berlin

Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова...

Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова

когда
во сколько
город что
где
цена
июль-август каникулы
30 августа
воскресенье
12:00
Москва Дмитрий Быков: «Как устроен Хогвартс» (лекция для детей (12+) и их родителей)
лекторий «Прямая речь», Ермолаевский переулок, д.25
до 19-го августа 1.200 руб., с 20-го августа 1.500 руб.; онлайн-трансляция: 525 руб.
24 сентября
четверг
19:30
Санкт-Петербург Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых)
Концертный зал «Колизей» — Невский пр., д.100
В чтении, помимо авторов, принимают участие артисты Мария Иващенко, Павел Левкин и Эльвина Мухутдинова.
от 1.000 до 3.000 руб.
19 октября
понедельник
19:00
Москва Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых)
ЦДЛ — ул. Большая Никитская, д.53
В чтении, помимо авторов, принимают участие артисты Мария Иващенко, Павел Левкин и Эльвина Мухутдинова; музыкальный руководитель проекта и аккомпаниатор — Татьяна Солнышкина.
от 1.000 до 3.000 руб.
berlin

Сергей Балуев // «Город 812», 24 июля 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Во всем виноват Гарри Поттер?

Я прочитал четыре из семи книг Роулинг про «Гарри Поттера». Потом надоело – чем старше становился Поттер, тем мне он казался неинтереснее (но чем дело кончилось, в курсе – кино видел). Не могу сказать, что поттериана перевернула мое сознание. Это потому, что я прочитал ее слишком поздно – слишком взрослым. А на поколение Z Поттер оказал самое серьезное воздействие.

В итоге «поколение Гарри Поттера» оказалось умным, добрым, но трусоватым – ждущим волшебной палочки, которая придаст ему решимость, чтобы победить зло. А что такое волшебная палочка? Это примерно как «санкция сверху»…

Это уже не я говорю, это Даниил Коцюбинский такую мысль высказал – о вредности Гарри Поттера (см. тут). А мысль эта появилась у него в процессе наблюдения за своими студентами разных годов.

Коцюбинский высказывает много мыслей, но именно эта показалась молодежи самой интересной, провокационной и возмутительной. И представители «поколения Поттера» стали наперебой доказывать, что взрослые ничего не понимают в Гарри Поттере. Что, может, у молодежи и имеется ряд недостатков, но уж Гарри Поттер в этом точно не виноват.

Прочитайте тексты, которые мы публикуем ниже, и вы увидите, что даже закончившие университеты и подающие надежды девушки обсуждают Гарри Поттера с такой серьезностью, с которой Дмитрий Быков обсуждает братьев Стругацких, а 150 лет назад обсуждали «Анну Каренину» и «Бесов».

Жалко, что мы не такие молодые.

<...>


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Андрей Рудалёв // «Свободная пресса», 24 июля 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Метод Колобродова

Андрей Рудалёв о новой книге публициста Алексея Колобродова «Об Солженицына».

Collapse )

Колобродовский антипод — Дмитрий Быков, он тоже пишет свою историю литературы. Критик постоянно спорит с ним, заочно дискутирует. Быков, в первую очередь, антипод в силу своей идеологической односторонности и предзаданности, в которую сам себя загнал. Надо сказать, что Алексей Колобородов обходится со своим альтер-эго предельно деликатно и даже несколько снисходительно, отнюдь не бьет по нему из всех своих орудий, а ведь вполне мог бы провести несколько жалящих в своем танце и сделать «об Быкова», но опять же, может быть не тот масштаб.

Collapse )


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №8, август 2020 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Павел КогоутПавел Когоут

1

Сближения бывают не просто странные, а мистические, на грани двойничества: например, два самых популярных драматурга шестидесятых на советской сцене, чех Павел Когоут (которому 20 июля этого года исполнится 92) и москвич Эдвард Радзинский (он на 8 лет младше). Оба прославились изображением послесталинской молодежи, пьесами, которые впервые подняли немыслимые для социалистической фарисейской сцены проблемы любви и смерти; оба были детьми эпохи — и, когда эпоха стала перерождаться, резко с ней порвали; оба перешли с драматургии на прозу — и прозу не простую, а довольно жестокую, садического толка. Когоут написал «Палачку» — самый патологичный европейский роман конца ХХ века; Радзинский — «Прогулки с палачом». Именно этот излом долгой и богатой литературной биографии Павла Когоута меня здесь интересует: написал он в самом деле очень много, значительная часть его сочинений по-русски не выходила, и занимает меня главным образом, как из молодежного драматурга, автора знаменитой, все сцены обошедшей надрывно-мелодраматической пьесы «Такая любовь», получился автор кровавого гротеска, шокировавшего всех без исключения современников. И поскольку до известной степени этот излом повторился в судьбе Радзинского, драматурга куда более талантливого, а прозаика вовсе не столь радикального, — мне представляется очень важным, особенно сегодня, понять: почему надежды вырождаются в такой кошмар? Почему несостоявшиеся реформы оборачиваются террором, а утраченные иллюзии — патологией? Это проблема актуальная и важная в том числе для нашего будущего, а не только для истории литературы обломков социалистической системы.

Когоут совершенно прав, когда говорит, что был преданным сталинистом, потом сторонником оттепели (и одним из ее символов), потом адептом Пражской весны, а потом типичной его жертвой; у него в самом деле чрезвычайно показательная судьба. Он не колебался вместе с линией партии, нет, — он просто, как положено театральному писателю, первым реагировал на перемены в воздухе времени и эти перемены отражал. «Такая любовь» — одна из самых репертуарных пьес всей Восточной Европы — на самом деле далеко не шедевр, она вот именно что чрезвычайно показательна для 1957 года, в ней есть решительно все, что входило тогда в драматургическую моду. Есть любовная история, есть преступная связь, о которой говорят в открытую и даже не особенно стыдясь, есть бесчеловечные мещане, апеллирующие к начальству… Есть суд на сцене, действие в форме суда, — в этом жанре написано несчитанное количество пьес, от нескольких шедевров Дюренматта до драмы Игнатия Дворецкого «Ковалева из провинции». Предполагается не уголовное расследование, а суд совести, — не зря Человек в мантии становится у Когоута в последней реплике Человеком без мантии, а на вопрос главного обвиняемого «Так кто же нас будет судить?!» следует жест в зал и реплика «Они, если смогут». Повествователь в мантии похож на андреевского Некто в сером, и вообще корни оттепельной драматургии с ее прямыми обращениями к залу и наивной публицистичностью — именно в театре Леонида Андреева, в «Жизни человека» и «Царе-голоде». Сюжет у Когоута очень простой — расследуется самоубийство (либо гибель в результате несчастного случая) молодой пражанки Лиды Матисовой. История простая: когда ей было что-то лет 16, она влюбилась в Петра, но потом от него сбежала, решив, что слишком молода. Теперь прошло 5 лет, она собирается замуж, то есть свадьба завтра, жениха зовут Милан, но тут она встретила Петра. В них все взыграло. Она не пришла на свадьбу (именно мать Милана и будет бегать к факультетскому начальству). Но Петр не сказал ей, что женат, причем женат без особенной любви, на женщине старше себя.

Сегодняшний зритель скажет: да что такого? Но для зрителя соцреалистического, воспитанного в пуританских установках, тут сенсация. И тут сразу две проблемы: лицемерие и фарисейство окружающих — и, вот это уже интересней, слабость и некоторая душевная примитивность самих главных героев, которые к такому накалу страстей не готовы. Они не умеют решать, не могут брать на себя ответственность, вообще годы социализма отучили их выбирать даже между блюдами в меню (некоторые сцены происходят в кафе), а тут жизнь, понимаете? И Когоут — возможно, сам того не желая, — попал в нерв, попал на ту тему, о которой говорил Чернышевский в очень умной статье «Русский человек на rendez-vous»: как вы хотите, чтобы человек, в чьей общественной жизни нет ни малейшей свободы и ответственности, демонстрировал эти качества в жизни личной? Следовали отсюда и более глубокие выводы, а именно: если — прежде всего за счет сложной любви — начнут умнеть и усложняться граждане стран соцреализма (назовем их так, ибо речь об их психологии), им станет тесно в соцлагере, они его постепенно разнесут. Положим, в плоском мире, где не приходится выбирать, где выхолощена сама процедура выборов и упразднено понятие ответственности, — до какого-то момента можно существовать, как существует вся нынешняя Россия; но когда плоские люди попадают в объемную, сложную коллизию, когда в их жизни происходит сложная любовь, у них поневоле начинает отрастать какой-то объем; и тогда выясняется, что работник отдела кадров не может решать вопросы любви и брака (в пьесе такая сцена есть), а соцреалистический человек не умеет элементарно защитить свое чувство. Личное, то есть самое интимное, и общественное — парадоксальным образом связаны, и Когоут на эту тему вдруг попал; и странные девушки, подобные его Лиде Матисовой, шагнули на советские экраны, и простые советские парни вроде героев «Заставы Ильича» не знали, что с ними делать. Эти девушки не знали, чего они хотят. И не потому, что они были сложны или избалованы, а потому, что в меню советского кафе, в репертуаре советского кинотеатра, в наборе действий правильного советского героя не было того, что им надо.

Тогда таких сочинений, в том числе драматических, — с острой постановкой моральных вопросов, как это официально называлось, — хватало. Во всех этих сочинениях (будь то драмы Арбузова или Дворецкого, повести Тендрякова) был ровно один изъян: невозможно было ставить моральные проблемы внутри аморальной системы, во всех отношениях кривой. Нельзя заниматься жизнью души там, где душа теоретически отсутствует, нельзя решать религиозные дилеммы в безбожном обществе, не может быть этического конфликта там, где этика подчинена формально интересам класса, а в действительности конъюнктуре (то есть нравственно то, что сегодня предписано, а завтра велено забыть). Об этой глубокой нравственной кривизне, об уродстве самой системы координат и сигнализировало то чувство глубочайшего неблагополучия, с которым оставляла зрителя пьеса Когоута. Вот этот моральный дискомфорт и отсутствие любых возможных ответов и было самым ценным следствием когоутовского театрального прорыва; литературное качество продукта при этом вторично (оно так себе). «Невыносимая легкость бытия» — как назвал Кундера моральный климат шестидесятых в его родной Чехлословакии, — она ведь тем и определяется, что ни одно слово, ни один принцип ничего не весят. Мало на свете тяжестей более невыносимых, чем невыносимая легкость бытия.

И мораль его пьесы была не в том, что из-за духовной слепоты окружающих погибла хорошая девушка (она, может, и случайно погибла). Мораль была в том, что социалистический строй породил двухмерных людей, но стоит им стать трехмерными, как они снесут этот строй к чертовой бабушке. Стоит им начать видеть не два, а хотя бы три цвета, выбирать в кафе не из двух, а хотя бы из трех блюд, — рухнет весь их социализм; иными словами, если у него заведется человеческое лицо — оно постепенно деформирует под себя и все остальные их органы. Многих, кстати, шокировало, что чешский социализм был не только с человеческим лицом, но и с другими человеческими органами, и многие решения принимались именно этими органами, а не мозгом. Мозг, как показал Оруэлл, уговорить гораздо проще.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF