Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Дмитрий Быков // "Известия", 21 июня 2010 года


Когда Твардовский в присутствии Хрущева "и других официальных лиц" (бытовала такая формулировка) дочитал "Тёркина на том свете", Хрущев спросил притихших главных редакторов: "Кто смелый? Кто ЭТО возьмет?"

Это была, в общем, не шутка первого лица насчет своих полномочий - в духе сталинских сомнительных острот "Я не хотел подписывать договор с Гитлером, но Молотов заставил". Хрущев был человек с чутьем и понимал, что для публикации этой вещи - даже понравившейся первому лицу - нужна реальная смелость; и не потому, что это очень уж резкая сатира. Положа руку на сердце, "Тёркин на том свете" - вещь не смешная даже по меркам 1963 года. Твардовский не юморист, хотя мрачно пошутить умел. Читать этого второго "Тёркина" тяжело, не скучно, а муторно, и писать было не веселее; не зря на Западе его тут же сравнили с Кафкой, что Твардовский в рабочих дневниках отметил с благодарностью. Особенной дерзости в высмеивании советской бюрократии при Хрущеве уже не было, и даже шутка насчет раздвоения того света на наш и капиталистический не храбрее "Незнайки на Луне", где классовая борьба переносится в космос. Отважней всего была догадка о том, что советское общество - ну да, мертво; что, попав на тот свет в 1943 году, Тёркин угодил в сущности во вторую половину 50-х.

Поразительно, как безрадостны сочинения Твардовского в последние пятнадцать лет: казалось бы, "оттепель", блестящая плеяда молодых талантов, приличный - по его мнению - человек на самом верху, и сам "Трифоныч", хоть и преодолевая бешеное сопротивление, делает лучший и правдивейший журнал, но лирике не соврешь. И поздняя его лирика угрюма, задолго до смерти прощальна и завещательна, и последние поэмы проникнуты горечью, стыдом, тоской: может, до разоблачений второй половины 50-х он в самом деле не представлял масштаба сталинских преступлений и был раздавлен этой правдой? Не думаю: как-никак он был сыном сосланного кулака и о трагедии сельской России знал побольше других. "Не он бы писал, не я бы читал", - сказал Трифонову о гроссмановском "Все течет". Скорей причина его оттепельной мрачности в другом: его поколение лучше молодых понимало, что оттепелью ничего не исправишь. Иллюзии могли быть у тех, кто родился в начале 30-х. А у тех, кто застал великие проекты 20-х и вдохновлялся их грандиозным утопизмом, - к 50-м годам не осталось иллюзий: дело мертвое. Косметические перемены не спасут, а на глобальные никто не пойдет. Тёркин - символ России, в чем и сам автор не сомневался. И потому поэма его - про Россию на том свете, про страну, в которой не осталось ни глотка живой воды. А единственным по-настоящему живым временем была война. И именно на войну просится Тёркин обратно - потому что все остальное безнадежно, безвоздушно, безвыходно.

- Кто смелый? - спросил Хрущев. Руку поднял его зять Аджубей: "Мы рискнем!"

Думаю, это самая отважная публикация в советской истории - по смыслу она рубежней "Детей Арбата" и "Белых одежд", а в каком-то смысле и "Архипелага". Потому что у авторов всей советской и антисоветской протестной литературы была надежда, а у Твардовского нет. Коллективного спасения из посмертного бытия не бывает. Выбираться надо по одному - как, используя фронтовой опыт путешествий на подножках и проникновения в любые лазейки, сбегает с того света Тёркин.

Выполнять этот завет в сегодняшней России выпало нам.
.
Tags: ИЗВЕСТИЯ, тексты Быкова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments