. Другое дело, что случилось это такой страшной ценой. Почему люди проявляют себя ценой жизни Сергея Захарова? Мы, слава богу, и так про этих людей всё знали, когда они ещё в украинской ситуации проявили по самое не могу. А какая мерзость говорить вот это: «А защитничики, а кто будет защищать, недостаточно… Нет, все топчите!» Дорвались, понимаете; но, с другой стороны, нагляднейший нравственный урок.
<...>
«Почему никто не сравнивает преступление Ефремова с преступлениями депутатов?»
Потому что преступление депутатов — это не наше дело, они нам не друзья. А преступление Ефремова нас раздавило, мы чувствуем себя раздавленными. Да, это так. И не потому, что он там либерал и скомпрометировал либеральную идею. Тут не важно, либерал он или нет. С человеком случилась беда, и быть на его месте я не пожелаю никому. И вообще, зрелище чужого злорадства — это самое отвратительное зрелище, которое я когда-либо наблюдал. Ужасно думать, что умрёшь, и тебя проводят криками «жидом меньше», ужасно думать, что твоей беды ждут, что за тобой следят в четыре глаза. Понимаете, я уже привык к тому, что когда я ошибаюсь или оговариваюсь, кидаются тридцать человек, чтобы мне на это указать. Это нормально, я на это не обижаюсь совершенно. Но когда эти люди пишут только для того, чтобы отрыгнуть свою желчь — то им моя внешность не нравится, то мои тексты (хотя текстов моих они не читали),— ну что тут сделаешь? Это очень раздражающее зрелище, очень печальное. Злорадство — это худшее, что может быть.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 19 июня 2020 года:
Многие спрашивают, как можно прислать какие-то сигналы поддержки и пожелания; в общем, какие-то, может быть, слова негодования, может быть, какие-то слова поддержки Михаилу Ефремову… Я не знаю никаких контактов и никакого домашнего адреса, да и связаться с ним никак нельзя. Но у меня появилась идея: мне кажется, если вы напишете на театр «Современник», который выступил с весьма достойным заявлением, ему передадут. В конце концов, писать на рабочий адрес, когда вы не знаете личного,— это вполне нормальная ситуация, и вот если мы действительно ему напишем то, что хотим ему сказать; это будет кратчайший путь, чтобы с ним связаться.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 3 июля 2020 года:
«Выскажите свое мнение о политическом заявлении Ефремова».
Я этого не слышал от Ефремова, я это слышал от его адвоката, который ведет себя довольно странным образом, но, видимо, он лучше выстроил стратегию защиты. Я не берусь в таких случаях ни о чём судить. Мне кажется, заявление Ефремова имело очень простое происхождение: он желал как-то себя отделить от оппозиции. Чтобы перестали люди говорить, что у нас оппозиционеры пьяные сбивают людей на машинах, что у нас оппозиционеры убийцы, что у нас оппозиционеры — это вседозволенность богемная,— все эти дешёвые и подлые обобщения казенных пропагандистов. Ефремов себя от этой оппозиции пытался отделить, чтобы его с ней не отождествляли. Это не свою участь он облегчает — наоборот, отводит от оппозиции упрёк в богемистости и пьянстве. Так мне показалось.
Но у меня есть ощущение (еще раз повторяю): Ефремов — это Мэф Поттер, а Мэф Поттер не помнил, что с ним происходило, и что там происходило, мы пока не знаем, а, когда узнаем, я думаю, нас многое удивит. Удивит очень неприятно, потому что, на мой взгляд, мы увидим какой-то чудовищный план. Такое у меня есть ощущение. Я не сторонник теорий заговора, но просто у меня есть ощущение — подспудное, на уровне сюжета, на уровне фабульного чутья,— что за этим сюжетом какие-то новые, пока еще неведомые нам сложности. Сейчас адвокат, насколько я знаю, собирает свидетельские показания, и эти свидетельские показания довольно многих удивят. Посмотрим, что там будет, потому что я не обсуждаю его стратегию. И не знаю, почему он так себя ведет. И, конечно, никакого политического заявления Ефремов не делал. Ефремов сейчас молчит, и, наверное, его молчание красноречивее сейчас любых слов.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 7 августа 2020 года:
Вот Михаил Ефремов — великий актер, потому что он в той страшной, жуткой, гротескной постановке, которая сейчас разворачивается с его участием и которую я даже боюсь оценивать, это не театр, к сожалению… Но если рассматривать это как постановку, то Ефремов высветил в нас всех такое, что стало страшно смотреть: и в журналистах-стервятниках, слетающихся туда, и в своих защитниках, и в своих противниках,— он стал главным героем потрясающей, гротескной, абсурдной постановки. Ужас только в том, что это не постановка, что в ней по-настоящему сломались две судьбы; может быть, не две, может быть, больше. Я просто говорю о том, что актёр должен обладать прежде всего способностью попадать в болевые точки, в том числе в свои. И главное — он должен обладать способностью притягивать внимание, в том числе к худшему. Ну и магнетизм, конечно.
<...>
«Как по-вашему, мы потеряли Ефремова как актера?»
Да нет, тут… Как бы вам это объяснить? Мне кажется, что одна из самых страшных опасностей, которая подстерегает артиста, писателя, художника в целом,— это когда он начинает свои актерские практики переносить в жизнь. Это называется иногда «заиграться». Но это не заигрывание — это когда ты свою жизнь делаешь сюжетом своего текста, как Есенин свой алкогольный распад сделал темой «Руси кабацкой». Это гениальная книга, хотя в ней вкусовые провалы чудовищные, но это хроника распада. И вы знаете, чем это закончилось. Тут дело не в алкоголе. Мне кажется, что такой же эксперимент ставил над собой Кроули — великий писатель, на мой взгляд, прежде всего писатель. Человек не то чтобы заигрывается, но человек начинает проживать это в искусстве. Вот Высоцкий тот самый случай, не зря он такая инкарнация Есенина. С наибольшей силой это пережила, наверное, партнерша Высоцкого по сцене Демидова, которая сказала: «В какой-то момент я почувствовала, что он перешел грань в "Гамлете"». Да, он играл гениально, но он перестал играть и начал жить. И он начал умирать в «Гамлете», он начал уничтожать себя. А это то, чего в искусстве быть не должно.
Толстой, когда начал играть бегство из дому, а ведь именно бегство было главной темой его позднего творчества, у меня большая лекция была про это. В «Отце Сергии», в «Посмертных записках старца Фёдора Кузьмича», особенно в «Хаджи-Мурате»,— везде бегство. Он же прожил «Хаджи-Мурата»; бегство он сыграл и умер. Вот это страшная тема, это могло быть темой серьезного исследования. В тот момент, когда человек перестает играть, пересекает грань между собой и образом и начинает жить, это иногда заканчивается для героя трагически. И я думаю, что мы не то что потеряли Ефремова как актера. Мы приобрели Ефремова нечеловеческой силы, который начал платить своей жизнью и — так получилось — чужой жизнью, хотя это не входило совершенно в его планы. Он вот так сжигал себя. И то, что он так играет сейчас,— кому-то это кажется трусостью, кому-то распадом, а он проживает страшную роль, которая очень назидательна, которая может оказаться очень страшным уроком. Как будто бог через него даёт понять очень страшные вещи, вот так бы я сказал.
Я не люблю интерпретировать жизнь в терминах искусства, но я просто говорю, что, когда человек переходит грань (а он иногда переходит её совершенно против своей воли), он перестает играть и начинает в этом жить. Тогда рядом с ним опасно находиться. Это просто я к тому, что в этой участи есть и трагедия, и величие, и ужас, и преступление. Это довольно страшно, на самом деле. Об этом феномене большой грех говорить. Это тоже «доктор Фаустус» своего рода. Я абсолютно уверен, что когда-нибудь о случае Ефремова будут написаны документальные романы и расследования, и психологические исследования,— это заслуживает того. Но мы же слышим сейчас только свист, улюлюканье, крики: «Наркоман, алкоголик, убийца! Пусть отсидит, пусть ответит, эта элита нас давит». Это какие-то персонажи «Яндекс.Дзен», которые и обитают в основном в компьютере, и лучше с ними как-то на дневном свету не пересекаться. Потому что какими они должны быть сами в семейной жизни, сколько там должно быть садизма,— потому что все улюлюкающие люди абсолютно, как правило, имморальны. Даже не аморальны, а имморальны. Я боюсь их, боюсь о них думать, это какие-то хтонические сущности.
Вот когда они отшумят, когда этот тип сладострастных осуждателей и сплетников вымрет (что маловероятно), тогда будут написаны действительно какие-то великие тексты о таких великих людях. Понимаете, художник, перешедший эту грань, становится опасен для окружающих, не только для себя. Но думать об этом я пока боюсь. Пока для меня есть мой друг Михаил Ефремов, о судьбе которого я страшно беспокоюсь, которого я очень люблю, невзирая ни на что. А абстрактно умствовать на эту тему мы можем, отвлекаясь от ситуации. Но в одном вы правы безусловно: это всё равно страшное продолжение искусства, потому что искусство в жизни всегда продолжается страшно, и великое мужество отделять свою жизнь от искусства.
Этого я вам и желаю, желаю, чтобы судьба России поменьше была похожа на художественное произведение.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 4 сентября 2020 года:
«Слежу за ситуацией вокруг Ефремова. Чем больше доказательств его вины, тем больше у меня сомнений, что он виновен. По порядку смотрел разные записи с камер видеонаблюдения, показали запись спустя несколько месяцев после аварии, что якобы она сделана сразу…» В общем, изложены все известные сомнения. «Кроме того, у меня стаж вождения более двадцати лет, и я не могу представить, чтобы человек в таком пьяном состоянии ровно вел автомобиль». Я тоже не в состоянии. «Адвокат Ефремова вообще отдельная история, с таким адвокатом и обвинители не нужны. Хотелось бы услышать ваше мнение по поводу всего этого».
Отчаяние, тоска и невероятное сострадание к Ефремову. Понимаете, у меня довольно много друзей более близких. У меня вообще друзей довольно много, чего бы я там ни говорил об одиночестве и социальном аутизме. Но как-то получается, что человек пятьдесят, которые рады меня видеть в любое время суток, они есть: в России, за рубежом, в Питере, в Москве, — они есть. Ефремов — не самый близкий мне человек, но всё происходящее с ним я воспринимаю как кровную трагедию, как трагедию близкого родственника. Это связано не только с тем, что два года мы с ним колесили по России, довольно много выступая, а опыт совместного выступления — это как опыт совместного боя. Хотя сравнивать это трудно, но это довольно экстремальная ситуация сама по себе. Но он вообще как-то наделён таким обаянием невероятным, и он действительно очень хороший человек. Я знаю массу историй, когда он помогал безвозмездно, когда он содержал людей, зачастую к нему отношения не имевших, когда он отдавал огромные суммы на благотворительность. Никто об этом не знает, и он сам об этом не будет говорить.
Конечно, на суде его запутали. Я говорил, что отношение к Пашаеву будет меняться еще радикальнее, и вы это увидите; будет меняться и в ту, и в другую сторону. Я его оценивать не берусь, но я понимаю, что Ефремову в его положении пришлось хвататься за соломинку, и, видимо, ему Пашаев давал какие-то надежды. Что самое ужасное — что Ефремов с самого начала стал объектом такой чудовищной, такой разнузданной, такой откровенно неприличной травли со всех сторон, словно люди ждали, на кого бы обрушиться. Они вообще сейчас очень ждут, на кого бы обрушиться, я потом буду подробно об этом говорить, мне приходит много писем и о российской ситуации, и о белорусской. Общество перегрелось, не находя никакого занятия, и, как всякий класс, где не учатся, от безделья готово травить. Это как в рассказе Дунского и Фрида «Лучший из них»: некого послать и жрать нечего. Вот это страшная ситуация, которая приводит к травле, к выяснению, к толковищам «кто сука, а кто вор», и общество, которое праздно, которому нечего делать, оно кидается на травлю.
Ефремов совершил не умышленное преступление; он убил человека, так получилось не по его воле, но видно, что главный аргумент — «эта элита учит нас добру». Ефремов никогда никого не учил, никогда никого не учил добру, а ненависть к элите — это черта раба, это черта плебея, это низкая довольно эмоция. Элита же бывает не только имущественная и не только финансовая. Все эти разговоры — я говорил уже много раз, простите, приходится повторяться — «мы простые люди», «а вот нас давят». Во-первых, вас никто не давит. «Когда мы умирали под Перекопом, а некоторые даже умерли» — помните, такая формула Маяковского, — не надо записываться в мертвые, не надо себя к ним причислять: успеете, умрёте сами и многих до этого передавите. Но Ефремов стал объектом совершенно неприличного вытирания ног, совершенно неприличного улюлюканья. Человек, которым очень долго в разных ролях любовалась вся страна; говорить, что «он играет одних алкашей»,— это говорят люди, которые смотрят одни сериалы, которые не видели ни «Дубровского», которые не видели «Француза» смирновского, которые не видели Ефремова в роли Треплева (один из потрясающих МХАТовских спектаклей), которые не видели Второй студии «Современника», МХАТовской студии, которую Ефремов возглавлял. Вообще о его театральных экспериментах, о его спектаклях по Андрею Платонову, о его художественных чтениях («Стихи для нас») вообще не имеют представления.
Понимаете, Ефремов действительно очень большой артист, и вот сейчас многие измываются над его последним словом: говорят, что это слабое последнее слово, путаное. Это последнее слово человека, доведенного до крайней степени отчаяния. И то, что он там стихи читал какие-то не такие,— давайте теперь ещё стихи покритикуем. Безжалостность страшная; трагедия, в которой, по сути, погибли двое. И, конечно, очень может быть, что поведение Ефремова было невыстроено, сознательной выстроенности в нём не было. Очень может быть, что на суде он не всегда был равен себе, но как-то в обществе полностью отсутствует не просто желание, а способность поставить себя на чужое место. Все говорят: «А если бы сбили вашего родственника?». А если бы сбил ваш родственник, ваш друг? Я Ефремова воспринимаю как родню. Не как единомышленника — у меня с ним никакого единомыслия особенно нет, у меня ни с кем его нет, я думаю, что мыслю довольно самостоятельно. У меня уже очень давно с Ефремовым нет никаких общих дел, но у меня есть ощущение кровной близости потому, что он сейчас человек в бездне, человек затравленный, и я привык таким людям сострадать. Это не значит, что я не сострадаю убитому. Хотя, кстати сказать, поведение его семьи тоже могло бы быть выстроено иначе, как мне представляется. Можно было некоторые шоу не посещать, потому что это шоу абсолютно одиозное. Я не люблю, допустим, некоторые писания Елены Рыковцевой, но то, что она писала об этих программах, было вполне объективно. Участие в них сильно компрометируют покойного и его семью, разговоры о нём сильно компрометируют его, потому что есть такие программы, в которые нельзя ходить. Просто нельзя ходить из соображений нравственной гигиены.
Но в этой ситуации ничего не могу сказать, мои ощущения насчёт Ефремова — я не вдаюсь сейчас в тонкости «виновен — не виновен», тут, я думаю, нужно более объективное расследования, — я могу сказать одно: у меня стойкое ощущение, что общество оттопталось на Ефремове за всю свою ненависть, за всю свое раздражение всех против всех. И особенна эта ненависть канализирована пропагандистами, потому что ненависть людей к элите ведь тоже объяснима: она диктуется собственным бесправием, бесперспективностью собственной жизни, и этот бесперспективняк по всем фронтам: нет чувства будущего, нет образа будущего. И за всё за это отдувается артист, который вызывал у большинства людей всегда чувства добрые, который пытался напоминать о милости к падшим. Вот сейчас он растоптан, растоптан не без своего участия, но ничего, кроме сострадания, я здесь испытывать не могу.
И я понимаю, что огромное количество людей смотрят на всех, кто хоть как-то высунулся, с одной надеждой: «Оно оступится, оно что-нибудь скажет не так, оно что-нибудь сделает не так, и мы, такие всегда правильные, такие ничем не замечательные, такие люди толпы, мы свою слюну добавим в этот коллективный плевок». Вот в чём наслаждение-то, общего дела-то нет, никакого штурма космоса в ближайшее время не предвидится, до Брюсселя вроде как не доходим, до Минска вроде как тоже, так что давайте кого-нибудь затопчем: ужасно же приятно! Сразу чувствуешь принадлежность к чему-то большому и теплому. Это самое подлое чувство, которое я знаю. Простите меня, что я откровенно об этом говорю; я полагаю, что к моей аудитории это никакого отношения не имеет.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 11 сентября 2020 года:
«Чем вы сами объясняете то явление, которое вы назвали «синусоидой» в видеозаписи по Ефремову в «Собеседнике»?»
Я действительно там говорю, что каждый любимец российского народа проходит три стадии: сначала это безумное обожание, потом такое же безумное топтание, а потом покаяние. Понимаете, я не хочу входить в какие-то детали этого явления, потому что оно довольно понятное. Я просто хочу сказать, что наиболее яркое его описание вы можете найти в маленьком рассказе Анатолия Жукова «Колоски неспелые, необмолоченные». Я в году 1979-м, наверное, прочел этот рассказ, когда он появился в сборнике рассказов года. Жуков — не самый известный писатель, дай бог ему здоровья, ему на будущий год 90 лет. Он выпустил роман «Дом для внука», выпустил два тома повестей и рассказов, он не особенно на слуху. Но вот этот рассказ меня просто обжег в свое время: так это здорово сделано, с такой силой, и такой это беспристрастный портрет мнения народного. «Колоски неспелые, необмолоченные» — он есть в интернете, ознакомьтесь с ним, и многое вам станет понятно.
Что касается перелома в общественном мнении насчет Ефремова, то, мне кажется, он начал происходить. И вот те, кого называют «железными кнопками», это страшные праведники, которые черпают самоуважение только из осуждения ближнего, начали, мне кажется, как-то понимать, что несколько перестарались. Я верю, что Ефремов вернется и к нам, и в профессию, вернется триумфально, несмотря на весь трагизм произошедшего. И я верю, что сломать его невозможно.