Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев


Dimitry Bykov // "The Daily Telegraph. Russia Now", March 30, 2010

Иосиф Бродский


Writer-in-exile Joseph Brodsky would have turned 70 this year. When asked if he was Russian or American, Brodsky replied that he was Jewish, a Russian poet and an English essayist. Dmitry Bykov, journalist, poet, and writer, explores the spectre of a larger-than-life poet.

There were no poets in Russia who didn't want to meet Brodsky, regardless of their personal feelings about him. Many would have sold their souls ― or at least a kidney ― for the right to say: "And at this point, Brodsky says to me... "The Nobel prize winner happily combined his poetic gift with excellent self-promotion skills. His recommendation mattered both in terms of career and in terms of reputation in the literary world.

I very much wanted to read my poems to Brodsky. I know I am a good poet, and I don't need anyone's encouragement to confirm this. To be honest, I didn't even hope for his approval: I think Brodsky didn't care much about anyone else's verses. But I was fond of him and wanted to see him in everyday life.

A man is weak, and when I travelled to the US in 1994 I had an underlying, shameful and unrealistic desire to see him even if from a far, he who wrote: "As long as you remained with me, I knew that I existed." For some reasons I myself doubted my existence at the time, and Brodsky was a great consolation. I had a commission from Peter Vail, writer, journalist, and a close friend of Brodsky. Vail mentioned me in one of his articles, which offered a sufficient pretext to seek a short visit with the maestro. We met with Vail in a small cafe not far from my hotel, and I began to make overtures about Brodsky.

"And what about Brodsky?" I asked carelessly. "Isn't he planning a new book?"

"Yes, indeed, he has a lot of new stuff," confirmed Vail. "Great poems, very different from what he wrote before," he said, noting that he had heard some of them recited by the author recently. At these words, Vail grew a couple of inches taller in my eyes.

"Does he receive any visitors?"

"He is an open man, it is quite easy to meet him. He may come to visit me soon, and I will invite you, you will see him, "Vail promised.

This prospect dazzled me for three whole days. Fearing to be intrusive, I honestly carried out the CIA’s programme intended for Russian journalists, but my brain was working hard. I could imagine three scenarios.

Scenario No 1, the best one: Vail invites me, Brodsky comes, everyone says, "Aah," and a cosy party transpires. There's general conversation, then Brodsky recites something new, and then the kind Vail says: "And now, let Bykov read us something." I am happy beyond words and read something, Brodsky smiles in a friendly fashion and says, "Not bad, not bad," adding, in his manner, a couple of theoretical ideas about the poet as a tool of language. I fly to the Sheraton Manhattan on the wings of happiness, my sweaty hands grasping a copy of To Urania (selected poems by Brodsky), signed by Brodsky himself in an original manner, like, "For good memories, from the author." A place in Russian literature would be secured.

Scenario No 2, awful: Brodsky is in a bad mood. I recite, he puts me down, and I ― the most terrible thing ― nod my head, smile and agree, in my usual manner. Die, Dmitry, stop writing.

Scenario No 3, the worst one: A general conversation, I feel awkward and out of place in this brilliant society. Then out of politeness, I am asked to read something. I read, trying not to look at anyone. A short pause, and the conversation resumes, as if I was not there. I go to the Sheraton Manhattan. It is a problem to buy a bottle of alcohol in New York after 9pm, and this idea drives me to despair in advance.

The saddest thing was that after that I would never again like Brodsky's poems: a man is weak.

Finally, Vail called me and said he wanted to pass a modest gift with me to a mutual friend in Moscow. We met three days before my departure, in a cafe opposite a bookstore.

"Why didn't you call?" Vail asked smiling." Joseph was at my place the day before yesterday."

I started.

"And how is he?" I asked, in as careless a tone as I could manage.

"Well, he read, we talked, and the next day he left for Europe, for Sweden."

"So when will he return?" I asked in a broken voice.

"In a couple of months."

In a couple of months I would be doing my routine job in my Moscow publishing house.

I saw Brodsky in a dream only once since then, shortly after his death. I saw him in rather a strange interior: a well-lit room, the walls covered with bookshelves, from floor to ceiling. There was a ladder to get to the top shelves. Brodsky was friendly, treating me to tea and talking about something merry and pleasant, and I felt extremely joyous. This dream is easy to explain. One author said that after Brodsky's death, however cold and reserved he may have seemed, however distant he looked, we all had a feeling of great personal loss: it is the everyday conscience of the intelligentsia ― my, your, ours ― that he brought to literature. Besides, his work concerned everyone in the writing world, we all wanted to know what he was doing. Finally, a vast portion of my life passed against the background of his poems; so, it is only natural that, severe and unreachable in life, he became very close, almost like a relative, after his death. Awful if you think about it.

Only once in my life I had the feeling of a personal meeting with Brodsky. It was when I was leaving the US on a plane, realizing that I would not return any time soon. The plane engine sounded like a men's choir, and, to this underlying rhythm, I chanted in my mind:

Birth I gave you in a desert
Not by chance,
For no king would ever hazard
Its expanse.

It was a late Brodsky, different from both mature and young poet. As if he grew softer, for a moment, returning to traditional metrics:

Grow accustomed to the desert
As to fate,
Lest you find it omnipresent
Much too late.

At this point I was very happy that I did not see Brodsky, allowing these divine lines to remain pure, clear, and in the highest sense anonymous, free of any authorship because no man could do that. Indeed, one can easily imagine a lamp behind the window, some -50C outside:

Just a lamp to guide the treasured
Child who's late,
Lit by someone whom that desert
Taught to wait.

перевод . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


В России не было поэта, который не мечтал бы встретиться с Бродским, вне зависимости от своей любви или нелюбви к нему. За право ввернуть "А тут-то Бродский мне и говорит" многие продали бы если не душу, то почку.

Я очень мечтал почитать Бродскому. Честно говоря, я не особо рассчитывал на похвалу, потому что, по-моему, Бродскому чужие стихи были в значительной степени безразличны. "А мне чужих стихов не надо, мне со своими тяжело", как любит повторять один замечательный автор. Но мне очень хотелось послушать и поглядеть. А наслышан я был достаточно.

Тем не менее слаб человек, и когда я в 1994 году оказался в Америке, у меня была подспудная, постыдная и несбыточная мечта хоть издали поглядеть на человека, написавшего "Пока ты была со мною, я знал, что я существую". В силу ряда причин личного порядка я сам на тот момент был не уверен, что существую, и Бродский был мне большим утешением.

У меня было поручение к близкому другу Бродского журналисту и писателю Петру Вайлю, который в сноске к какой-то своей статье меня упомянул, и это выглядело достаточным основанием напроситься на кратковременный визит к мэтру.

Вайль со мной встретился в маленькой кофейне неподалеку от нашей гостиницы, и я стал деликатно его спрашивать насчет Бродского.

 - А что Бродский, - небрежно сказал я, - он не собирается книгу выпускать?
 - Собирается, очень много нового написал, - сказал Вайль. - И стихи замечательные, совсем не похожие на то, что было. Вот недавно он мне читал.

При этих словах Вайль вырос в моих глазах как минимум на полголовы.

- А он вообще принимает хоть кого-нибудь?
- Он очень открытый человек, с ним вполне можно встретиться.

Эта перспектива ослепила меня на три дня. Панически боясь навязываться Вайлю, я честно осуществлял программу CIA, предусмотренную для русского журналиста, со всеми ее прелестями вроде посещения штабов партий, выездов на дом к отставным политикам и других мероприятий, но мозг мой уже работал в заданном направлении. Представлял я себе примерно три варианта.

Вариант первый, оптимальный. Вайль меня приглашает, тут входит Бродский, все сдержанно ахают и посиделки одним махом переводятся в иной регистр. Идет общий разговор, потом Бродский читает что-то новое, а потом добрый Вайль говорит: "Ну, а теперь пусть Быков почитает что-нибудь одно". А мне больше одного и не надо, у меня счастья полные штаны, я что-нибудь читаю, Бродский дружелюбно улыбается, говорит "недурно, недурно", добавляя, в своей манере, несколько теоретических соображений о поэте как орудии языка, не забывая своих излюбленных оборотов вроде "в чрезвычайно значительной степени". Я на крыльях несусь в свой "Шератон Манхэттен", сжимая потными руками надписанную мне "Уранию" (название сборника стихов Бродского): что-нибудь оригинальное, неповторимое, вроде "на память от автора". Место в русской литературе узаконено.

Вариант второй, чудовищный. Бродский не в духе, я читаю, он разносит, а я, что самое ужасное, в своей манере киваю, улыбаюсь и соглашаюсь. Умри, Дмитрий, лучше не пиши.

Вариант третий, самый отвратительный: общий разговор, я сижу чужим на празднике жизни, потом мне из деликатности предлагается почитать, я читаю, стараясь не смотреть на присутствующих, возникает короткая пауза, после чего разговор возобновляется, а меня как бы и нет. Я иду в "Шератон Манхэттен", а после 9 ноль-ноль пи-эм в Нью-Йорке купить бутылку алкоголя - большая проблема, и почему-то именно этот факт заранее приводил меня в полное отчаяние.

Самое грустное было, что после этого я уже никогда не смог бы заставить себя хорошо относиться к стихам Бродского, потому что, повторяю, слаб человек.
Наконец Вайль позвонил мне и сказал, что хочет передать со мною в Москву скромный подарок одному из общих знакомых, а заодно и купить мне на память книжку, которую я выберу сам. Мы опять сошлись неподалеку от "Шератона", за три дня до моего отъезда, в кофейне напротив книжного магазина.

- А что ж вы не позвонили? - добродушно спросил Вайль. Иосиф был у меня позавчера.

Я содрогнулся.

- И как? - спросил я по возможности небрежно.
- Ну, он почитал, поговорили, а на следующий день он уехал в Европу. В Швецию.
- И когда теперь вернется? - спросил я совершенно упавшим голосом.
- Месяца через два.

Бродский снился мне с тех пор только единожды, вскоре после его смерти, в странном интерьере: комната-колодец, заставленная книгами по всем четырем стенам, снизу доверху. Тут же и стремянка, чтобы эти книги доставать. На этот раз Бродский был необычайно дружелюбен, поил чаем и говорил о чем-то веселом и приятном, и с ним было необыкновенно радостно, и можно было запросто сказать "Иосиф Александрович, а как это у вас здорово, помните": "Покуда время идет, а Семенов едет"; и объяснение этому сну как раз подыскать несложно. Один автор написал уже, что после смерти Бродского, каким бы холодным и закрытым его ни называли, каким бы отдаленным он ни выглядел, всеми владело чувство личной утраты, потому что он сделал фактом большой литературы именно обыденное интеллигентское сознание, мое-твое-наше. И кроме того, его работа касалась каждого пишущего, потому что всем было интересно, что он там делает, на своем передовом рубеже; и, наконец, огромная часть жизни прошла на фоне его текстов, так что понятно, почему, грозный и недоступный при жизни, после смерти он выглядит почти родным. Ужасно, если вдуматься.

Чувство личной встречи с Бродским посетило меня единожды в жизни, когда я в самолете улетал из Америки с твердым пониманием того, что окажусь здесь опять не так уж и скоро. Самолетный рев, как всегда, звучал мужским хором, и в такт какому-то скрытому ритму хорошо было скандировать про себя:

Родила тебя в пустыне
Я не зря,
Потому что нет в помине
В ней царя.

Это был очень поздний Бродский, не похожий на зрелого и на раннего, внезапно потеплевший, вернувшийся на миг к традиционной метрике:

Привыкай, сынок, к пустыне,
Как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
В ней тебе.

В эту секунду я был страшно счастлив, что не увидел Бродского, потому что эти божественные стихи могли теперь существовать во мне чистыми и незамутненными, в высшем смысле анонимными, свободными от любого авторства, потому что человек такого сделать не может. И, разумеется, как было не гореть звезде за окном, где было, говорят, пятьдесят градусов мороза:

Словно жжет свечу о сыне
В поздний час
Тот, Который сам в пустыне
Дольше нас.

Tags: тексты Быкова

  • Post a new comment


    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment