?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
Беседа Дмитрия Быкова с Ильёй Хржановским // «Citizen K», №2(8), лето 2009 года 
10th-Jul-2009 09:16 pm
berlin
Илья ХржановскийМагия чисел

Из новых кинорежиссеров Илья Хржановский — самый неприступный. Интервью почти не дает, один фильм снимает по четыре года. И что это будет за фильм, пока никто не знает.

Чтобы cразу определиться с его стратегией, как я ее понимаю: в России всегда есть миф о медленно снимающем (пишущем) гении, колдующем годами над каждым кадром. Потом он выдает свой шедевр — и все разочарованы. Потом проходит пара лет — и все потрясены, потому что дозрели и чувствуют себя виноватыми. В стереотип такого поведения, например, укладываются Хуциев, Герман-старший и Норштейн, но у них это органично — они просто иначе не могут, хотя не сказать, чтобы все трое сами не подыгрывали этому мифу и не использовали его. Иногда автор воспроизводит матрицу такого поведения, компенсируя тем самым недостаток личного масштаба или попросту таланта. Мало ли мы повидали затворников и тугодумов, которым просто нечего сказать? Вот почему модель поведения Хржановского-младшего — делать картину по четыре года, с максимальной дотошностью, с многомесячным кастингом — изначально так подозрительна: по одной картине еще не ясно, гений он или прикидывается.

«4» запомнились большинству не столько как художественный прорыв (о прорывности опять-таки можно спорить), сколько как очередной околокинематографический скандал: сначала выдали прокатное разрешение, потом отозвали, затем все-таки выдали… То обвинения в очернительстве, то упреки в русофобии, обязательные во всех случаях, когда в картине не рубят друг друга пополам опереточные богатыри, а раненые или беременные сотрудники спецслужб не смотрят в госпитале выступление президента. На самом деле «4» — кино чрезвычайно спорное, с ним не все понятно, понятно только, что автор нащупывает новый образ России, пытаясь понять вещи, традиционно ужасающие иностранцев или интеллигентов, как естественные, органичные и даже необходимые. Так мне кажется. Есть часть городская, где в ночном баре встречаются и что-то врут друг другу типично столичные персонажи, и часть сельская, где делают кукол, напиваются и пляшут в голом виде совершенно ужасные, но очень натуральные старухи. Сочетание сентиментальности, зверства, святости и патологии очень убедительное, хотя послевкусие остается так себе. Впрочем, современное кино, кажется, давно отказалось от практики катарсиса — вроде как и без этого неплохо. Сейчас Хржановский снимает фильм «Дау» — понятно, что о Ландау, но не по мемуарам Коры и вообще не по схеме недавней картины «Мой муж — гений». Почему Ландау? А помните анекдот про шестерых великих евреев? Моисей сказал, что Бог там (жест в небо), Соломон — что здесь (голова), Иисус — что здесь (сердце), Маркс — что здесь (желудок), Фрейд — что еще ниже… А потом пришел Эйнштейн и сказал, что все вообще относительно. Так вот, Ландау — это такая фигура, в которой все сошлось. Вертикаль и горизонталь, Бог и х…й. Плюс все главные события века: посадка, оттепель, медицинский прорыв, когда его, полуживого, буквально собранного по частям, лечили четыре года и, если бы не случайный тромб, он был уже готов вернуться к работе. В общем, человек на пересечении всего.


— Воспоминания жены там как-то будут задействованы?

— В очень небольшой степени. Я от большинства современников знаю, что в этих мемуарах много эротического безумия. И это не его безумие, а ее собственное.

— И когда это выйдет?

— В 2011 году.

— Боже мой, но почему так долго? Это что, огромная картина?

— Нет, она будет, кажется, даже короче, чем «4». Дело в том, что я не умею и не хочу работать быстро. Слава богу, у меня есть возможность делать картину так, как надо. Есть продюсер, готовый меня стоически терпеть. Есть участие Украины, Германии, Голландии, шведского Института кино. Я должен, снимая городскую толпу, добиться аутентичности: лица отбираются месяцами. В Харькове мы провели кастинг с участием пяти тысяч человек. А чтобы снимать «4», я в свое время проехал по всем зонам Мордовии, разговаривал с начальниками колоний (один из них, кстати, у нас снялся), искал нужные типажи и нашел. Это моя мания, паранойя, назовите как хотите, но для поиска второстепенных и даже десятистепенных персонажей мне нужно отсмотреть в тысячу раз больше кандидатур, чем делается обычно.

— Кстати, главный вопрос по «4» у меня был — почему именно «4»?

— Там много смыслов. Четверка — и в каббале очень важное число, есть четыре уровня Торы и четыре стороны света, четверка означает память… И потом, четверка — вообще символ чего-то большего, ощутимого, но невидимого, ведь сама цифра рисуется тремя линиями. Три дают четыре, как-то так.

— Почему вы сотрудничаете с Владимиром Сорокиным? Это ведь не самый киногеничный писатель, сорокинскую интонацию не снимешь…

— Вот в том-то и дело. В том-то и вызов, и интерес. Сорокин производит литературный наркотик, он сам об этом многажды говорил. До какого-то момента идет нормальное повествование. Потом вдруг невидимый переход, неслышный щелчок вроде прихода, и — ап! — вы в другом мире. Попер сюрреализм. Этого перехода иногда просто не видно. На таком приеме у него построено большинство текстов. Мне показалось интересно это делать в кино. И потом, те, кто делает кино по его сценариям, в конечном счете получают возможность высказаться о себе. Думаю, «4» получились потому, что Сорокин подарил мне шанс сделать очень «мой» фильм. Поэтому «Дау» мы тоже писали вместе.

…После «4» Хржановского упрекали главным образом в преувеличении ужасов русской деревни, хотя о русской деревне как таковой в его полуфантастической картине речи нет вообще. Есть условное пространство, в котором немногочисленные старухи пьют самогон и делают кукол. Это скорее карикатура на западный шаблон относительно России, а никак не авторское представление о ней. Алкоголизм, фольклор, снег, народный промысел. Важно, впрочем, другое — что в картине Хржановского, как и в сценарии Сорокина, есть смутное ощущение, что этот образ уже выдыхается, что держаться ему не на чем, что настоящая Россия — это нечто военно-уголовное, торгующее мороженым мясом, сидящее, сажающее, стреляющее, а единственное, что в ней живо по-настоящему,— собаки.

— Вы легко уговорили старух раздеться в сцене попойки?

— Какое «уговорил», это была их инициатива! Они стали пить, потом сказали: вы не против, если мы разденемся? Мы так делаем, когда выпьем.

— Сельская жизнь у вас, надо признаться, предстает довольно жуткой…

— По-моему, как раз нет. Она очень органична и, конечно, гораздо мягче городской. В городе у человека есть выбор, а в деревне — нет. Поэтому и не так страшно: все за тебя решено. Я как раз считаю, что эта жизнь очень естественная, что она в каком-то смысле добрее.

— Как Запад реагировал на картину?

— Очень по-разному. Никогда нельзя прогнозировать. Скажем, на Венецианском фестивале ее не заметили вообще, на Роттердамском дали первый приз, она была награждена еще на нескольких фестивалях, a DVD в Европе вообще продаются отлично, чуть ли не лучше всех прочих российских картин за последнее время. Думаю, чем менее политизировано ее восприятие, чем больше зритель готов рассматривать ее просто как историю — тем лучше. Там никакого политического смысла нет, это почти всегда пошлость. Это скорее разговор о всемирной проблеме — люди же во всем мире ощущают себя все более клонами. Весь мир вообще движется в одну сторону, разная только скорость.

— Меньше всего вы похожи на ученика Хуциева…

— Почему?

— Хуциев все-таки реалист.

— И я реалист. Я вообще не понимаю эти разделения…

— Но неужели Хуциеву понравились «4»?

— Он смотрел, и ему было интересно.

— Почему вы вообще выбрали его? Вы ведь специально уехали из Германии, чтобы у него учиться.

— Да. Но дело было не только в Хуциеве — мне показалось, что здесь сейчас интереснее, что здесь все более заряжено… И действительно, в 1993 году Россия была интереснее Европы.

— А сейчас?

— Думаю, что и сейчас… опять-таки потому, что у нас здесь нет выбора. Да и вообще — я здесь уже живу…

— Если вы так тщательно выбирали массовку, страшно представить, каков был кастинг на роль Ландау.

— Да, нам пришлось отсмотреть очень многих. И, как почти всегда, среди профессионалов такого человека не нашлось. Играет его грек Теодор Курентзис, главный дирижер Новосибирского оперного театра.

— А с отцом как у вас складываются отношения? Он смотрит ваше кино?

— Он смотрит… и, я думаю, это один из очень немногих людей, если не единственный вообще, чье мнение может на меня серьезно повлиять. Потому что он понимает все и вообще мы смотрим на мир довольно схожим образом. Но именно потому, что он это знает — свою способность на меня повлиять,— он ничего такого и не говорит. Ему хватает такта просто смотреть и никак на меня не влиять.

— А то, что он делает сейчас, вам нравится? Я имею в виду вот этот фильм о Бродском — «Полторы комнаты»…

— Нравится, конечно. Но это не совсем то слово. Я это очень понимаю.

— Я совсем не спросил про вашу личную жизнь…

— А надо?

— Считается, что надо.

— Я сейчас не женат, у меня растет сын в Петербурге.

…Не знаю, появилось ли у читателя ощущение подлинности того, что Хржановский делает. И не уверен даже, что оно появилось у меня. Вопрос о том, гений он или только умело имитирует гения, остается открытым как минимум до третьей его картины, а нам еще и до второй довольно долго. Но в одном я убежден совершенно: всю свою стратегию он придумал сам, и ни в его речи, ни в его кино нет штампа. Он не похож на все, что было тут раньше, и странно сочетает дотошность и пристальность Хуциева с инфернальными сорокинскими снами. Может быть, его метод оптимален для рассказа о России — по крайней мере той, какова она сегодня. А была ли вообще какая-то другая?
Comments 
26th-Oct-2010 09:55 pm (UTC)
гений! я точно знаю....
This page was loaded Sep 19th 2019, 9:18 pm GMT.