TRANSHUMANISM INC.
Кроме Исторического Анализа, Гольденштерн любил Литературу и Чистописание — ещё одно окно в прошлое, где Прекрасный когда то жил.
Литература как общественный феномен осталась в позднем карбоне и до сих пор питалась его соками. Когда после Мускусной ночи были стёрты все литературные алгоритмы, живые писатели уже век как вымерли с голодухи. В Добром Государстве сохранился только один — баночный классик Г.А.Шарабан Мухлюев, Мопассан для бездомных, как его называли в позднем карбоне.
Он написал все свои главные тексты ещё два три века назад и попал в банку случайно — после долгой комы в крио фазе. Говорили, что его крио кома уже кончалась, когда сердоболы проапгрейдили его аж до пятого таера, чтобы не прервалась серебряная нить… Или красная… В общем, понятно.
Поскольку никаких событий в изящной словесности не происходило, главным содержанием литературной жизни Добросуда была затяжная война Шарабан Мухлюева с богатыми косметическими влиятельницами, комментирующими литературу. Они занимались этим не потому, что интересовались художественным словом — их целью было захватить сегмент «интеллектуальное бьюти» и дать на этом скалистом рубеже последний бой полуголым влиятельницам малолеткам, которые гарантированно не стали бы нырять в такую парашу.
Война шла уже столетия — блогерши старели и помирали, нарождались новые, а Шарабан Мухлюев всё так же ровно и ясно светил человечеству из своей банки. Многие, впрочем, не верили, что он пишет сам и полагали, что за него работает небольшая нейросеть — мегатюринга в два три, на уровне дорогого крэпофона. Большую прозу такая сборка писать не могла, но на афоризмы, цитаты и мелкие эссе её хватало.
Говорили, что отличить нейросеть от настоящего Шарабан Мухлюева просто — в аллегориях и метафорах искусственного интеллекта всегда присутствовала орально анальная тематика, чтобы не сказать фиксация: обычный трюк слабенького AI, косящего под человеческий мозг.
Косметические влиятельницы обвиняли Шарабан Мухлюева в однообразии и самоповторах («из книги в книгу герои борются с обстоятельствами или друг с другом, а потом чего то добиваются или нет») и ещё в том, что он уже два века «не торт». Писатель отвечал старушкам в том смысле, что они дуры, склонные к ожирению и без кондитерских добавок. Суть полемики не менялась, но по собранию сочинений Шарабан Мухлюева можно было проследить, как трансформировался тон этих перепалок.
Пару веков назад писатель многословно и язвительно горячился:
— Одно и то же? В моих книгах? Это, знаете, как пустить собаку на вернисаж. Она обойдёт все картины и скажет: «Ну что такое, везде одно масло! Я по три раза понюхала — тут масло, и тут масло, и тут тоже масло. Зачем столько раз одно и то же? Вот то ли дело на помойке при сосисочной фабрике! Говядинка! Баранинка! Свининка! Косточки! Кишочки! Разнообразие! Дивертисмент!» Я это к тому, что картины рисуют не для собак, и если какая-то любопытная сука забрела на вернисаж, ей лучше не предъявлять претензии художнику, а вернуться на свою помойку духа… Вот только эта сука всё равно будет ходить на вернисаж, вынюхивать свои сучьи запахи — и, естественно, гадить в углу…
Но в последних интервью уже чувствовалось равнодушное величие бронзового классика (или заменившей его нейросети):
— Э э э, если я правильно понял вопрос… Как вы, наверное, слышали, я друг парадоксов, поэтому мне нравится, когда у меня сосут с песнями. Утомляет только, что песни уже третий век те же самые — мол, не торт. Да почему же это не торт? Вы, наверное, сплёвываете. А надо сглатывать. Но всё таки я верю, что со временем вы научитесь, как и предыдущие семь поколений. Так что не буду пока списывать вас со счёта. Хотя, говоря между нами, мог бы легко…
Классика активно внедряли в массы — считали, что к нему неровно дышит сам бро кукуратор. Это работало: один раз Маня даже гадала с подругами на Новый год по затрёпанной бумажной брошюре «Г.А.Шарабан Мухлюев. Пятьсот Афоризмов о Творчестве».
Надо было назвать число от одного до пятисот, а потом найти своё предсказание. Мане выпало вот что:
<...>
https://www.litres.ru/viktor-pelevin/novaya-kniga/
Литература как общественный феномен осталась в позднем карбоне и до сих пор питалась его соками. Когда после Мускусной ночи были стёрты все литературные алгоритмы, живые писатели уже век как вымерли с голодухи. В Добром Государстве сохранился только один — баночный классик Г.А.Шарабан Мухлюев, Мопассан для бездомных, как его называли в позднем карбоне.
Он написал все свои главные тексты ещё два три века назад и попал в банку случайно — после долгой комы в крио фазе. Говорили, что его крио кома уже кончалась, когда сердоболы проапгрейдили его аж до пятого таера, чтобы не прервалась серебряная нить… Или красная… В общем, понятно.
Поскольку никаких событий в изящной словесности не происходило, главным содержанием литературной жизни Добросуда была затяжная война Шарабан Мухлюева с богатыми косметическими влиятельницами, комментирующими литературу. Они занимались этим не потому, что интересовались художественным словом — их целью было захватить сегмент «интеллектуальное бьюти» и дать на этом скалистом рубеже последний бой полуголым влиятельницам малолеткам, которые гарантированно не стали бы нырять в такую парашу.
Война шла уже столетия — блогерши старели и помирали, нарождались новые, а Шарабан Мухлюев всё так же ровно и ясно светил человечеству из своей банки. Многие, впрочем, не верили, что он пишет сам и полагали, что за него работает небольшая нейросеть — мегатюринга в два три, на уровне дорогого крэпофона. Большую прозу такая сборка писать не могла, но на афоризмы, цитаты и мелкие эссе её хватало.
Говорили, что отличить нейросеть от настоящего Шарабан Мухлюева просто — в аллегориях и метафорах искусственного интеллекта всегда присутствовала орально анальная тематика, чтобы не сказать фиксация: обычный трюк слабенького AI, косящего под человеческий мозг.
Косметические влиятельницы обвиняли Шарабан Мухлюева в однообразии и самоповторах («из книги в книгу герои борются с обстоятельствами или друг с другом, а потом чего то добиваются или нет») и ещё в том, что он уже два века «не торт». Писатель отвечал старушкам в том смысле, что они дуры, склонные к ожирению и без кондитерских добавок. Суть полемики не менялась, но по собранию сочинений Шарабан Мухлюева можно было проследить, как трансформировался тон этих перепалок.
Пару веков назад писатель многословно и язвительно горячился:
— Одно и то же? В моих книгах? Это, знаете, как пустить собаку на вернисаж. Она обойдёт все картины и скажет: «Ну что такое, везде одно масло! Я по три раза понюхала — тут масло, и тут масло, и тут тоже масло. Зачем столько раз одно и то же? Вот то ли дело на помойке при сосисочной фабрике! Говядинка! Баранинка! Свининка! Косточки! Кишочки! Разнообразие! Дивертисмент!» Я это к тому, что картины рисуют не для собак, и если какая-то любопытная сука забрела на вернисаж, ей лучше не предъявлять претензии художнику, а вернуться на свою помойку духа… Вот только эта сука всё равно будет ходить на вернисаж, вынюхивать свои сучьи запахи — и, естественно, гадить в углу…
Но в последних интервью уже чувствовалось равнодушное величие бронзового классика (или заменившей его нейросети):
— Э э э, если я правильно понял вопрос… Как вы, наверное, слышали, я друг парадоксов, поэтому мне нравится, когда у меня сосут с песнями. Утомляет только, что песни уже третий век те же самые — мол, не торт. Да почему же это не торт? Вы, наверное, сплёвываете. А надо сглатывать. Но всё таки я верю, что со временем вы научитесь, как и предыдущие семь поколений. Так что не буду пока списывать вас со счёта. Хотя, говоря между нами, мог бы легко…
Классика активно внедряли в массы — считали, что к нему неровно дышит сам бро кукуратор. Это работало: один раз Маня даже гадала с подругами на Новый год по затрёпанной бумажной брошюре «Г.А.Шарабан Мухлюев. Пятьсот Афоризмов о Творчестве».
Надо было назвать число от одного до пятисот, а потом найти своё предсказание. Мане выпало вот что:
<...>
https://www.litres.ru/viktor-pelevin/novaya-kniga/
Дмитрий Быков в программе «Один» от 27-го августа 2021 года:Очень много вопросов о книге Пелевина. Я решил, что в этот раз я прибегну к буддийскому способу её рецензирования. Вот как у Виктора Пелевина был описан буддийский способ смотреть телевизор, то есть не смотреть телевизор, так он сейчас прибегает уже не первый год к буддийскому способу писания романов. А я решил прибегнуть к буддийскому способу приобретения этой книги и её рецензирования. Мне вполне хватило её внимательного просмотра в магазине.
<...>
Я совершенно не против нейтрального языка. Наоборот, я здесь скорее солидарен с Пелевиным, который говорит, что язык должен быть как вода — её не замечаешь, и сквозь неё всё видно. Лучший стиль — это когда его не видно. Как говорил тот же Толстой, «мастерство такое, что не видно мастерства». Я как раз не люблю, когда каждая фраза кричит: «Посмотрите, как я построена!».
<...>
«Прочитал рецензию Юзефович на новую книгу Пелевина. Не кажется ли вам, что по описанию это очень походит на глубоко проработанный «День опричника»?»
Нет, скорее это походит на «Доктора Гарина», потому что секс с неантропными сущностями, с нечеловеческими — как с этой альбиноской в «Докторе Гарине» или с куклой и симулякром в «Снаффе» и в новом романе, в «Трансгуманизме» — это наводит на мысль, опять-таки, о непреднамеренном совпадении.
Разумеется, не о том, что Сорокин и Пелевин — это одно и то же лицо. Я думал, кстати, какое-то время запустить такую литературную мистификацию, что нет ни одной фотографии, на которой Сорокин и Пелевин были бы вместе. Отсюда следует, что это один и тот же человек. Что «сорока» в некоторых говорах — это «пелева». Это, конечно, полная ложь, но некоторые купились бы. Как говорил Ленин (помните цитату?), «Особенность интернета в том, что цитаты в нём не проверяются».
Что касается вот этого секса с неантропными сущностями, с нечеловеческими — наверное, это вызывается определённым пресыщением, что ли, опредёленной тоской по поводу того, что, как сказано у Бродского, даже во сне вы видите человека. Всё человеческое, слишком человеческое. Хочется совокупиться с чем-нибудь нечеловеческим. Но мне не хочется. Ну вот, может быть, они устали описывать человека. Всяко бывает.
<...>
Кстати, юмор Пелевина мне очень нравился одно время, пока он был. Но, может быть, его сегодняшние остроты — это буддийский способ шутить.
<...>
«Я слишком люблю Пелевина, чтобы читать его свежие романы. Он устал. Что его заставляет писать очередные (слово «новые» неуместно) романы, неизвестно. Наверное, ему просто тяжело отпустить читателя».
Да нет, я думаю, материальные его потребности давно удовлетворены. Да и какие у буддиста материальные потребности? Вообще просветлённые люди движимы другими целями. Наверное, у него какое-то особенное великолепное стремление катехизировать читателя или, может быть, как-то облегчать ему жизнь. Я думаю, что он движим как раз высокими чувствами. Но почему-то проза его никак этого не отражает. Его высокие чувства как-то касаются только регулярности появления этих текстов. Сами же эти тексты выглядят действительно какими-то подозрительно бесчеловечными. Даже не бесчеловечными, а просто усталыми. Это верно. Но никто из нас от этого не застрахован.
<...>
Вот есть, оказывается, фотография, где Сорокин, Пелевин и Толстая на одном снимке. Ну, если это не фотомонтаж, придётся признать, что они существуют. Понимаете, мне-то не надо этого доказывать. Я знаком и с Сорокиным, и с Пелевиным. То есть Сорокина я видел, а с Пелевиным довольно часто разговаривал и одно время был на «ты». Другое дело, что прошло лет 15 с тех пор. Но я всё равно продолжаю к нему относиться с глубоким уважением. Просто сейчас у него такой способ писать романы, а у меня такой способ их читать. Потом это изменится, конечно.