Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_bykov,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_bykov

Categories:

Дмитрий Быков // "Story", №4, апрель 2011 года

Толстый ангел

Всякий раз, как смотрю Феллини, я поражаюсь его всемирной славе. Казалось бы, это совершенно маргинальное кино, но как он умудрялся достукиваться лично до каждого?

У Нагибина в дневнике про Феллини сказано, что он «стыдливый импотент» ― правда, это в сравнении с Пазолини, который в классификации автора «осатанелый педераст». Нагибин много чего понаписал про современников, резкого и верного, и надо признать, что такой взгляд имеет право быть: в каком-то смысле все человечество делится на Феллини и Пазолини, то есть на ангелов и демонов, причем в ангелах много чего намешано, а демоны бывают отменно хороши собой и эстетически одарены. Проблема в одном: ангелы талантливей.

Демонам для того и нужен демонизм, чтобы компенсировать недостаток умений. Демонов ценят по совокупности ― как явление природы: отдельные их сочинения, как правило, редко переживают свою прижизненную славу. А память остается. Покажите мне сегодня людей, которые регулярно и с удовольствием пересматривают «Свинарник», «Теорему» или «Салó», или даже «Евангелие от Матфея», которое целиком осталось в своем времени, прости меня Господи, при всем моем почтении к этой лучшей из экранизаций Евангелия.

С Феллини вышло наоборот, как и всегда получается с ангелами: фильмы помнят все, а самого совершенно не видно. Непонятно, что за человек был. Остался автошарж ― толстый, в шарфе; но откуда он все это знал и брал ― совершенная загадка. Так называемые автобиографические фильмы вроде «Амаркорда» и отчасти «Рима» излагают общие воспоминания, которые, вот штука, оказываются общими не только у итальянцев, а у всех зрителей, включая сегодняшних подростков. Обязательно был туман, обязательно в школе подглядывали за купальщицами, обязательно какой-нибудь безвредный псих сидел на ветке и орал: «Хочу женщину».

Кино Феллини рисует не столько внешнюю канву его жизни (он умудрился почти ничего не рассказать о себе), не столько даже психологический портрет (есть ощущение перманентного кризиса и таких же перманентных воспоминаний о том, что когда-то было хорошо ― как всегда у ангелов), а общее, смазанное, трудно поддающееся анализу настроение. Штука в том, что только это настроение и есть, грубо говоря, смысл жизни, главное в ней, то, ради чего все.



Прежде чем переходить к вещам тонким, почти неформулируемым, вспомним ту самую внешнюю канву его биографии, которая в искусстве как раз никак не отразилась. Он родился 20 января 1920 года в Римини. Рос хилым и болезненным, как большинство гениев, зато почти ничем не болел после. Играл в театр, любил цирк. Монастырская школа, переезд во Флоренцию, потом в Рим.

Начинал с журналистики: тоже обычное дело для гениев, причем именно ангельского типа. Демоны предпочитают нигде не работать, живут на содержании либо воруют. Я почему так подчеркиваю его любовь к журналистике? Не потому, конечно, что примазываюсь, а просто это характерный штрих: в журналистику идет человек любопытный, во-первых, активный, во-вторых, склонный к риску, в-третьих, и глубоко верящий, что от его личных усилий может зависеть судьба мира. Я где-то когда-то, не помню уж, читал такое высказывание Ленина о партийном журналисте ― у него должно быть чувство, что без него не обойдется. Вот у Феллини было такое чувство, а иначе он не снял бы ничего; утвердить в мозгах и душах миллионов такую сложную вселенную, как его кино,― можно было только благодаря бесконечному напору.

Иногда мне кажется, что его конечная победа ― всемирное признание, слава классика, абсолютная актуальность наследия, так и не ставшего историей,― несколько сродни, не бейте меня ногами, победе, простите меня тысячу раз, христианства в мировом масштабе! Ведь христианство ― это религия, которая ни в каком случае победить не могла: она бесконечно тонка, сложна, сулит очень мало конкретного при жизни и не дает загробных гарантий, скептически относится к чудесам и негативно ― к суевериям, вообще доступна ничтожному проценту исключительно продвинутых людей (по крайней мере, на вид)! Но победила же всех прочих, хотя апеллирует, казалось бы, не к распространенным и легко возбудимым инстинктам вроде зверства, а к тонким эмоциям вроде умиления или милосердия. Вот только по этому параметру я и сравниваю кино Феллини с учением Христа: кажется, что для «малого стада», а выходит ― для всех. Почему?

А потому, что в душе все хотят быть хорошими, и христианство (как и кино Феллини) предлагает наиболее привлекательный образ хорошести, такой слегка иронический. Его монтажный ритм совпадает с сердечным. Мне рассказывала Ина Туманян, чудесный режиссер: собирались, бывало, молодые режиссеры шестидесятых посмотреть, как у Феллини в «8 1/2» или в «Сладкой жизни» сделан монтаж. Садятся, смотрят ― и не могут разбирать, втягиваются! А потому что не думаем же мы, как дышим?

Иное дело, что для утверждения такого учения ― или мировоззрения, или способа монтировать кино,― надо было обладать нечеловеческим драйвом, а человеку с таким драйвом куда было идти работать в XX веке без риска продать душу? В журналистику. Потому что два других варианта ― политика и шоу-бизнес ― душу таки едят.

Ну вот, и он был журналистом, и довольно успешным, хотя мечтал о литературе. Напечатал в журнале «Марк Аврелий» около тысячи юморесок и карикатур. Рисовал стремительно и очень недурно, в чем может, перевернув пару страниц, убедиться читатель. По манере ― несколько в духе Эйзенштейна; большинство экспликаций к фильмам сам уничтожал, сохранилось процентов двадцать нарисованного плюс ранние скетчи в картинках.

Пытался учиться на юриста, бросил. Во время войны откосил от фронта. Желание превращать все на свете в цирк было в нем сильнее инстинкта самосохранения: даже откашивая от армии, он меньше всего заботился о правдоподобии и больше всего ― чтоб было смешно. В психбольнице он косил под магараджу: замотал лоб полотенцем и расхаживал голый. Как ни странно, именно это и показалось убедительным: другие старательно имитировали манию преследования или величия, а этот, кажется, действительно был псих. И не поручусь, что это было не так.

Скоро начал сочинять монологи для радио и там как раз познакомился с их исполнительницей, Джулией Мазиной, на которой вскоре женился и которую заставил сменить имя на Джульетту.



Мазина была «Чаплином в юбке» не только в смысле таланта ― сейчас уж и не вспомнить, кто ее так прозвал после «Дороги»,― но и в смысле гигантского расстояния между кинообразом и реальной личностью. Она всю жизнь играла робких, зажатых, даже и придурковатых ― исключая пятисерийную «Камиллу», где она была почти собой, почему картина и не имела успеха. В действительности она терпеть не могла эти экранные образы, особенно главную героиню «Джульетты и духов»: все это Федерико, говорила она. Робкий, закомплексованный, очень католический, в детстве боявшийся ада, в зрелости ― чужого мнения…

Сама она была, как Чаплин, высокопрофессиональна, холодна, временами цинична (другая не сыграла бы такую Джельсомину ― тут нужна ледяная, безжалостная наблюдательность), и воля у нее была сильней, чем у Феллини, и в быту она ориентировалась лучше, и деньги лучше считала (он всю жизнь боялся разорения, а она нет). И образование у нее было высшее, филологическое, а у него вообще никакого, и читал он в детстве куда меньше, начал глотать книги после тридцати, когда вдруг навалилась бессонница. И в физической форме она себя держала безупречно, ездила до старости на велосипеде, бегала, плавала,― а он вообще об этом не задумывался, много и с удовольствием жрал, спорта не понимал в принципе и даже не смотрел футбол, машину перестал водить, когда случайно чуть не сбил маленького велосипедиста, и с тех пор ездил только с шофером. Прожили оба по 73 года. Из чего мы видим, что дело совершенно не в том, сколько ты ешь и занимаешься ли спортом.

Детей у них не было: сначала у нее случился выкидыш сразу после свадьбы, в 1943 году, потом, в 1945-м, в двухнедельном возрасте умер маленький Федерико, названный в честь отца. Не знаю, насколько идиллична была их семейная жизнь,― на площадке Мазина понимала, кто главный, а в доме командовала.



Легенда о его распутстве и изменах не соответствовала действительности (как и альтернативная легенда о стыдливости и невинности). Отношения ему были дороже секса, да он и не признавал секса без отношений. Достаточно сказать, что первый его поход к проститутке ― сопровождавшийся отличными впечатлениями и большим взаимопониманием ― привел его к убеждению, что он должен с этой девушкой подружиться, завести отношения; он пригласил ее в кино ― она ответила, что девушкам из заведения запрещено встречаться с клиентами вне его стен, однако она будет очень рада, если он придет еще раз. Он не пришел, обиделся и долго потом раскаивался. Вообще же если у него и бывали романы, то долгие, с совместными поездками и совместной же работой, причем спанье заканчивалось, а романы ― переходя в дружбы ― оставались.

Кроме того, многие измены, кажется, он сам же и выдумывал. На съемках ему было не до того, а между съемками он немедленно впадал в депрессию до тех пор, пока не загорался новой идеей. Когда в феврале 1993 года он получал «Оскара» за творчество, сам был спокоен и даже весел, а Мазина рыдала, и он растерянно утешал ее со сцены; любовь, вообще говоря, была большая. Марья Розанова не зря утверждает, что самый крепкий роман ― производственный. Они ссорились с Мазиной редко ― Феллини изложил один такой эпизод весьма насмешливо, но скорей всего выдумал и его: «Однажды мы договорились, что никогда не должны ссориться публично, и довольно крепко повздорили в переполненном кафе, обсуждая этот вопрос».

Он был здоров, крепок, потому что не выносил перерывов в работе, а когда режиссер работает (это же касается большинства творческих профессий), он, как правило, не болеет. Единственный раз его прижало в 1967 году, когда во время очередной депрессии с приступами отвращения к жизни он вдруг стал просыпаться от сильнейших сердечных болей и с обычной своей мнительностью решил, что это конец. Обнаружилась небольшая стенокардия, он за неделю отлежался в больнице, но успел понять, что никакого отвращения к жизни у него нет, и задумал очередной гимн во славу всего сущего ― «Сатирикон», одну из немногих своих картин, в которых преобладает веселье.

В последние годы его воспринимали как памятник себе, чего он не терпел категорически. Ему хотелось быть действующим режиссером, а не легендой, но продюсеры не давали ему снимать ― авторское кино перестало окупаться. Он негодовал, бешено искал сценарии, прочитал в журнале «Полосатый матрас» Виктории Токаревой, вызвал ее в Италию и предложил написать для него историю любви пожилой женщины к авантюристу, вроде той, что изложена у нее в «Матрасе». Токарева обещала подумать и начала уже что-то набрасывать ― можно себе представить, какую прелесть он бы из этого сотворил,― но тут у него случился инсульт, и после месяца в коме он умер 31 октября 1993 года. Мазина пережила его ровно на пять месяцев, похоронены они рядом.

Приближает нас все это к нему хоть на миллиметр? Вряд ли.



О себе Феллини постоянно врал или, точней, говорил ту часть правды, которая была ему любезна. Притом что репутация у него была человека открытого. Он с удовольствием пускал журналиста на площадку, если журналист ему нравился; рассказывал и показывал, что собирается делать, и в паузе между съемками охотно водил по декорациям ― особенно во времена «Сладкой жизни», когда он сам был заинтересован в максимально широком пиаре; но и тогда его знаменитые стремительные смены настроения никуда не девались. Вот он дает подробные пояснения во время съемок знаменитой сцены в фонтане ― и журналист, приятель, между прочим, говорит с легкой льстивостью: как хорошо, Федерико, что ты допускаешь в свою лабораторию, другие-то суеверны…

― А пожалуй, ты прав, ― говорит Феллини, внезапно мрачнея. ― Нечего тебе тут делать. Пошел вон.

Эта перемена, отлично разыгранная, попала в фильм «Федерико Феллини ― найденный автопортрет». Насколько он тут играет, а насколько в самом деле раздражается ― понять трудно; но вообще-то люди ему в самом деле осточертевали часто и резко, и он, только что само радушие, сбегал с руганью. В молодости пытался деликатничать, в зрелости, вследствие гипертонии, раскрепостился.

…Он вспоминал, что делал «Дорогу» трудно, зато, закончив, обрел уверенность в себе и душевный покой. Душевный покой выразился в полугодовой депрессии, неспособности к чему-либо приступить и с кем-либо общаться. Феллини казалось, что он недотянул, что картина вышла половинчата, недостаточно волшебна, скована традицией, что он побежал, а не взлетел,― что вышла обычная сентиментальная поделка. И никакие фестивальные призы ― общим числом пятьдесят с лишним ― не убеждали его в обратном.

А вот когда разные компании стали обращаться к нему с просьбой продать бренд «Джельсомина» ― для пудры, духов, конфет,― он понял, что у него получилось. Критерием успеха для него был не восторг кинокритики и даже не успех у публики, хотя он это ценил; истинный успех был ― когда кино уходило в жизнь, когда Джельсоминой стали звать пиццу, а всех светских фотографов после «Сладкой жизни» переименовали в папарацци.

После «Дороги» Феллини сказал про Мазину, что она клоунесса и что это высший в его системе комплимент: «Клоунада по сравнению с драмой аристократична». Аристократична в том смысле, что первична, бесстрашна, дорефлексивна (в цирке не рассуждают, а действуют). Актерское дарование можно имитировать, цирковое ― шиш. Аристократизм тоже не рассусоливает, а действует, он тоже силен, а не тонок; это уж опытному зрителю видно, насколько на самом деле строги приемы, с помощью которых Феллини выстраивает свой балаган, как у него точно путешествует камера, как детально мизансценирована вся эта история и т.д. Но кино ведь смотрят не только киноведы, и не для них оно, по большому счету, делается. Зритель Феллини ― простой, здоровый ― его тонкостей не видит. Он видит, как из него пинками вышибаются добрые чувства, и эти пинки ему сладостны.



Феллини поймал дух самых разных времен ― и поздних сороковых, когда казалось, что вот сейчас-то мы устроим новый мир, и пятидесятых, когда почти все верили, что рай близок и можно отдохнуть, и шестидесятых, когда стало ясно, что тоталитаризм плодит умных, а свобода ― глупых и жадных. А в семидесятые стало понятно, что вообще всем этим заниматься бессмысленно, а надо душу спасать. После чего ― уже в самом конце жизни ― становится ясно, что душу ты в одиночку не спасешь, что в тебе есть только ты сам, а для спасения души нужно нечто большее: либо масса людей, инициированных великими событиями, либо очень сильная вера, либо такое полное слияние с мировой культурой, что места для личности почти не остается.

Есть «состояние Феллини», о котором снято почти все его кино: мир ― страшная и прекрасная дыра, музыка в чумном городе, цирк, в котором намертво сплавлено низкое и высокое. Ничего, кроме беспокойства, ужаса, отвращения и восторга, человек в этом мире переживать не может. Любовь случается эпизодически, и это либо похоть, чуждая всякому уму, либо взаимопонимание, дружба обреченных, которая почти не имеет отношения к похоти. Синтеза этих вещей он не рассматривал, поскольку, что вы хотите, католик.

Так должен чувствовать себя ангел, ввергнутый в наш мир. И странно, что ангел в цирке ― одна из ключевых тем мировой культуры в XX веке. Что делает в цирке ангел? Негодует, когда мучают зверей или орут на гуттаперчевых мальчиков. Восхищается канатоходцами. Летает.

Ничего другого Феллини и не делал, и биография его полностью описывается этим набором действий. В глобальном смысле больших перемен не произошло. Просто несколько миллионов человек захотели быть ангелами, и у некоторых получилось, и это не так мало.
Tags: story, тексты Быкова
Subscribe

  • Дмитрий Быков (видео)

    фрагмент общения с публикой Дмитро Биков: «Море у творчості Паустовського та Гріна» // Одеса, ЦПКіВ ім. Т.Г.Шевченка —…

  • Дмитрий Быков (видео)

    Одеський цифровий телеканал «Медіа-Інформ» / Одесский цифровой телеканал «Медиа-Информ» («Facebook»,…

  • Владимир Сорокин

    (Один // «Эхо Москвы» // 30.07.2021)

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments