Евгений Козаченко (kozatchenko) wrote in ru_bykov,
Евгений Козаченко
kozatchenko
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков на форуме журналистов «Родная речь» (декабрь 2010)



В декабре, недалеко от Ясной Поляны, состоялся всероссийский форум журналистов «Родная речь». Участники не могли удержаться от того, чтобы не поговорить на излюбленную тему — стоит ли спасать русский язык? Свою точку зрения высказал и писатель Дмитрий Быков. С его любезного разрешения, мы публикуем выдержки из его речи.


Стоит ли спасать русский язык?

Я не очень представляю, что можно сказать о русском языке, и надо ли о нём говорить. Мой литературный учитель, замечательный поэт Новелла Матвеева, когда-то меня предупредила, что неким маркером, верной приметой того, что готовится какое-то грязное дело, являются три слова: «чистота», «доброта» и «пронзительность». При упоминании хотя бы одного из них следует насторожиться. Особенно опасна «родниковая чистота». Она, как правило, свидетельствует о наиболее кровавых делах. Поэтому борьба за чистоту языка всегда мне представляется чем-то катастрофическим, а охрана языка — пожалуй, таким же ненужным парадоксом как заключение под стражу любого живого существа.

Мы с вами — журналисты, наше дело — писать историю современности. Я считаю профессию журналиста более важной, более почётной, чем профессию литератора — потому что он должен писать, во-первых, лучше, во-вторых, он должен написать так, чтоб его поняло большее количество народу, в-третьих, он должен писать быстро.

Задача литератора, при этом - не заботиться о том, чтобы писать чистым русским языком, а о том, чтобы вобрать в единицу текста как можно больше живых примет времени.

Пожалуй, главная катастрофа нашего времени, по крайней мере, филологическая, — это отсутствие языка или, вернее, присутствие языка подмен. Я думаю, что литературная слава Виктора Пелевина как раз и заключается в том, что он возвращает языку смысл или, во всяком случае, разоблачает попытки его подменить. Так, например, уже ушло в народ его замечательное определение: «Правило буравчика, применительно к современной российской истории, заключается в том, что главным результатом любой реформы является увеличение количества олигархов в Лондоне». Это совершенно точная оценка.

Равным образом, все мы понимаем что такое «инновация». В своё время Михаил Гаспаров, замечательный филолог, на вопрос Александра Жолковского, что такое, в его понимании, «онтологичный», ответил: «В современном контексте «онтологичный» значит «хороший». Точно так же, с современном контексте «инновационный» значит «хороший». Или, например, слово «модернизация». Мы с вами прекрасно понимаем, что модернизация — это не реальный процесс, а способ получения денег: если вам нужно написать какой-то грант, вы указываете, что этот грант «модернизационный». Под понятиями «реформа», «политическое пространство», «расширение прав и свобод» мы, опять-таки, понимаем определённые предлоги для создания определённого впечатления.

Поэтому, наша с вами задача — не очистить язык от заимствований или жаргонизмов, а очистить его от вранья, от слов, которые бы ничего не означали, от слов, которые бы позволяли замаскировать кровавые или, в лучшем случае, омерзительные намерения.

Мне представляется, совершенно прав замечательный философ и филолог Гасан Гусейнов, сказавший, что сегодня первоочередная проблема России — отсутствие политики. А политика отсутствует вследствие отсутствия политического языка. Мы изобрели слишком много эвфемизмов. Что такое эвфемизм? Принятая в обществе формула для обозначения чего-то, о чём не принято говорить. Так, например, выступление националистов называется «маршем фанатов». Лозунг «Россия для русских» маскируется требованием справедливости и требованием найти убийц Егора Свиридова — и так далее.

Равным образом, требование социальной справедливости маскирует желание государства свести счёты, руками правосудия, с теми или иными представителями олигархата. Или представителями свободной прессы.

Мы сталкиваемся с очень трагическим и странным процессом — когда все события не имеют причины. Когда, допустим, журналиста избили, и никто не может понять, за что, потому что непонятно, что он такого сказал. Любое слово может быть повёрнуто против вас, потому что ни одно слово не имеет конкретного значения. Это такой, довольно забавный постмодернистский мир, в котором у слов отняты их главные составляющие — смысловые. Остались другие — социальные, например. Есть социальный язык, принятый в определённой среде. Я помню, например, когда, при визировании одного из интервью, я столкнулся с тем, что крупный чиновник буквально топал на меня ногами от того, что в тексте прошли слова: «Бюджет очень плохой». Надо было сказать: «Бюджет чудовищный». Дело в том, что «чудовищный» — это слово-пароль, слово-сигнал. То есть, слово сейчас не имеет значения, а имеет смысловые парольные оттенки. Точно так же, совершенно банальная констатация, что свобода лучше несвободы, почему-то даёт кому-то основания для политических надежд.

Мы живём в пространстве слов-сигналов, которые сами по себе не значат ничего, имеет смысл лишь их употребление. И все мы, как журналисты, принимаем участие в процессе создания и легитимизации, что самое печальное, этого квази-языка. Языка, который на самом деле служит маскировке мыслей и наших истинных намерений.

Поэтому наша журналистская задача состоит в одном — сделать так, чтобы язык зазвучал, чтобы слова перестали быть сигналами. Я не люблю хвалить начальство, но Дмитрий Медведев однажды сказал довольно точно: «У нас тут очень любят, чтобы подавали сигналы, так вот, я подаю: не надо «кошмарить» бизнес». И добавил: «Я хочу сказать именно то, что сказал». К сожалению, почти к любой фразе сегодня надо добавлять: «Я имею в виду именно то, что имею». У американцев, столкнувшихся с этой проблемой гораздо раньше нас уже существует прекрасное выражение «I mean it», то есть «Я именно это и имею в виду». Сделать так, чтобы этот «мининг» считывался с наших «месседжей» и есть то, к чему я вас призываю.

О политкорректности

Политкорректность — это очень интересная штука. Разумеется, это язык псевдонимов. Но, в политкорректном языке целью является не сокрытие истины, а лишь такая формулировка понятий, которая помогла бы избежать конфликта. Ну, например. Можно сказать, что перед вами выступал неряшливый, жирный, наглый журналист из Москвы Дмитрий Быков. Но гораздо правильнее будет сказать: у нас выступал крупный, горизонтально ориентированный (термин, введённый Мишей Успенским, маскирующий русское понятие «проще перепрыгнуть, чем обойти»), живописно всклокоченный писатель из сердца России (смеётся).

О всеобщем писательстве в блогах, дневниках, соцсетях и т.д.

Это, в общем, неплохо. Потому что это единственное, чего нельзя отнять. Это единственное, что можно делать в условиях тотального зажима. У вас можно отнять бизнес, у вас можно отнять дом (если он стоит на какой-нибудь важной трассе), ребёнка можно в армию забрать, баба сама уходит, как правило, увидев ваши заработки. Ну, то есть, человека всего можно лишить, он поставлен в обстоятельства, когда любой плод его деятельности отчуждается с необычайной лёгкостью. Это то, о чём Чаадаев сказал: «Мы не имеем гарантий справедливости, а, следовательно, и собственности». Но есть вещь, которую нельзя отнять: те слова, которые вы поставили в определённом порядке, никто уже не переставит. Поэтому писание становится единственной адекватной формой самоутверждения, которой мы все и занимаемся. Я ничего не имею против графомании. В своё время, один молодой композитор, проиграв Шостаковичу свой опус, спросил его мнение. Тот ответил: «Очень хорошо, голубчик. Гораздо лучше, чем пить». Хотя, может быть, в каком-то смысле пить — безопаснее. Потому что, когда вы пьёте, вы не чувствуете себя гением, и вас не начинают оскорблять косые взгляды окружающих, вы не требуете признания вашего величия, у вас не отрастает хвост писательских комплексов, шлейф амбиций, который заставляет вас ненавидеть и презирать окружающих, заниматься литературной борьбой, которая так цветёт в любом литобъединении и на любом сайте. Но, с другой стороны, у алкоголиков гораздо быстрее разрушается печень, и поэтому здесь литература, наверное, имеет преимущество. Я вообще считаю, что вся жизнь — это поиск той или иной наркотизации, более или менее выгодной. Как сказал мне однажды один очень честный психиатр, «нельзя вылечить зависимость, можно пересадить человека со шприца на карандаш, условно говоря». В общем, с коллективной зависимости надо пересаживаться на индивидуальную. Литература, как род индивидуальной зависимости, наверное, самая безопасная.

Читать или писать?

Что я люблю больше — писать или читать? Смотря что писать или читать. Чем читать современную российскую литературу, лучше писать любую ерунду, хотя бы прогноз погоды. А вот чем писать «срочно в номер» какой-нибудь отчёт о пресс-конференции, конечно, лучше читать.

Рискнул бы сказать, что сейчас я уже больше пишу, чем читаю. За чтение ведь не платят (смеётся).

Слово года

Самое модное слово года — «фейсбук». Потому что все туда ушли, хотя так и не поняли, зачем это надо. Слово «инновация» продолжает оставаться словом года, хотя, само по себе, ничего не значит. «Сколково» — тоже слово года. «Мундиаль» — тоже. «Викиликс» — нет, не слово года, оно ведь ничего не изменило. «Наношпионка» — это да (имеется в виду Анна Чапман — ред.).

О пропасти между поколениями. Язык молодых и старых.

Тут парадокс. Всегда получается, что внуки обнимаются с дедами. Язык «шестидесятников» и, кстати, их проблемы, во многом революционные, гораздо ближе молодому поколению, чем язык гниловатых советских конформистов, их родителей. Наверное, существует пропасть между языком отцов и детей, но существует и мостик через неё — между языком дедов и внуков. Я за то, чтобы молодёжь прислушивалась к старцам, потому что старцы откровеннее, им нечего терять.

В этом смысле мне очень интересно движение «Старость в радость», когда современная молодёжь ездит к бабкам и дедам в дома престарелых, совершенно не скрывая, что делает это для собственного удовольствия. Если бы они делали это с надрывом, как это делают волонтёры-благотворители, это бы меня возмутило. А эти ребята ездят с ними бухать, что мне очень приятно. Берут аккордеон, едут и проводят время замечательно, и узнают там, кстати, много интересного о жизни русской деревни в 50-е — 60-е годы. Так что, я бы вот такое общение приветствовал.

А что касается пропасти между детьми и родителями, то любые пропасти снимаются профессиональным общением.


Фото — www.gitr.ru


Tags: интервью
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments