Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков для «Русского пионера» (не публиковалось), 22 февраля 2021 года

Русский Пионер («Facebook», 23.02.2021): Дмитрий Быков сегодня занят в спектакле «Борис» в Музее Москвы, поэтому колонку за него читает Андрей Быков, его сын. Колонка была написано сегодня утром, она для нового номера. Про «Норму». Кстати, тема следующего номера — «Норма».

Русский пионер («ruspioner.ru», 27.03.2021): Пока Дмитрий Быков играл Василия Шуйского в Музее Москвы в спектакле Дмитрия Крымова «Борис», на сцене «Школы современной пьесы» звучала его колонка «Тоска как норма». Андрей Быков, сын Дмитрия, прочитал о жизни, в которой она, сама жизнь самоценна, а самовосхваление нормально.


Тоска как норма


Есть две великие итальянские оперы с русскими названиями — «Тоска» и «Норма». Я их часто путаю, тем более что и композиторы одинаково кончаются: один — Беллини, другой — Пуччини. Речь там, правда, идёт о разных сюжетах и даже эпохах, но для любой эпохи тоска и есть норма, хотя при советской и ранней постсоветской власти нам почему-то внушали другое.

Борис Стругацкий мне однажды сказал: мы выросли в убеждении, что человек живёт, чтобы работать; что работа первична, а жизнь вторична. Но очень может быть, что всё наоборот. Мне такая альтернативная система координат в голову не приходила, я никогда не предполагал, что для кого-то жизнь самоценна. Но выясняется, что большинству, в общем, всё равно, что от него останется. Скажу больше: нам в Советском Союзе казалось,— хорошо это помню,— что самодовольство постыдно, самовосхваление смешно,— а оказалось, что и оно скорее нормально, сомнение же в себе скорее патологично. Нам казалось,— пусть даже на практике всё выглядело не так,— что право сильного иллюзорно, что доламывать и добивать противника неприлично; однако размер имеет значение, и сила легко заменяет право, причём она никому не должна давать отчёта. Это называется суверенитетом. Исчерпывающая формула суверенитета — что хочу, то и ворочу. Сила определяется не вашими личными добродетелями, а количеством людей, способных вас остановить. Если у вас есть ядерное оружие и нет тормозов, остановить вас некому. Возникает парадоксальная ситуация: при неограниченном ресурсе терпения у вашего населения — а ресурс этот после всех соблазнов ХХ века впрямь безграничен, и сила инерции огромна,— вы действительно можете делать, что хотите.

Единственным самоограничителем является мораль, но тут возникает вопрос — что такое мораль? Это, дети, такой консенсус большинства, то, что большинство договорилось считать правильным или неправильным. Но в том и штука, что большинство, оказывается, подвержено влияниям и выше всего ценит не правду, не достижения, не талант, а личный комфорт. Как сформулировал один немец в 1941 году, «человек все ещё охвачен беспокойством и подвержен соблазну отдать свою свободу всевозможным диктаторам — или потерять её, превратившись в маленький винтик машины: не в свободного человека, а в хорошо накормленный и хорошо одетый автомат». Это Эрих Фромм, «Бегство от свободы». И я не вижу пока, чтобы с 1941 года это как-нибудь изменилось. Даже нации, победившие фашизм, подвержены его соблазнам, потому что этот фашизм был чужой, а бывает ещё и собственный. Это я, сами понимаете, про Америку и Трампа, а не про что-нибудь ещё, так что можете перенаправить свой донос в Госдеп, им сейчас как раз до того.

Михаил Успенский, один из самых ярких отечественных фантастов, да чего там — один из лучших русских писателей рубежа веков, сформулировал в романе «Райская машина»: «Фашизм — нормальное состояние человечества». Скажем так: это его инерционное состояние, человек в него впадает естественным путём, когда не предпринимает духовных или культурных усилий. Фашизм — тот сорняк, которым всё зарастает, если предоставить сад самому себе. Культурное растение надо поливать и вообще, простите за тавтологию, культивировать; сорняк растёт сам и всегда бывает в большинстве. Что, сурепка вам не нравится, клубнику подавай? Опять, значит, не повезло с народом? Достаточно лет пять вытаптывать всё сложное, как делалось это в российские девяностые, чтобы в нулевые и десятые культурное поле оказалось всецело предоставлено безграмотным и безнравственным людям, совпавшим с властью по вектору. И поскольку их стало абсолютное большинство, норму стали устанавливать они.

Советский Союз с его культом просвещения — внедрявшимся, кстати сказать, с исключительной жестокостью и полным попранием заповедей,— всё-таки был исключением, а не правилом. В Советском Союзе была идеологическая диктатура, никто не спорит, но ценности корыта считались уделом мещанства, а само мещанство выглядело обречённым, почти экзотическим. В Советском Союзе считалось, что норма — хорошо учиться или по крайней мере что-нибудь уметь. При этом именно хам и неуч был начальству классово близок, идеологически надёжен, но вот проблема: его не принято было уважать. Он сам себя не уважал, сознавая собственную неправильность. Сегодняшний представитель антиинтеллектуального большинства искренне считает больными всех, кто занят чем-то непрагматическим. Зачем что-то делать, если предки подарили нам огромную территорию, в которой наличествует вся таблица Менделеева? Зачем чему-то учиться или в чём-то совершенствоваться, если можно доносить? Зачем соблюдать закон, если всех возражающих можно просто отлупить дубиной, и ничего за это не будет? Ядерная держава в семидесятые годы подписывала какую-то Хельсинкскую конвенцию, ограничивающую её в расправах с собственным населением. Современная ядерная держава может делать всё — что внутри, что снаружи; санкции могут только насмешить её искандеры либо слегка опечалить рядовых граждан, которые будут реже выезжать за границу или хуже питаться; но один глава парламентской фракции уже предложил законодательно ограничить вес граждан (чиновничество — до 100, рядовые граждане — до 80), и ничего, никто не смеётся. Тут если начать смеяться, можно уже не остановиться. А за границу и так никто не хочет, там вырождение. Поэтому у четырёх пятых населения нет и никогда не было загранпаспорта.

Вы спросите: это норма? Ну а что же это, отвечу я, если так живёт огромная страна и не собирается от этого отказываться? Когда больше всех надо — это эгоцентризм, самомнение, неуважение к ценностям простых людей, которые вас, между прочим, кормят и одевают. То есть они так думают. Норма — это не рост, а загнивание; не работа, а паразитизм; не самопожертвование на благо человечества, а воровство на благо семьи. «И это станет для людей, как времена Веспасиана»,— а между прочим, во времена Веспасиана было всё то же самое. Нам показалось, что перестройка — возвращение к норме, а это был самый далёкий отход от неё. Норма — это тоска, а не эйфория. Кстати, к вопросу о пресловутой новой этике: она тоже не очень новая. Эрих Нойманн ввёл это понятие в 1947 году, в книге с прямо-таки родным для нашего уха названием «Глубинная психология и новая этика»,— держу пари, автор «Околоноля» почерпнул свой концепт «Глубинный народ» из этого же источника. Старая этика была результатом все того же согласия большинства относительно фундаментальных ценностей; но в Германии тридцатых-сороковых вдруг оказалось, что большинство может быть согласно насчёт неполноценности целых народов. А кто считает большинство неправым — тот изменник Родины, ему не повезло с народом. Я, честно говоря, затрудняюсь с ответом — можно ли выбраться из такого положения без военного поражения? Просто вообразите, что стране не надо постоянно бороться за жизненное пространство, что она не нуждается в беспрерывной эскалации военного психоза, что ей достаточно скромного потребления, а потребность в агрессии вполне удовлетворяется травлей небольшого количества несогласных, которых никогда не дотравливают до конца, чтобы, как говорится, на подольше хватило. В этих условиях режим можно пролонгировать хоть до морковкина заговенья, особенно когда у вас хватает ресурсов для подкупа всех партнёров. И вы вполне уважаете этих партнёров — не уважаете вы только своих, которые предательски разделяют их западные ценности. Ведь у них там другая норма.

Все эти мысли меня посетили с особенной настырностью, когда я для лекции про экранизации пересматривал и перечитывал «Пролетая над кукушкиным гнездом». Название не совсем точно переводится,— тогда уж «Попадая в кукушкино гнездо», то есть оказываясь на положении подкидыша, внедряясь в психушку, как Макмёрфи. И смотрите, какая закономерность: Макмёрфи всем, начиная с себя, сделал хуже. Двое погибли (в романе двое, в фильме один — но роман вообще сделан жёстче). Большая сестра — смягчённый образ Большого брата,— чуть не задушена. Вождь, положим, сбежал,— но где гарантия, что его родина не загажена, что он приживётся потом в Канаде? Да, кое-кто выписался, посчитав себя взрослым и самостоятельным,— но опять-таки где гарантия, что все они не вернутся? Они же, как говорил самый умный из них, Хардинг, «кролики среди кроликов». И вообще, товарищи, вспомните — когда и какая революция приводила к улучшениям? Всегда — только к реставрациям, причём труба пониже и дым пожиже. После Октябрьского переворота мы получили террор и монархию покруче романовской; после краха СССР, в котором наметились кое-какие свободы и даже интеллектуальный подъём,— тот же СССР минус культура, режим, который не стал бы терпеть ни Любимова, ни Высоцкого,— который уже выгнал из театра Серебренникова, предварительно чуть не посадив, и полностью табуировал правду о войне, сделав её стержнем квазирелигиозного культа. И нет никаких гарантий, что после искусственного или самопроизвольного падения этого режима мы не получим новую диктатуру — в этом направлении всегда есть куда расти: просто голимый самосуд по праву сильного и запрет всех предметов, кроме Закона Божьего, редуцированного до нового домостроя. И не надо мне доказывать, что во Франции диктатура Наполеона была сильно просвещённей Бурбонов. Энергичней — была, зато и надломила хребет нации на два столетия вперёд.

Вообще тот, кто напишет второй том «Кукушкина гнезда», будет молодец — надо только узнать, как там с правами. Потому что история о том, как престарелый Вождь просится обратно,— может быть написана очень убедительно. Говорила же мне Вера Хитилова, подруга и соперница Формана, когда я расхваливал её «Турбазу Волчью»: вы думаете, они сбегают с турбазы в прекрасный вольный мир? Чёрта с два, они бегут на другую турбазу, только большую. А у Формана в фильме вождь сбегает, по-вашему, куда? Да на тот же Комбинат, как называет он всю цивилизацию. Больше-то некуда.

Кстати, чтобы уж подарить читателю, чисто за терпение, ещё одну идею. Я давно задумал — но не знаю, наберусь ли дерзости,— написать то самое продолжение «Воскресения», которое в конце жизни задумал Толстой. Написать роман «Понедельник» — о том, как Нехлюдов, добывший Катюше помилование и отвергнутый ею, возвращается к нормальной жизни. Именно к нормальной! Потому что, в самом деле, ну что это за экстремизм, отказ от брака с аристократкой, добровольная, хоть и с комфортом, поездка на каторгу, сватовство к бывшей проститутке, у которой хватило ума полюбить марксиста Симонсона? И он поедет назад, и вернётся к условностям своего круга, и женится на Мисси Корчагиной, и в конце будет стоять на церковной службе, которая так его отвращала и казалась такой фальшивой,— и плакать слезами умиления, слезами возвращения к отвергнутому было человеческому, слишком человеческому. Потому что Божеского человек не выдерживает. Вернитесь к Большой сестре и будьте довольны тем, что она гуманнее и по-своему сексуальнее Большого брата. Скажите спасибо,

«что явных казней нет,
Что на колу кровавом, всенародно,
Мы не поём канонов Иисусу,
Что нас не жгут на площади, а царь
Своим жезлом не подгребает углей» —


это максимум, на который вы можете рассчитывать. Это норма. Всё, что лучше этой нормы,— патология; а любой, кто гонит волну, либо куплен Западом и разрушает наш вонюченький уютец, либо просто идиот, дискутировать с которым бесполезно. Подумаешь, герой. Именно из героев получаются злодеи. Ведь кто готов пожертвовать собой — тот и других с лёгкостью швырнёт в жерло, не остановится.

Такие мысли часто приходят во времена, когда свободу уже дали — и снова отняли; когда её не было — верилось, что она придёт и всё исправит, но когда её отобрали — верится уже только в худшее. Очаровать можно только того, кто ещё не разочаровывался. Да и вообще, понимаете, эта затяжная зима — а когда она у нас была не затяжная? — наводит на мысли, что именно всегда так и было, что так и должно быть — две краски и никакой зелени; что зелень, цветы, птички — обманка, а в основе жизни ледяная равнина, по которой, разумеется, ходит лихой человек. А кому ещё тут ходить, если лихой человек уже затоптал всех остальных? Он в своём праве, в своём суверенитете, в своём роскомнадзоре. Да, собственно, я всегда так думал. У меня даже стишок такой есть. Надо почаще его вспоминать, когда всё-таки придёт весна — обычная, не в политическом, а в пейзажном смысле.

Пришла зима,
Как будто никуда не уходила.
На дне надежды, счастья и ума
Всегда была нетающая льдина.

Сквозь этот парк, как на изнанке век,
Сквозь нежность оперения лесного
Всё проступал какой-то мокрый снег,
И мёрзлый мех, и прочая основа.

Любовь пришла,
Как будто никуда не уходила,
Безжалостна, застенчива, смешна,
Безвыходна, угрюма, нелюдима.

Сквозь тошноту и утренний озноб,
Балет на льду и саван на саванне
Вдруг проступает, глубже всех основ,
Холст, на котором всё нарисовали.

Сейчас они в зародыше. Но вот
Пойдут вразнос, сольются воедино —
И смерть придёт.
А впрочем, и она не уходила.
Tags: РУССКИЙ ПИОНЕР, тексты Быкова
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments