?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
 
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

1-я и 3-я части текста публиковались в журнале «Русская жизнь» — №2(19), 1 февраля 2008 года; 2-я часть из журнала «Дружба народов» — №5, май 2014 года

Юрий ТрифоновЮрий Трифонов

1

Из всей русской прозы семидесятых Трифонов остаётся самым непрочитанным и потому притягательным автором: даже Шукшин и Казаков на его фоне одномерны. Боюсь, не только читателю (в силу причин объективно-цензурных), но и самому себе он многого недоговаривал — был шанс договориться до вещей вовсе уж неприемлемых ни для его круга, ни для собственного душевного здоровья. Трифонову очень нужен был критик, который бы ему объяснил его самого, но в семидесятые критика была гораздо хуже литературы (отчасти потому, что лучшие силы были вытеснены в литературоведение).

Поражает в его прозе прежде всего несоответствие между «матерьялом и стилем», по формуле Шкловского, или, точней, между материалом и уровнем. О таких мелких вещах нельзя писать великую прозу, а у Трифонова она была истинно великой, во всяком случае начиная с «Обмена» (1969). Даже такие мудрецы, как Твардовский, поначалу не поняли замысла, достаточно очевидного для любого вдумчивого читателя: Трифонов сам в «Записках соседа» с некоторым изумлением цитирует совет главного редактора «Нового мира»: «Зачем вам этот кусок про посёлок красных партизан? Какая-то новая тема, она отяжеляет, запутывает. Без неё сильный сатирический рассказ на бытовом материале, а с этим куском — претензии на что-то большее… Вот вы подумайте, не лучше ли убрать».

Слава богу, Трифонов «был убеждён в том, что убирать нельзя». Во всех «Городских повестях» история присутствует напрямую, по контрасту с ней и становится ясна душная ничтожность мира, каким он стал. Трифонов ненавидел, когда его называли мастером «бытовой прозы», резко говорил в интервью, что бытовой бывает сифилис, и городская его проза, несомненно, не о быте, а скорей об отсутствии бытия. На эту формулу он, вероятно, тоже обиделся бы, одна цитата из его интервью прямо отвечает на это предположение:

«Есть люди, обладающие каким-то особым, я бы сказал, сверхъестественным зрением: они видят то, чего нет, гораздо более ясно и отчётливо, чем то, что есть. Мы с вами видим, например, Венеру Милосскую, а они видят отрубленные руки и кое-что, чего Венере не хватает из одежды. Между прочим, критики такого рода есть не только у нас, но и за рубежом. Иные статьи читаешь и изумляешься: вот уж поистине умение видеть то, чего нет!»

Но здесь описан совершенно правильный способ читать трифоновскую прозу, и в его обычной зашифрованной манере ключ указан недвусмысленно. Страшная густота, плотность, точность трифоновского «бытовизма» особенно наглядна на фоне его вечной тоски по живой истории, по осмысленному бытию — и потому в «Обмене» присутствует посёлок красных партизан, и мать героя, старая коммунистка, выступает олицетворением совести. Это ведь она сказала: «Ты уже обменялся». А Ребров из «Долгого прощания» занимается нечаевцем Прыжовым и Клеточниковым, агентом народовольцев в Третьем отделении, и вообще историей народовольчества, о котором Трифонов напишет в 1973 году совсем небытовое «Нетерпение». А в «Старике», романе, получившемся из двух задуманных повестей, тема борьбы за место в дачном кооперативе проходит на фоне Гражданской войны, мнимого мироновского восстания на Дону. А Серёжа из «Другой жизни» занимается той же историей провокаций, историей Охранного отделения (о которой Юрий Давыдов в то же самое время писал «Глухую пору листопада», ставя диагноз не столько той, сколько своей собственной эпохе). История и придаёт коротким трифоновским повестям их знаменитый объем.

Поэтика Трифонова — по преимуществу поэтика умолчаний. Его тоска — тоска по действию. Ужас «Предварительных итогов» — вероятно, самой беспросветной повести цикла — в том, что даже уход героя из семьи не состоялся, даже иллюзия поступка невозможна, всё вернулось на круги своя. Мир уже выродился — в нём не осталось места ни состраданию, ни любви, ни элементарному такту. Весь Трифонов — о внеисторическом существовании; и тут возникает вопрос: он что же, предпочитал коммунаров?

Получается так.

Read more...Collapse )
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

текст впервые публиковался в журнале «Дилетант» — №1, декабрь 2015 года — январь 2016 года

Юрий НагибинЮрий Нагибин

1

Нынешнему читателю проза Нагибина — особенно та, которую он печатал в семидесятые и первой половине восьмидесятых,— наверняка покажется моветонной, дурновкусной, пафосной, местами и неумной, особенно на фоне того, что тоже принадлежало к этой эпохе и выжило: Катаев, Трифонов, Аксёнов, Искандер, Валерий Попов, даже и Георгий Семёнов, пожалуй,— писали лучше. Перечитывая сегодня его рассказы времён так называемой зрелости,— «Пик удачи» или невыносимые биографические сочинения о Тютчеве, Рахманинове, протопопе Аввакуме, или даже «Терпение», о котором речь впереди,— сам я совершенно не понимаю, как всё это могло нравиться и широко обсуждаться — разве что на безрыбье, но толстожурнальное безрыбье было по нынешним временам весьма урожайным. Видимо, дело было в ином: да, проблемы со вкусом у Нагибина были, но их русский читатель особенно склонен прощать — за правду, или за темперамент, или за веяние какой-то другой жизни, какое ощущаешь при чтении. Что, у Грина всё хорошо со вкусом? Да он как раз и работал на сознательной схожести иных своих текстов с журнальной беллетристикой — чтобы подчеркнуть разницу: беллетрист бегает, а Грин вдруг взлетает.

В Нагибине, даже когда он писал напыщенные банальности или описывал тогдашнюю молодёжь, которой не знал вовсе,— ощущалось почти всегда веяние настоящей страсти, принадлежность к настоящей культуре, трагическое — столь редкое на фоне тогдашнего бодрячества — мироощущение, серьёзное отношение к жизни, к женщине, к Родине, к старости. Короче, это была плохая проза настоящего писателя, а это лучше, интереснее, чем старательная, даже и ровная проза человека малоодаренного. Я мог бы назвать имена, но не буду,— что зря обижать мёртвых, а в особенности живых? И поэтому Нагибина читали. И каждая его книга была событием. И фильмы по нему ставили, чаще всего плохие, но запоминавшиеся. И летописцем быта тогдашней интеллигенции с её наивными, невежественными исканиями, вкусом, испорченным советской массовой продукцией разных жанров, и сексуальными фрустрациями, он остался: такие его рассказы, как «Срочно требуются седые волосы», или «Берендеев лес», или «Чужая»,— живут. По крайней мере их читают те, кому вообще интересно что-то, кроме фэнтези.

Он написал чрезвычайно много ерунды и советской халтуры — почти всё, что он печатал до «Павлика» и «Чистых прудов» (соответственно 1960 и 1962 годы), было на уровне дежурного соцреализма. Резко выделялись рассказы о детях (но не для детей — поскольку Нагибин полагал внутренний мир ребёнка трагичным, драматичным, а подростковую жизнь считал полной самых серьёзных испытаний): «Зимний дуб», несколько испорченный сусальностью, «Старая черепаха» (это, кажется, лучшая новелла из ранних), «Комаров», из которого Леонид Носырев сделал поистине гениальный мультфильм. Потом он какое-то время ходил в успешных, много ставящихся, часто ездящих за рубеж советских сценаристах, работал с Калатозовым («Красная палатка») и Куросавой («Дерсу Узала»), а самым известным его произведением стал фильм 1964 года «Председатель», лучшая роль и Ленинская премия Михаила Ульянова. Надеясь повторить успех, режиссёр Алексей Салтыков взялся за фильм «Директор» — на съёмках которого в 1965 году погиб Евгений Урбанский, словно обозначив конец кинематографа оттепели: на его смерть Евтушенко написал хорошие стихи — «Тянулись руки к совершенству, к недостижимому блаженству, хватая пальцами песок». Оттепель надорвалась, пытаясь прорваться из компромиссной советской полуправды и полуразрешённого авангардизма к великому искусству — подозреваю, что удалось это только Тарковскому и Кончаловскому в «Рублёве». «Директора» в конце концов поставили (с Губенко), но это уже было не то.

Тесен мир — тот же Евтушенко, друг Урбанского, был первым мужем Ахмадулиной, которая стала потом женой Нагибина и, вероятно, главной женщиной в его жизни. Она написала плохой, наивный, очаровательный сценарий по нагибинским «Чистым прудам», и сама читала там собственные стихи, очень слабые, а поставил эту картину, такую же наивную, плохую и очаровательную, режиссёр Алексей Сахаров, прославившийся «Коллегами» по Аксёнову. Вторым режиссёром на этой картине был Левон Кочарян, ближайший друг Высоцкого, снявший под художественным руководством Тарковского фильм «Один шанс из тысячи», единственную свою картину. Тесен был тот мир, все друг друга экранизировали, снимали в главных ролях, спали друг с другом. Одной из причин развода Нагибина с Ахмадулиной было то, что на съёмках фильма «Живёт такой парень», где она сыграла молодую журналистку, Шукшин «воспользовался нашей семьёй не только творчески», как деликатно писал Нагибин потом. Оскорбило его не то, что Ахмадулина поддалась на ухаживания Шукшина,— но то, что Шукшин был антисемитом, о чём Нагибин узнал во время общих пьянок.

Тесный был мир, во многом отвратительный, во многом мучительный, но необычайно плодотворный и всё-таки живший серьёзными проблемами, великими замыслами; было что вспомнить. Самое интересное, однако, что о шестидесятых Нагибин не написал почти ничего, и уж точно ничего хорошего: лучшее, что он легально опубликовал,— «Чистые пруды» и «В те юные годы», про конец тридцатых и начало сороковых, да те самые рассказы семидесятых: про предвоенную молодёжь — и интеллигенцию застоя. У него хорошо получалось только про тех, кого корёжило страшное давление; летописцем этого давления он и был. А люди шестидесятых ему неинтересны: им слишком многое можно.

Это уже потом, как в проигрышах иных советских песен музыка вырывается из-под слов, из-под такого же страшного давления вырвались три главные его повести: «Дафнис и Хлоя» — о первом его браке с Машей Асмус, дочерью философа, которую в повести зовут Даша,— «Встань и иди» (о приёмном отце, отправленном в лагерь) и «Моя золотая тёща» (о безумной страсти к тёще, настигшей его во втором браке). И, конечно, «Дневник» — подготовленный к печати ещё при жизни: сдал в издательство, а на другой день умер. В саду, во сне. Всё главное в жизни было закончено.

Read more...Collapse )
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

Андрей СинявскийАндрей Синявский

«Идите все на х…!» — таковы последние слова Андрея Синявского по версии известного диссидента Игоря Голомштока, хорошо его знавшего. Это было бы очень по-синявски. Это даже позволяет домыслить знаменитую предсмертную реплику Петра I: «Отдайте всё…» — как органично здесь смотрелось бы «на х…» без уточнения, кому отдать и зачем! Правда, Марья Васильевна Розанова, знавшая Синявского ещё лучше и не отходившая от его смертного ложа, ни о чем подобном не вспоминает.

Если принять версию Голомштока и учесть, что писательские слова имеют перформативную функцию,— типа «не бывает, но я сказал, и оно бывает»,— тогда всё действительно пошло туда, куда он послал. Можно много спорить о том, почему так вышло, но у нас теперь не то в предмете. В предмете у нас то, что один из крупнейших русских писателей XX века Андрей Синявский, более известный под псевдонимом Абрам Терц, был когда-то героем живейших критических баталий. Каждое его слово вызывало гром проклятий и шёпот одобрений (очень уж неприличным считалось одобрять такого сомнительного писателя, кощунника, сидельца и эмигранта), его проклинали советский официоз и собратья-эмигранты, клеймили Андропов и Солженицын, а за журнал «Синтаксис», который они издавали с женой, вообще могли посадить, и публикация в нём, как и в одноименном издательстве, считалась пропуском в бессмертие. Этот пропуск в своё время получили Лимонов и Сорокин. Синявского ненавидели с такой страстью, с какой мало кого любили. В некотором смысле он, тоже бородатый, был симметричен Солженицыну, они вдвоём поддерживали провисающий, серый небосвод над русской литературой. Именно благодаря им эта литература не накрылась, сохранила страстность и биение мысли. А сейчас уже никто и не помнит, из-за чего происходила одна из самых интересных литературных драк в мировой истории. Чтобы этим заинтересовать, нужно погружать читателя в глубокий и сложный контекст.

Всё же стоит попытаться. Есть у меня такая любимая и не столь уж завиральная идея: коль скоро русская история ходит по кругу, в ней — как в пьесе, играемой в разных декорациях,— повторяются главные, типологические фигуры. Ну, например: один молодой поэт, живописатель сельской жизни с её ужасной нищетой и грязью, получил рукопись молодого автора. Читал всю ночь. Пришёл в восторг. Немедленно издал в своём самом прогрессивном журнале. Автор приобрёл раннюю славу, но с публикатором потом поругался, а ещё позже помирился. Автора больше всего интересуют еврейский и славянский вопросы, одно из самых знаменитых его произведений — документальный роман о тюрьме, где он провёл несколько лет по необоснованному обвинению, а художественные его романы отличаются напряжённым поиском истины и в значительной степени состоят из диалогов главных героев на общекультурные и философские темы. Один из таких диалогов — едва ли не самый известный,— происходит между агностиком Иваном и глубоко верующим Алёшей.

Это я про кого? Про Достоевского и Некрасова — или Солженицына и Твардовского?

Вот то-то. Перечитайте спор Ивана Денисовича с сектантом Алёшкой, параллельность которого известному диалогу о Великом инквизиторе заметил ещё Владимир Лакшин.

У Солженицына, как и у Достоевского, был главный враг. В русской истории вообще есть такая фигура заигравшегося, что ли, человека: он поверил в оттепель — а оттепель, как всегда, оказалась половинчатой, и его цап! В екатерининские времена это Радищев и Новиков, при Александре II — Чернышевский и Михайлов, а в СССР 1965 года — Синявский и Даниэль.

Read more...Collapse )
9th-Aug-2019 03:36 pm - Про Тарантино

Один // "Эхо Москвы" // 9 августа 2019 года



Nikolai Rudensky (09.08.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе» с иронией говорит о революциях:

«Ведь «За вашу и нашу свободу!» — это просто тост».

Но в таком случае «За веру, царя и отечество!» — это тоже не более чем тост. Однако этот лозунг революционным не назовешь.


без комментариев



Nikolai Rudensky (09.08.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«У Достоевского фамилии персонажей часто несут скрытый смысл. Так, Ставрогин — это человек с тавром».


из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: И вновь избирательное цитирование. Сначала сказано: Ставрос — крест.

Nikolai Rudensky: Согласен, цитирование избирательное (как, впрочем, и всякое цитирование), Но от того, что фамилия означает и тавро, и крест, легче не становится.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский вам не становится, понимаю и сочувствую. Но речь там идёт о том, насколько помню, чтоб фамилиях героев Достоевского значимы и семантика, и фонетика.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков За понимание и сочувствие спасибо. И крест, и тавро. И семантика, и фонетика. Постараюсь усвоить.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский кстати, там речь идёт о фамилии Свидригайлова: семантически она неясна, толкований много, но слышим мы содрогание, ничего не поделаешь.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ага. Дуня торопит миг последнего Свидригайлова. Это тонко.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский Дуня не торопит ничего подобного.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Ну вот, только я попробовал порассуждать в вашем стиле — и сразу неудача!

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский просто вам не спится, и вы не знаете, к чему прикопаться.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков А вы, значит, спите, как и подобает порядочному человеку!🙂

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский нет, какой там сон. Я в Одессе, в гостях, это ещё часа на три.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков «Понимаю и сочувствую».



Sergey Tokarev: Задумался о фамилии Свидригайлов.

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков считает, что она связана со словом «содрогание».

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский опять мимо. Она связана с фамилией литовского князя, но вызывает ассоциации с «содроганием». У вас не вызывает?

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Нет. Не умудрил господь.



ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
радио-эфир выходит в записи, поэтому видео нет



Дмитрий Быков в программе ОДИН (выпуск 215-й)

звук (.mp3) + оригинальные записи (.m4a)

все выпуски программы ОДИН на ОДНОЙ СТРАНИЧКЕ

запись мини-лекции «Теодор Драйзер» отдельным файлом | все прочие лекции здесь

весь ОДИН в хорошем качестве
Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова


когда
во сколько
город что
где
цена
Дмитрий Быков: «Открытый урок»
курс для подростков по литературе (13+)

за 5 лекций — до 15-го августа 7.800 руб., с 16-го августа 9.750 руб.;
26 августа
понедельник
18:30
Москва «Евгений Онегин» Александра Пушкина

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.100 руб.
27 августа
вторник
18:30
Москва «Мёртвые души» Николая Гоголя

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.100 руб.
28 августа
среда
18:30
Москва «Война и мир» Льва Толстого

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.100 руб.
29 августа
четверг
18:30
Москва «Преступление и наказание» Фёдора Достоевского

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.100 руб.
30 августа
пятница
18:30
Москва «Анна Каренина» Льва Толстого

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
2.100 руб.
29 августа
четверг
16:30
Москва «Паддингтон и все-все-все» (лекция для детей 11+)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
1.500 руб.
31 августа
суббота
12:00
Москва «Алиса в стране взрослых и детей» (лекция для детей 10+ и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 21-го августа 1.500 руб.; с 22-го августа 1.750 руб.
3 сентября
вторник
19:30
Москва «Правила сна» (18+)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 23 августа 1.950 руб., с 24 августа 2.350 руб.
5 сентября
четверг
19:00
Москва Дмитрий Быков: вечер стихов

Московский театр «Школа Современной Пьесы», сцена «Эрмитаж» — ул. Неглинная, д.29, стр.1 (вход в зал «Эрмитаж» со стороны Петровского бульвара)
от 800 руб. до 3.500 руб.
8 сентября
воскресенье
14:00
Москва «Про Гарри Поттера»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 28-го августа 1.500 руб., с 29-го августа 1.750 руб.
9 сентября
понедельник
19:30
Москва «Крейцерова соната: антисексус 1888»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 29-го августа 1.950 руб., с 30-го августа 2.350 руб.
10 сентября
вторник
19:30
Москва «Если бы Шукшин не умер...»

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 30 августа 1.950 руб., с 31 августа 2.350 руб.
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Алиса в стране взрослых и детей» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 4 сентября 1.500 руб., с 5 сентября 1.750 руб.
dmitry-bykov.eu
17 сентября
вторник
19:00
Hamburg Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Rudolf Steiner Haus — Mittelweg 11-12, 20148 Hamburg
35€
19 сентября
четверг
19:30
Praha Дмитрий Быков: Творческий вечер

Kino Dlabačov — Bělohorská 24, 169 01 Praha
750–1.150 Kč
20 сентября
пятница
18:00
Berlin Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Blackmore's — Berlins Musikzimmer — Warmbrunner Str. 52, 14193 Berlin
35€
21 сентября
суббота
16:00
Berlin «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Blackmore's — Berlins Musikzimmer — Warmbrunner Str. 52, 14193 Berlin
??€
22 сентября
воскресенье
19:30
Essen Творческий вечер

BürgerTreff Ruhrhalbinsel e.V. — Nockwinkel 64, 45277 Essen
35€
25 сентября
среда
19:30
München Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Gasteig, Black Box — Rosenheimer Str.5, 81667 München
32€
26 сентября
четверг
17:30
München «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Einstein Kultur — Einsteinstr. 42, 81675 München
16 & 27€
28 сентября
суббота
18:00
Stuttgart Творческий вечер

Bürgerhaus Rot — Auricher Straße 34, 70437 Stuttgart
35€
30 сентября
понедельник
19:30
Zürich Дмитрий Быков: Творческий вечер

Volkshaus Zürich, Weisser Saal — Stauffacherstrasse 60, 8004 Zürich
35-55 CHF
2 октября
среда
19:00
Wien Дмитрий Быков (лекция): «Роман «Мастер и Маргарита» — русский Фауст»

Altes Rathaus, Festsaal, 2.Stock — Wipplingerstraße 8, 1010 Wien
29-49€
3 октября
четверг, 19:00
London Дмитрий Быков: «На самом деле мне нравилась только ты» (главные стихи)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
4 октября
пятница, 19:30
London Людмила Улицкая и Дмитрий Быков «О теле души» (public talk)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
10 октября
четверг, 19:00
Москва Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых (14+))
Концертный зал Правительства Москвы — ул. Новый Арбат, д.36/9
от 800 руб. до 3.500 руб.
14 октября
понедельник, 19:30
Москва Юлий Ким + Дмитрий Быков «В октябре багрянолистом» (концерт с разговорами)
лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 3 октября 2.300 руб., с 4 октября 2.500 руб.
18 октября
пятница, 19:00
Москва «Литература про меня»: Инна Чурикова + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул. Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
22 октября
вторник, 20:30
Kraków 11. Festiwal Conrada: Spotkanie z Dmitrijem Bykowem
Pałac Czeczotka — Świętej Anny 2
??
23 ноября
воскресенье, ??:??
Екатеринбург фестиваль «Слова и музыка свободы – СМС»
Ельцин-Центр — ул. Бориса Ельцина, д.3
от 1.000 руб. до 2.500 руб.
7 декабря
суббота, 19:00
Москва «Тайна Ларисы Огудаловой. Первая героиня Серебряного века»
киноклуб-музей «Эльдар» — Ленинский пр., д.105
от 500 руб. до 1.500 руб.
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

текст впервые публиковался в журнале «Дилетант» — №11, ноябрь 2013 года

Виктор НекрасовВиктор Некрасов

1

Рильке говорил, что слава — сумма всех ошибок и непониманий, накопившихся за годы вашей работы; это, пожалуй, самая точная формула. Виктор Некрасов в общественном сознании столь радикально отличается от Некрасова подлинного, глубокого, сложного и умного,— что пора уже наконец отодрать эту маску от его портрета. При имени его среднестатистический читатель должен, видимо, представлять себе обаятельного алкоголика, который написал первую окопную правду о войне, потом добивался, чтобы в Бабьем Яре поставили памятник, потом вынужденно эмигрировал, невинно хулиганил в Париже и умер, так и не создав больше ничего великого. Из всех женщин любил маму, вообще же в любви был неудачлив и не искал её, большую часть жизни проводил в застольях, диссидентском трёпе и сочинении довольно банальных эссе для зачитывания на «Свободе». Ну, положим, хорошо рисовал, будучи по образованию архитектором. Этот по-своему привлекательный, но больно уж непритязательный облик тиражируется почти во всех текстах о Некрасове — даже в обширных недавно изданных воспоминаниях Виктора Кондырева «Кроме шила и гвоздя»: Кондырев Некрасова очень любил, вправе был считать себя его сыном, и пишет он хорошо, а всё-таки со страниц некрасовской прозы встаёт совершенно другой человек.

Прозе Некрасова присуще такое редчайшее в русской литературе качество, как изящество: суховатая точность, лаконизм, полное отсутствие автоинтерпретаций — все права отданы читателю, пусть сам разбирается,— предельная острота коллизий, строго индивидуализированная речь героев и, что особенно ценно, автора. Некрасов-повествователь в «Сталинграде» — как сам он называл свой роман — радикально отличается от автора «Киры Георгиевны» и тем более от Зеваки, чьи «Записки» вызвали в России такую бучу. Собственно, хрущёвского гнева он успел удостоиться ещё за путевые очерки «По обе стороны океана», ну а уж когда до СССР добрались печатавшиеся в «Континенте» франко-испанско-итальянские впечатления, Некрасова упрекали в непатриотичном упоении комфортом даже свои. Эмигранту полагается страдать, а Некрасову очень нравился Париж, его восхищали путешествия без границ и друзья, которых можно было не подозревать в стукачестве.

Что же, он действительно не страдал? Страдал, разумеется. Но притворялся артистически. Некрасов — театральный художник и актёр-любитель — сам привык менять маски, и мифология, наросшая вокруг его образа,— во многом плод собственных его усилий: не потому, что он прятался, а потому, что в силу природного артистизма считал скучным всю жизнь вещать от одного и того же лица. Он очень западный художник — в том смысле, что литературной технике, как сам признавался, учился у Дюма и Ремарка; но это как раз очень по-русски — потому что главное русское ноу-хау как раз в том и заключается, чтобы взять объективно лучшую, совершенную западную технику и насытить её куда более эпохальным, масштабным, традиционно русским содержанием. Так Толстой поступил с романной формой Гюго, Достоевский — с Диккенсом, Пушкин — с Шекспиром (в «Годунове»). А Некрасов — с прозой «потерянного поколения», и прежде всего с Ремарком, а отчасти и с Хемингуэем времён «Колокола».

2

«В окопах Сталинграда» — где повествователя зовут Юрий Керженцев, и автору он далеко не тождествен,— первая книга в жанре, который Некрасов открыл: ему вообще повезло в том смысле, что сориентироваться и ответить на вызовы времени он успевал раньше многих. И если Эренбург, открыв жанры советского плутовского романа или военного многофабульного эпоса, создавал не лучшие их образцы и заслонялся новыми именами, то Некрасов в любом жанре оставлял заметную веху, порождал десятки эпигонов. «Сталинград» положил начало не то чтобы окопной правде,— до неё оставалось десять лет,— но скорее новой концепции войны. Сталин дал книге премию своего имени — хоть и второй степени — по личной инициативе, а не по фалеевскому представлению: видимо, его эта концепция устраивала.

Read more...Collapse )


далее...Collapse )


Дмитрий Быков: поэтический вечер
// Одесса, Зелёный Театр, 7 августа 2019 года



Терминал 42 («Facebook», 08.08.2019):

В Одессе много разнообразных мест, но мы-то знаем, что позагорать — это на море, посмотреть фильм — на ОМКФ, а поработать — в Терминал 42!

Сегодня у нас особенная рабочая атмосфера, ведь к нам пришел поработать писатель и литературный критик — Дмитрий Львович Быков. Работаем и вдохновляемся вместе!

былое...Collapse )



ДАЛЕЕ

Дмитрий Быков: творческий вечер
// Одесса, Зелёный Театр, 7 августа 2019 года



«Розыгрыш в картинках». Что думают лидеры литературы о проекте детской Конституции в стихах

Стихи о Конституции представят школьникам факультативно. Люди культуры восприняли новость неоднозначно. Первый литературный критик Дмитрий Быков, например, заявил, что основной закон — не женщина.

Специальное детское издание «Конституция России в стихах и картинках для граждан великой страны» планируют выпустить в августе. Как писала «Фонтанка», книга рассчитана на школьников от 8 до 14 лет. Так преподавать основы главного закона планируют в качестве факультатива по обществознанию.

Прежде чем 47news напомнит рифмы, журналист даёт почувствовать, как творчество оценил известный соавтор проекта «Гражданин Поэт» Дмитрий Быков.

— Что думаете о детской Конституции?

— Это очень плохие стихи, с бедными рифмами, без метафор, других художественных и игровых приёмов, которые нужны детям. Но они выполняют свою задачу, то есть представляют позицию власти. Как есть, по-пропагандистски. Авторам, мне кажется, лучше спрятать лицо.

— Может быть, у вас появились какие-то альтернативные строки после чтения?

— Вы знаете, я пишу в основном лирику. А Конституция у меня лирических эмоций не вызывает. Я знаю, что Конституция — не женщина, а «Слава КПСС» — вообще не человек. Так что нежных чувств у меня по отношению к Конституции нет, есть только требование её исполнять.

— Издание рассчитано на школьников младшего и среднего возраста. Как бы вы на уроках обществознания преподносили такой материал?

— Подошёл бы с исторической точки зрения, зачем же это подавать в стихотворной форме. Разговор должен вестись на большом историческом материале, с историей вопроса, с цитированием четырёх советских Конституций, с анализом Конституции сталинской 1936 года, с анализом тех перемен, которые появились в Конституции 1993 года. С учётом этого, причём же здесь стихи. Хотя я никогда не преподавал детям младшего школьного возраста, не думаю, что их надо знакомить с Конституцией страны. А вот обучение детей 12-13 лет, мне кажется, должно базироваться на историческом подходе.


Read more...Collapse )

текст: Андрей Карлов




Дмитрий Львович Быков‎ > андрей колесников:

Дорогой любимый Андрюха! Вот и днюха, товарищ К. Обнимаю тебя за брюхо из одесского далека. От всего от нашего цеха, словно слитого в решето, только ты остался да «Эхо», хоть и «Эхо» уже не то. Плюс ещё отдельные блоги да буквально капли «Дождя». Поздравляю, кланяюсь в ноги, будь здоров, береги вождя.

комментарий:

андрей колесников: Мощь какая!!



ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

текст частично переработан; впервые опубликован в журнале «Дилетант» — №3, март 2014 года

Владимир МаксимовВладимир Максимов

1

Владимир Максимов был одним из самых влиятельных советских писателей семидесятых и восьмидесятых годов. Влиял он не столько на советскую, сколько на мировую ситуацию, поскольку был основателем и главным редактором самого представительного толстого журнала, выходившего в Париже, но по-русски. Напечататься у Максимова считали за честь все — даже те, кто смертельно боялся публиковаться за границей. Два безусловных лидера эмигрантской литературы — нобелиаты Солженицын и Бродский — хоть и терпеть друг друга не могли, но объединялись на платформе «Континента» и если уж хотели выступить в русской периодике, то выступали там. Конечно, были и те, кто в «Континенте» принципиально не сотрудничал. Эмиграция не может не рваться на части в постоянных склоках, поскольку она, по словам Марьи Васильевны Розановой, «капля крови нации, взятая на анализ». В родном организме эти склоки как-то сглаживаются за счёт масштабов, да и быт русский отнимает столько сил, что на теоретические споры почти не остаётся резервов; в эмиграции не надо стоять в очередях, больших денег нет, но и с голоду не помрёшь, и почти всё время занято непрерывным выяснением отношений. Как и в России, соотношение «традиционалисты — новаторы» (или «консерваторы — либералы») там примерно 5:1, и против линкора «Континента» отважно действовал катер «Синтаксиса».

В изложении Анатолия Гладилина (в ироническом романе «Меня убил скотина Пелл») против журнала «Вселенная» воюет журнал «Запятая». Публикации маленького «Синтаксиса» бывали иной раз и более резонансны, потому что критика Солженицына интересней, чем его апологетика; но в смысле престижности, серьёзности и представительности Максимов с командой был вне конкуренции. Журнал был его жизнью, и когда он начал выходить в России — половина его очарования утратилась, и смысл максимовской деятельности сделался неясен. Вообще происходящее здесь ужасно расстраивало Максимова, как и Синявского. Они на этом даже помирились в 1993 году. Вскоре Максимов умер, а Синявский ненадолго его пережил. На этом эмигрантская литература закончилась, да и в России стало неинтересно. Но пока тут был Брежнев, Максимов там был Главный Русский Редактор.

2

Сложнее с его писательским статусом, потому что найдите мне сегодня хоть одного человека, который читает Максимова. Даже не для души, а, например, для диссертации. Вот был никому не нужный, абсолютно маргинальный писатель Горенштейн, невыносимый в общении, несправедливый в полемике, трудный в чтении, а уж в интерпретации — требующий действительно серьёзных знаний. И ничего, читают Горенштейна, даже издают после краткого периода посмертного забвения, и «Искупление» уже экранизировано, а «Место» и «Псалом» теперь классика. И вот «Бердичев» пошёл в Маяковке. А в семидесятые-восьмидесятые Горенштейна и рядом бы никто не поставил с Максимовым, и не печатался он в «Континенте», и всерьёз его принимали единицы. А Максимов был одним из самых читаемых в самиздате прозаиков, и роман его «Семь дней творения» считался одной из вершин русской прозы, и «Карантин» давали на одну ночь, и публицистика его, и автобиографическая проза были обязательны к прочтению. Что-то случилось, после чего его проза — даже поздний роман «Заглянуть в бездну», вышедший уже в перестроечном «Знамени»,— совершенно ушла из читательского рациона.

В чём тут дело, почему один из авторов, считавшихся ключевым для русской литературы, канул в такое прочное забвение? Может, причина в том, что поздний Максимов разочаровал своего тогдашнего читателя, главным образом диссидента или по крайней мере либерала,— потому что печатался в «Правде», выступил против Ельцина, раскритиковал российский капитализм? Да ведь его все раскритиковали, и тот же Синявский, не говоря уже о Солженицыне. Может, Максимов слишком масштабен и серьёзен для нас, нынешних? Так ведь Горенштейн ещё более серьёзен, и Максимов уж никак не серьёзней «Улисса», которого хотя бы по программе читают по крайней мере студенты-филологи. Проблема в чём-то ином — в этом я убедился, решившись перечитать его прозу. Грубо говоря, эта проза плохо написана.

Read more...Collapse )



Школьников приобщат к Основному закону в стихах

Как писатели оценили отрывки из «детской» Конституции.

Для детей выпустят Конституцию в стихах и картинках. Предполагается, что книгу будут изучать школьники от 8 до 14 лет на факультативных занятиях. В ней в стихотворной форме пересказываются ключевые пункты Основного закона. Составителями выступили эксперты Совета федерации, Ассоциации юристов, фонда «Стратегия будущего» и Института развития местных сообществ. Они уверены, что издание поможет школьникам лучше понять Конституцию.

В Telegram-каналах пишут, что инициатива принадлежит спикеру Госдумы Вячеславу Володину. Газета «Известия» опубликовала отрывки из детской Конституции. Строчки объясняют основы несения военной службы, уплаты налогов и права на сохранение родного языка:

«Когда в твоей защите будет
Нуждаться Родина твоя,
Рука агрессора нависнет,
Сгустятся в небе облака,
Ты на ее защиту встанешь,
И в руку ты ружье возмешь
И будешь защищать Россию,
А может, за нее падешь».

«И как в партнерских отношеньях
От вас обязанностей ждут:
Платить налоги регулярно,
Ведь гражданами нас зовут».

«И кто законы нарушает,
Наказан будет тот всегда,
А кто закона вдруг не знает,
Ответит все равно сполна».

«Теперь война на Украине,
Где русских тоже много есть,
А им язык их запретили
И разожгли войну и месть».

«Ъ FM» попросил известных российских писателей оценить стихи из «детской» Конституции:

Григорий Остер:

— Взрослые дяди и тети предсказывают восьмилетним детям, как рука агрессора нависнет, и в руку они возьмут ружье и будут защищать Россию, а может, за нее падут. Начинать изучение Конституции с того, что каждый наш малыш должен быть готов отдать свою маленькую жизнь за великое и могучее государство, это хуже педофилии. Ведь государство и нужно человеку только для того, чтобы защищать и охранять его права. Гражданам младшего возраста надо еще в детском саду объяснять: никакие, даже самые заманчивые идеи и цели не могут оправдать нарушение государством прав и свобод граждан.

Дмитрий Быков:

— Дети и так изучают Конституцию в школе. Какие-то люди, которые совершенно не умеет писать стихи и, вероятно, никогда этим не занимались, с каким-то откровенно издевательским и абсурдистским подходом к делу изложили основные законы и это решили продемонстрировать как образец пропаганды. Ребёнка невозможно заставить. Дети не будут это читать, они по первой строчке поймут, что это ерунда, и отнесутся к этому примерно так же, как мы в своё время относились к плакату в нашей школьной столовой: «Хлеб к обеду в меру бери, хлеб драгоценный, им дорожи».

Захар Прилепин:

— Идея мне симпатична, а исполнение безобразно. Почему бы детям не знать Конституцию? Просто вопрос в том, что срифмовано плохо. Я бы оштрафовал того человека, который этим занимается. Я сам за любую государственную милитаристскую и прочую пропаганду, ничего в этом дурного не нахожу. Не в порядке прославление сталинизма, но любые детские военные вещи, которые делались тогда, исполнены на сверхневозможном уровне, мы до сих пор это поем и плачем. А то, что сегодня у нас делается, это все ужасно, просто чудовищно. Планка качества понижена просто безобразным образом.

Предполагается, что Конституция для детей будет издана в августе. Так, например, власти Ивановской области сообщили СМИ, что будут использовать пособие.
Дмитрий Быков


Екатерина Белоусова
https://www.facebook.com/ekaterina.tupova

Сергей Вересков
https://www.facebook.com/sergey.vereskov

Александра Сорокина
https://www.facebook.com/nuclearlex

Мария Анфилофьева
https://www.facebook.com/maria.anfilofeva

Дарья Новакова
https://www.facebook.com/profile.php?id=100004864121015


Юлия Селиванова («Facebook», 07.08.2019):

Выкладываю потихоньку наши новинки к ярмарке ММКВЯ ;)

«Финал. В начале будет тьма».

В книгу вошли два коллективных романа. «Финал» — роман о футболе под кураторством Дмитрия Быкова; «Вначале будет тьма» (куратор М. Веллер) — социально-фантастический роман о будущем. Цель литературного состязания, получившего название «Битва романов», — создать роман-бестселлер и доказать, что жанр романа живее всех живых.

Концепцию «Битвы романов» придумали и реализовали литературные мастерские Creative Writing Shool и издательство «Эксмо».

Книга-перевертыш.

У нее две первых обложки.

736 полос, финская бумага, печать по метализированной пленке.

Все как в лучших домах ;)

Приходите 4 сентября в среду в 17:00 на наш стенд в павильоне 75 на ВДНХ.

Там будут Дмитрий Быков, Михаил Веллер и куча народу.

(как я люблю говорить, красный цвет на обложке - цвет моей крови, пролитой на этом проекте;)))))

пс
Дорогие товарищи авторы! тэгните себя и пошарьте, плиз, у себя на страничках. И к ярмарке тоже. Спасибо!!!


Дмитрий Быков


Игорь Журуков
https://www.facebook.com/igor.zhurukov

Дэниэл Кахелин
https://www.facebook.com/savedankahelin/

Татьяна Ларюшина
???

Аркадий Тесленко
https://www.facebook.com/arcady.teslenko

Иван Чекалов
https://www.facebook.com/profile.php?id=100007873171845

Дмитрий Шишканов
https://www.facebook.com/Dmitry.Shishkanov


из комментариев:

Сергей Градусов: ужас.

Дмитрий Львович Быков: Сергей Градусов кошмар

Сергей Градусов: Дмитрий Львович Быков хорошо, я готов принять на веру. Хороши эти романы, скажите сами?

Дмитрий Львович Быков: Сергей Градусов гречневая каша сама себя хвалит, говорит сметливый русский мужичок. Но почитать их я бы вам посоветовал.

Сергей Градусов: Дмитрий Львович Быков как будто я других не читал. Впрочем... разве что чудо...

Дмитрий Львович Быков: Сергей Градусов меня вы вряд ли читали. Разве что чудо.

Сергей Градусов: Дмитрий Львович Быков читал, кой-что и перечитывал. «Остромов» шедевр. О Пастернаке — шедевр! но выковыривать вас из каши... боже избавь.

Дмитрий Львович Быков: Сергей Градусов спасибо. Там моего — только скелет, но ребята очень одарённые, trust me.



Руслан Омаров: Роман-бестселлер это как? 1.000 экземпляров :)

Дмитрий Львович Быков: Руслан Омаров будет побольше

Руслан Омаров: Дмитрий Львович Быков 1.200? 🤔

Дмитрий Львович Быков: Руслан Омаров Руслан, а можно встречный вопрос? Лично у вас какие тиражи?

Руслан Омаров: Дмитрий Львович Быков у меня никакие, я же не писатель :)

Руслан Омаров: Я из академического интереса спрашиваю.

Дмитрий Львович Быков: Руслан Омаров тогда, честно говоря, непонятно, чем вас так задевает успех дебютантов.

Руслан Омаров: Дмитрий Львович Быков с чего вы взяли, что меня задевает успех дебютантов? Я искренне рад за них. Мне интересно, что подразумевается под термином «бестселлер» с точки зрения тиража? Сколько экземпляров должен продать автор, чтобы его книга считалась бестселлером?

Дмитрий Львович Быков: Руслан Омаров он ещё не начал продавать. Эта книга — презентация двух романов. Какой из них станет бестселлером — покажет время.

Руслан Омаров: Дмитрий Львович Быков я понимаю, что время покажет. Мне интересна шкала, внутри которой эти две книги будут соревноваться за звание «бестселлера». Порядок величин, другими словами.

Дмитрий Львович Быков: Это величина непостоянная, ибо бумажные тиражи падают. Но думаю, сто тысяч — хороша цифра.

Руслан Омаров: Дмитрий Львович Быков книги еще продаются такими тиражами? 😮

Дмитрий Львович Быков: Руслан Омаров грешно себя хвалить, но суммарный тираж моих наиболее удачных книг именно таков. «Пастернак», «Квартал», «Июнь».

Руслан Омаров: Дмитрий Львович Быков снимаю шляпу и прячу в нее свой сарказм! 😂👍 А вы случайно не тот Быков, который «Эвакуатор»?

Дмитрий Львович Быков: Руслан Омаров именно. Тоже неплохие тиражи, кстати.



Alexey Evseev: Дмитрий Быков в программе ОДИН от 21 июня 2019 года:

Вечный вопрос, неоднократно повторяющийся: как я отношусь к обсценной лексике в литературе? Понимаете, вот сейчас мы как раз решаем довольно сложную проблему: интенсивно редактируется этот наш коллективный роман. Поскольку там речь идет о спорте, то в напряженные моменты там мата действительно много, и вот мне приходится решать вопрос, как следует с этим поступить? Или они это будут это продавать в целлофане, или будут каким-то образом, значит, заменять. Я за то, чтобы заменить какими-то мило звучащими, похожими, заменяющими словами. Ну как Житинский в качестве идеальной эвфемизма предлагал «пупок» и производные от него, типа «опупеть». Есть такие варианты, подумаем. Это отдельное творческое задание. Я считаю, что мат, даже когда он экспрессивен, прекрасен и красочен, все-таки легко заменим.

Юлия Селиванова: Alexey Evseev он уже в типографии, бог с вами, его уже и отредактировали вёрстку подписали:) у Кати Белоусовой вашего куратора спросите, пожалуйста

Юлия Селиванова: Alexey Evseev в программе не все мероприятия по фамилиями авторов🤦♀️

Darya Novakova: Юлия Селиванова среди авторов такого нет) так что это кто- то другой волнуется)))

Dmitry Shishkanov: За «Финал» могу со всей ответственностью сказать, что в нем нет ни одного матерного слова.

Юлия Селиванова: Дарья Новакова там выше странный камент от некоего Евсеева, про то, что редактируется роман...

Alexey Evseev: Юлия Селиванова что в моём комменте странного? Дмитрий Львович сказал, что в ФИНАЛЕ есть мат и его, скорее всего, будут цензурировать. Я подумал, что наклейка 18+ говорит о том, что цензуре текст не подвергся.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 31 мая 2019 года:

«Не встречаете ли вы с этим романом цензурных сложностей?»

Встречаю. Если буду встречать их много, то мы его все равно издадим, найдем как. Я сегодня в Питере провел переговоры с «Геликоном», и они согласны это издать.


Дмитрий Львович Быков: Alexey Evseev Лёша, это были сложности самоцензуры.

Dmitry Shishkanov: В изначальном тексте романа нечасто, но встречались слова, которые, скажем так, юридически считаются в РФ матерными; вот они были либо, ептыть, перефразированы, либо затроеточены. Больше никакой цензуры к тексту не применялось, в т. ч. и «само». Б... буду!

Alexey Evseev: Dmitry Shishkanov ...т.е. наклейку СОДЕРЖИТ НЕЦЕНЗУРНУЮ БРАНЬ! книга получила исключительно благодаря команде М.И.Веллера?

Dmitry Shishkanov: Alexey Evseev Ну ОТКУДА ЖЕ МНЕ ЗНАТЬ? Я с самого начала указал, что говорю только за «Финал».

Дмитрий Львович Быков: Лёша, вы, если прочтёте, сами увидите там, где я побаивался.


Maya Kucherskaya (Facebook, 08.08.2019):

Роман-баттл, собственно два коллективных романа вот-вот выходят в свет. Это ещё один замечательный проект, придуманный Екатерина Белоусова (Ekaterina Tupova) и реализованный Дмитрием Быковым, Михаилом Веллером и двумя набранными ими командами молодых авторов. И, конечно, издательством «Эксмо» и Юлия Селиванова. Среди авторов и выпускница нашей магистратуры Alexandra Sorokina, и выпускники CWS. Книга-перевёртыш, прочитали один роман, перевернули — прочитали другой, оба остросюжетных, но совсем при том разных. Сравнили, выбрали лучший. Или выбрать не смогли. Про свой выбор ещё напишу.

Такого не случалось, кажется, со времён «Больших пожаров». Это коллективный роман 1927 года, эпохи, когда литературные выдумки, хулиганства и игры доживали последние деньки. Ну, вот, 90 лет спустя.
È giugno il più crudele dei mesi

L’Operazione Barbarossa nel romanzo di Dmitrij Bykov.

Giugno è il mese che apre l’estate e addolcisce il clima, anche alle fredde latitudini in cui scorrono la Neva e il Volga. Ma proprio il giorno dopo il solstizio, il 22 giugno 1941, Hitler fece scoccare l’Operazione Barbarossa, stracciando l’accordo del 1939 (noto come Patto Ribbentrop-Molotov) e attaccando l’Unione Sovietica con un blitz a sorpresa che avrebbe sprofondato il mondo nel gelo degli ultimi quattro durissimi anni del secondo conflitto mondiale. L’aggressione, dopo l’avanzata fino alle porte di Mosca, che però non cadde, nel 1942 portò il Führer ad assaporare la vittoria a Stalingrado, salvo poi vedersi respingere dalla resistenza nemica e perdere un’intera armata accerchiata dai sovietici. Il dittatore nazista sarebbe così finito emulo, due secoli più tardi, del fallimento di Napoleone. «Abbiamo più spazio di quanto un nemico ne possa attraversare. L’abbiamo verificato più volte. Siamo invincibili», certifica con una punta d’orgoglio Gorelov dalle pagine centrali del romanzo di Dmitrij Bykov Giugno, che Brioschi Editore ha appena mandato in libreria nell’inappuntabile traduzione di Elisabetta Spediacci.

Gorelov è il misterioso superiore del giornalista Boris Gordon, protagonista del secondo dei tre capitoli in cui è diviso il libro del cinquantunenne scrittore, poeta, professore e giornalista, voce critica della Russia di Putin. E il secondo capitolo è senza dubbio la parte più politica del romanzo, quella in cui con più forza emerge la denuncia dell’inutilità e della brutalità della guerra, non soltanto quella guerreggiata, ma quella preparata attraverso gli strumenti, validi in ogni dittatura, della propaganda e del terrore.

Proprio sulla «versione» staliniana del terrore Bykov scrive le pagine più forti, ricreando magistralmente quel clima fatto di sospetti reciproci, delazioni, denunce e conseguenti arresti e deportazioni che alimentò gli anni Trenta in Urss e che rese impossibile la vita all’intera popolazione, lacerata fin nelle sue relazioni più intime dalla caccia al potenziale «nemico del popolo» annidato anche tra i propri stessi congiunti. Un ingranaggio terribile che ha scaraventato milioni di persone nei campi del Gulag e che, nella finzione narrativa, tocca nel vivo la vita del giornalista Borja (così si fa chiamare Gordon), il quale, al climax della tragedia che l’ha colpito, giunge a svestire una dopo l’altra le cinque maschere che aveva pirandellianamente indossato per sopravvivere — lui operatore dell’informazione — a quel clima nefasto.

La presa di coscienza si manifesta nel coraggio a dire senza più infingimenti il suo pensiero circa l’abbraccio mortale che aveva unito Germania e Urss in un patto di reciproco interesse. «Fu così che il Sesto (Borja, ndr) si svegliò e andò a occupare per intero lo spazio a sua disposizione; prese imperiosamente il controllo della vita di Borja (…). Aveva sempre odiato la pulizia tedesca e la sporcizia russa; era sempre stato conscio della loro natura identica (…). Ivan e Sigfrido erano stretti in un abbraccio di acciaio. Trionfava l’idillio».

Poco importa, dunque, che quell’idillio si sia tosto spezzato; quel che conta è che alla sua base c’era la medesima natura con i suoi meccanismi perversi, nei quali finisce invischiato anche Miša, lo studente di letteratura attorno alle cui vicende, in primis sentimentali, ruota la prima avvincente parte del romanzo. Anch’egli, infatti, subisce una denuncia per alcune innocue avance portate a una compagna e finisce davanti all’Assemblea dell’Istituto, che lo espelle. Le dinamiche del controllo, anche quello sui costumi, tipiche del bolscevismo sono operative fin dal mondo della scuola ed è su queste, ben oltre le (dis)avventure in cui incappa Miša, che affonda la penna acuminata di Bykov.

Meno felice l’ultima, più breve, sezione del romanzo, dove al di là del brillante humour con cui l’autore racconta le scombiccherate fantasie di un altro studente, convinto di poter piegare il mondo al proprio volere attraverso il linguaggio, al lettore rimane poco. Ma in tutto il resto ce n’è d’avanzo per non farsi sfuggire il libro.
Дмитрий Быков


#саундчєчєчєк // Одесса, Зелёный Театр, 7 августа 2019 года
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 26-го июля 2019 года:

<...> Думайте сами. И если кто-то хотел от меня получать или ответ, пойду ли я на митинг, или совет, идти ли вам на митинг, – едва ли я для кого-то являюсь духовным авторитетом, скорее, являюсь таким гидом в книжном море, но я вам могу сказать одно: решайте сообразно настроению. Вы ведь это делаете не для кого-то, а для себя. Один известный правозащитник, имени которого я пока не называю, у меня с ним выйдет интервью в ближайшее время, я спросил его: «Кого он считает самым результативным правозащитником?» Он сказал, что слово «результативность» применительно к правозащите не вполне корректно. Можно говорить о масштабе пути, который человек проделал. В этом смысле самый интересный путь у Сахарова. Можно говорить о масштабе жертвы, которую человек принес, и в этом смысле ему представляется самым интересным Политковская. И самой трагической фигурой. А говорить о результативности… <...>


рубрика «Персона»

Оюб Титиев: Пока будет Путин — будет Кадыров

Глава чеченского «Мемориала» Оюб Титиев, лауреат премии Вацлава Гавела, по профессии учитель физкультуры и тренер, живёт сейчас в Москве и вряд ли сможет в ближайшее время вернуться в Чечню.

В конце июня он вышел на свободу — не оправданный по ст. 228 (незаконное приобретение, хранение и перевозка наркотиков), а освобождённый условно-досрочно из колонии-поселения.


Перспективы Путина — пожизненное правление

— Оюб, я хочу начать с вопроса, который многих волнует и в России, и за её пределами: каковы перспективы Рамзана Кадырова?

— Не скажу ничего нового: пока будет Путин — будет и Кадыров. После Путина... Думаю, врагов у него хватает. Прежде всего в ФСБ — как в России, так и в Чечне. А при Путине вряд ли что изменится: на федеральный уровень Кадыров переходить не собирается, да это для него и невозможно, и, думаю, неважно. А в Чечне круг верных ему людей — частью преданных, частью прикормленных — контролирует всю республику. Этот круг сравнительно узок, значительная часть чеченцев Кадырова не поддерживают, но их останавливает страх.

— А у Путина какие перспективы?

— Пожизненное правление. Преемник невозможен, а революцией даже не пахнет — настолько все схвачено. Это не значит, что надо прекращать сопротивление. Надо делать то, что зависит от каждого: выходить на митинги, проводить расследования, бороться за каждую отдельную судьбу. Но рассчитывать надо на то, что власть никто не отдаст.

— Как вы думаете, от кого исходила инициатива убийства Немцова?

— Об этом я ничего не знаю.

— А убийство Натальи Эстемировой, десятилетие которого только что отметили в «Мемориале»?

— Думаю, что, если бы в руководстве страны была политическая воля, это убийство было бы раскрыто немедленно.

— Именно страны, а не республики?

— Да. Следствие передано на федеральный уровень. Раскрыть убийство Эстемировой можно было еще по горячим следам. Есть свидетели похищения, есть данные обо всех её контактах. Но при нынешней власти мы не узнаем ничего.

— Представьте, что вам устроили встречу с Путиным. Вам было бы о чем его спросить?

— Совершенно не о чем, вообще не представляю, о чем можно на этой встрече говорить. В 2010 году, через полгода после убийства Наташи, была встреча с Медведевым — не «Мемориала», а многих общественных деятелей. Там и я был. Он взял под контроль дело об убийстве Эстемировой, это ничего не изменило. И если есть какие-то принципиальные различия между 2009-м и 2019-м — то в этом: вопросы к власти были, сейчас их нет.

Я сочувствовал делу Дудаева

— Вы можете сравнить Рамзана Кадырова с его отцом?

— Сравнение будет не в пользу Рамзана Кадырова. Его отец был человек богобоязненный.

— Его убийство будет когда-нибудь раскрыто?

— Едва ли.

— Вы жалеете о распаде СССР?

— Пожалуй, жалею. Но как можно было его избежать, не вижу. Если Советский Союз в семидесятые притворялся миролюбивым, даже гуманным, были ведь и пятидесятые, и сороковые. А инакомыслия он не поощрял ни в какое время.

— Я мало знаю о вашей позиции в 1995 году. Вы были за независимость?

— Да, я и сейчас за независимость. Я считаю, что народу надо дать самому решать свою судьбу. Относительно благополучно Чечня жила только при Брежневе: в феврале 1944-го были выселены около 600.000 чеченцев и ингушей в Казахстан и Киргизию. До весны 1945 года от голода и болезней погибла примерно треть. Это огромная рана для малого народа, такое не заживает.

— Для высылки были хотя бы формальные основания?

Read more...Collapse )
Быков в «Июне» занялся оживлением умерших. И не напрасно...

Каждую среду известная писательница Анна Берсенева, не пропускающая ни одной новинки, знакомит нас с книгами, которые, по её мнению, нельзя не заметить в общем потоке.

«Июнь» — роман Быкова, который в принципе не должен был мне понравиться.

Конструкция его слишком очевидна — и не только очевидна, но и дидактична.

Конструкция эта исчерпывающе укладывается в простой пересказ: к июню 1941 года у многих непростых людей были причины желать войны, потому что она должна была разрешить накопившиеся у них внутренние проблемы; им хотелось, чтобы война разрядила напряжение, которое давно уже накапливалось в жизни каждого из них; её звал каждый по отдельности, — и она началась для всех вместе.

Некий звук, подобный чеховской лопнувшей струне, звучит ночью 22 июня в финале каждой из трёх частей романа: он и символизирует разрядку напряжения.

А выносить войну на своих плечах и ценой своих жизней придётся людям простым, которые внутренних проблем не имели: и не до того было, да и чистота душевная не позволяла.

…Вот это всё мне вроде и не должно было понравиться — мне не кажется удачной такого рода символистика: на мой взгляд, сие есть нехитрый беллетристический приём, не более.

Ну, и интерес к игре «угадай прототипов» тоже остался в прошлом. Такая игра увлекала, когда я в юности читала «Алмазный мой венец» Катаева: но в одну и тут же реку, как известно, едва ли войдёшь дважды… Хотя я понимаю, что для обнаруживающего этот приём впервые, угадывать, возможно, увлекательно — ага, вот это молодой Давид Самойлов, а вот здесь Аля Эфрон, а это кто, не Сигизмунд ли Кржижановский?

Автор может сколько угодно менять обстоятельства жизни своих персонажей по сравнению с реальными людьми, но такие параллели все равно будут проводиться, и возмущение — да как он посмел?! — все равно прозвучит.

Можете не сомневаться.

Но я как раз-таки возмущаться не буду — потому что мне было невероятно интересно следить, как автор влезает в ментальные, извините, тела реальных людей, словно стремясь таким странным образом вдохнуть в них жизнь, вывести их из смертной тени.

И, надо сказать, это ему удаётся.

Секрет здесь, думаю, в том, что Дмитрий Быков не притворяется — ему действительно жгуче важны эти умершие для большинства людей, он действительно хочет, чтобы они ожили…

И он действительно готов пропустить их через себя, дать им свои чувства, разум и голос, потому что другого способа, кроме этого — вроде бы бесцеремонного и уязвимого — вообще-то и не существует…

Он не боится, что его будут за это проклинать.

Вероятно, ему удаётся осуществить своё намерение потому, что сам он полон жизни.

А в литературе это качество — драгоценное.

В биологическом смысле оно, наверное, связано с жовиальностью, которой так и пышет, например, герой первой части «Июня», но в художественном — не равно ей.

И Быкову потому и удалось выйти из плена умозрительности (что не удалось ему, например, в романе «ЖД») — и дело тут не в разнице жанров.

Именно поэтому в «Июне», в том числе и в первой его части, есть не только жовиальность, но и печаль, и простота, и наивность, и правда, и множество других чистых чувств, которые привносят в его чтение элемент счастья.
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

текст 2010 года; переработан; впервые опубликован в «Избранном» Нонны Слепаковой — в 5-м томе

Нонна СлепаковаНонна Слепакова

окончание, начало здесь


Она в совершенстве знала английский, читала по-французски, со словарём — по-испански, играла на гитаре, прочла невероятное количество книг и держала в голове невероятное количество стихов (думаю, о Блоке и Некрасове никто из современных ей поэтов столько не знал) — и она же без малейшей игры и позы общалась с газовщиками и сантехниками, упорно и прицельно торговалась на рынке. её обожали телефонные и телевизионные мастера. Они восторженно называли её Михалной: «Менделевна» была им трудна и непривычна. Наконец, она всё умела: вечно третируемая в школе и дома за растяпистость и безрукость, привыкшая ощущать себя неумехой (что придавало ей особое обаяние), она потрясающе готовила, любила всё жирное, острое, пряное, и здесь я был, боюсь, единственным подлинным ценителем её способностей. Мочалов предпочитает овощное и молочное, чем усугубляется его сходство с Толстым: крепкий, седобородый старец, велосипедист и силач. Прочим гостям слепаковский cooking тоже порой казался тяжеловат. Только я мгновенно истреблял все её запасы: аджику, которую она делала из дачных помидоров, мясо во всех видах, потрясающие пряные супы с кореньями… «Как ты жрёшь!— говорила она с негодованием, но и с оттенком зависти.— Какая плотская жадность! Ты и с бабами так же? Лёвка, посмотри, как жрёт жадный жидок!» К моему приезду всегда закупались сардельки, а когда мне случалось пойти в гости к какому-нибудь другому литератору, Слепакова ревниво говорила: «Иди, иди! Там тебя никто не накормит сардельками!» И действительно — в лучшем случае так, чаек с конфеткой… Конечно, она умела при всей этой роскоши тратиться по минимуму: жарила дешёвые кулинарные котлеты на гусином жире, выходило превосходно.

Слепакова всю жизнь решала литературные задачи исключительной сложности. Углубляться в них — значит использовать множество специальных терминов и знаний. Скажем лишь, что она пыталась вслед за Некрасовым и Слуцким, хотя и собственными способами, сформировать новый поэтический язык, на котором можно было бы говорить не только о реалиях современности, но и о самых больных и напряжённых её проблемах. Сочетание интимности и пафоса, бытовой приземлённости и метафизической страстности — вот её авторская метка. Чтобы сгустить быт до метафизического явления, физически передать его вязкость (в кино это сделал Герман в «Хрусталеве»), надо было научиться писать необыкновенно плотно. Вот эта плотность, точность, вещность, от которой начинаешь задыхаться, искать выхода, прорыва (выход же может быть только вверх), и предопределила ту яростную интонацию вопрошания, диалога, иногда требования, которая так поразила читателя в религиозной лирике Слепаковой. Чем сильнее давление, тем мощнее напор, чем больше унижений, тем бесспорнее компенсирующее величие, чем гуще и вязче повседневность — тем с большей страстью устремляются ввысь голос и взгляд.

«Нонна — невероятно богатый человек,— говорил о ней её друг, поэт Александр Зорин.— Она может запросто сесть к столу и написать шедевр».

Своё богатство она сознавала. «Вот я и думаю, Быкочка,— сказала она в ответ на мои восхищения кассетой её ранних песен,— не слишком ли много мне было дано?»

Наверное, на людей, воспитанных дефицитами и недостачами, обделённых дарованиями или внутренней свободой, это производило впечатление избытка, который надо ещё и вместить. Оттого не всякому собеседнику было с ней легко, не всякий был ей интересен, и многие приятели, к которым она привязывалась быстро и безоглядно, впоследствии отсылались со двора. Причин было две: либо она замечала, что из неё начинают «тянуть», то есть пользоваться её идеями и наработками в своих целях, либо, напротив, к ней начинают относиться свысока. В последнем случае она ставила на место так, что человек забивался по шляпку.

Как-то едем с ней в троллейбусе, только что она купила первую в своей жизни норковую шубу (с гонорара за переводную книгу фэнтези). Какая-то тётка, наглая, красная, рвётся в проход: «Пустите! Пустите!»

Слепакова, ледяным тоном:

— Почему я должна вас пускать? Вы думаете, вы лучше меня? А по-моему, вы отвратительны!

Я хотел спрятаться, честно говоря. Тётка, по-моему, тоже.

Read more...Collapse )
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

текст 2010 года; переработан; впервые опубликован в «Избранном» Нонны Слепаковой — в 5-м томе

Нонна СлепаковаНонна Слепакова

Не могу писать даты жизни Степановой. Ни разу не был на её могиле и не хочу. Не воспринимаю Степанову как поэта шестидесятых годов — хотя она как раз от этого ярлыка не открещивалась; принадлежать к травимой стае всегда ей нравилось.

Вообще для меня Слепакова совершенно жива. Мысленные разговоры не прекращаются. Нет дня, чтобы их не было; то есть вообще нет дня, когда какая-нибудь её цитата не приходится абсолютно к месту. И даже отсутствия её я по-прежнему не воспринимаю: где-то она меня точно ждёт. Если кто-то и ждёт, то она.

Не сказать, чтобы вопрос о мемуарах не обсуждался. Например:

— Вот, Быка, N опубликовал книгу «Как я Ахматову». А ты будешь лишён этого удовольствия. Ты на старости лет сможешь только издать книгу «Как меня Слепакова».

Это справедливо. В жёсткой выучке у Слепаковой прожил я десять лет — не самый послушный, но самый постоянный подмастерье не самого лёгкого, но боготворимого мастера. Это было ни надень не прерывавшееся, иногда заочное, чаще телефонное общение людей, стоявших на несравнимо разных уровнях, но занятых одним делом. Если я и пишу о ней сегодня, то никак не для того, чтобы примазаться к её поздней славе. Слава была ей многажды предсказана, и чтобы предсказание сбылось, оказалось достаточно умереть — банальнейшее русское условие. Презентация первых трёх томов её собрания сочинений собрала полный зал питерского Дома журналиста (Дом писателей сгорел). Люди сидели и стояли в проходах.

Слепакова была едва ли не единственным поэтом своего поколения, чей масштаб личности не уступал масштабу дарования. Почти все ученики, собиравшиеся в её литобъединении (в Питере до сих пор существует система ЛИТО, куда многие ходят до седин), написали стихи, посвящённые её памяти. Я этого до сих пор сделать не могу и, вероятно, не буду — не в последнюю очередь потому, что чувства мои к ней всегда будут сильнее моих же литературных способностей. Я и эти слова о ней пишу как письмо: для меня и для всех своих друзей она до сих пор жива — раздражает и мучает, как живая, и помогает, как живая. Я постоянно стараюсь заслужить её одобрение, спорю с ней и соревнуюсь. Несколько лет назад трое мужчин, любивших Слепакову едва ли не больше всех остальных женщин,— её муж, поэт Лев Мочалов, её дачный сосед и друг Андрей Романов и её ученик, автор этих строк,— сидели у Слепаковой дома и в скромном застолье вспоминали её Величество. Слепакова не любила, когда свои звали её по имени или по имени-отчеству: «Зовите меня Мажесте». Мажесте — Величество по-французски, это она придумала, потому что вокруг неё резвился пажеский корпус учеников и она ощущала себя немного императрицей: махнула рукой — и кто-то побежал в магазин, махнула другой — и кто-то вымыл пол… Такая театрализация всего была в её природе, она каждую секунду что-то придумывала, декорируя жизнь, придавая ей сюжет, и оттого никакой быт не мог её задушить. Ну и вот, сидят трое мужчин, принадлежащие к трём поколениям — Мочалову было восемьдесят, Романову пятьдесят, мне сорок,— и продолжают выяснять свои сложные отношения со Слепаковой, доспаривать с ней, восхищаться ею… В какой-то момент я искренне изумился:

— Господа, ведь это какой надо быть женщиной, если мы до сих пор с наибольшим наслаждением говорим именно о ней! Ведь в нашей жизни нет, не было и не будет ничего более интересного!

Кстати, о сгоревшем Доме писателей. Воистину, за какую нитку ни дерни, всегда вытащишь какое-то воспоминание, ответвление от текста — вместо стройного дерева получается бесформенный, но живой куст. Так вот, как-то Слепакова угощала меня в этом доме на улице Воинова обедом. Там было дёшево и вкусно, сидел с нами ещё один её ученик, из питерцев. На столах стояли очень красивые, декадентские бумажные орхидеи — хрупкие, лиловые.

— Ребята, я хочу орхидею,— сказала Слепакова, когда дошло до кофе.

— Величество, вас повяжут,— робко заметил я.

— Ничего не повяжут. Трусливый жидок. Ну-ка встаньте, заслоните меня.

Мы встали и принялись рыться в карманах, изображая поиск денег. Слепакова тем временем стремительно вытаскивала орхидею из вазы и пихала её в сумку.

— Величество, вы скоро?— спрашивал я, бегая глазами. Сновавшие мимо официанты уже косились на нас.

— Подожди, она не лезет…

Read more...Collapse )
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

текст переработан; впервые публиковался в газете «Собеседник» — №34, 6-12 сентября 2017 года

Иосиф БродскийИосиф Бродский

Едва ли не главным литературным событием 2015 года оказалось не столько календарное 75-летие Бродского, сколько ставший очевидным после Крыма и Донбасса его переход в статус поэта «русского мира». И дело не только в стихотворении «На независимость Украины», одном из слабейших у него,— а в том, что в лирике его начиная с шестидесятых годов были черты ресентимента, который определяет сегодня российскую ментальность.

Бродский отзывался о наиболее известных шестидесятниках скептически, если не брезгливо, и даже Ахмадулиной перепадало от него за жеманство. Исключение делалось для Окуджавы и Высоцкого — при том что авторскую песню как таковую Бродский тоже не любил; вероятно, сказывалась их несоветскость, подчёркнутая отдельность от истеблишмента. Уже в шестидесятые Бродский проводил установку не на советское или антисоветское, а на русское — которое со времён ссылки было ему небезразлично. Пафос огромности и принадлежности к этой огромности вообще был ему присущ, он гордился масштабами русского пространства и часто повторял анекдот о том, что изменить гарему можно только с другим гаремом, а потому переезжать из империи стоит только в империю. Этот пафос огромности есть уже и в «Гимне народу», стихотворении столь патетическом и, страшно сказать, фальшивом, что и Роберт Рождественский себе ничего подобного не позволял. Эти стихи нравились Ахматовой, что служит обычно главным аргументом в их защиту,— других при всем желании не просматривается, если, конечно, не считать заслугой идеологическую правильность. Но Ахматова ценила в искусстве цельность, «чистоту порядка», последовательность,— а цельность здесь налицо: это беспримесно, бескомпромиссно плохо. Можно допустить, что это даже искренне,— и тогда Ахматова видела в этом стихотворении примерно то же, что Тынянов в 1931 году видел в пушкинском выборе сентября 1826 года: лояльность как залог величия. Иногда быть с народом — верный выбор, чтобы не оказаться с теми, «кто бросил землю на поругание врагам».

Заметим, что летом 1917 года Ахматова сама всерьёз рассматривала эмиграцию как вариант судьбы и просила о помощи Николая Гумилёва — в письме просительном и почти жалобном, что для неё редкость. Возможно, она сама до конца не решила, следовало ли оставаться «с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был»,— в стихотворении 1945 года «Меня, как реку…» она признавала, что живёт чужую жизнь; стань она эмигранткой и смотри на эту судьбу из прекрасного далёка — «узнала бы я зависть наконец», но, находясь внутри ситуации, она ясно видела, что завидовать нечему. Скорее всего, стихотворение Бродского было для неё аргументом в пользу собственного выбора — в то время, как Бродский семь лет спустя сделал выбор другой (безусловно, отчасти вынужденный).

Мой народ, не склонивший своей головы,
Мой народ, сохранивший повадку травы:
В смертный час зажимающий зерна в горсти,
Сохранивший способность на северном камне расти.

Мой народ, терпеливый и добрый народ,
Пьющий, песни орущий, вперёд
Устремлённый, встающий — огромен и прост —
Выше звёзд: в человеческий рост!

Мой народ, возвышающий лучших сынов,
Осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,
Хоронящий в себе свои муки — и твёрдый в бою,
Говорящий бесстрашно великую правду свою.

Мой народ, не просивший даров у небес,
Мой народ, ни минуты не мыслящий без
Созидания, труда, говорящий со всеми, как друг,
И чего б ни достиг, без гордыни глядящий вокруг.

Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!
Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.
Ты заглушишь меня, если песня моя не честна.
Но услышишь её, если искренней будет она.

Не обманешь народ. Доброта — не доверчивость. Рот,
Говорящий неправду, ладонью закроет народ,
И такого на свете нигде не найти языка,
Чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока.

Путь певца — это родиной выбранный путь,
И куда ни взгляни — можно только к народу свернуть,
Раствориться, как капля, в бессчётных людских голосах,
Затеряться листком в неумолчных шумящих лесах.

Пусть возносит народ — а других я не знаю суде́й,
Словно высохший куст,— самомненье отдельных людей.
Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,
Ибо не́ с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

Припадаю к народу. Припадаю к великой реке.
Пью великую речь, растворяюсь в её языке.
Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз
Сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.


Read more...Collapse )
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

текст 2004 года; впервые публиковался в «Новейшей истории отечественного кино. 1986–2000»; был переработан для сборника «Уйти. Остаться. Жить»

Геннадий ШпаликовГеннадий Шпаликов

1

Всякая новая волна в кинематографе начинается с нового сценариста, меняющего устойчивые представления об этом ремесле. Именно сценарист реформирует киноповествование, намечает тот новый язык, которым заговорит поколение. Первая «оттепель» (1953—1958) говорила языком Габриловича («Коммунист»), Розова («Летят журавли») и Ежова («Баллада о солдате»). Это не значит, что они стали хуже писать в шестидесятые, но знаковые картины по их сценариям появились раньше, и символами эпохи они были тогда.

По справедливому замечанию Натальи Рязанцевой, шестидесятые придумал Шпаликов. То есть мы видим их такими, какими их придумал он; символично, что он был не только сценаристом, но и поэтом первого ряда, и в этом ещё одно его сходство с любимыми им французами. Любимым фильмом он называл «Аталанту» Жана Виго — оммаж ей содержится в его единственной режиссёрской работе «Долгая счастливая жизнь»,— но больше всего похож он на Жака Превера, великого поэта, сценариста «Детей райка» и «Врат ночи» (сравнил бы и с Тониной Гуэрра, но Гуэрра, по-моему, жиже, сентиментальнее — в стихах по крайней мере).

Шпаликов был единственным советским сценаристом, в чьей гениальности не сомневался почти никто — и в чьём профессиональном существовании почти никто не нуждался. Возможно, его сценарии действительно опережали своё время — ни один из его шедевров не получил адекватного экранного воплощения, лучшие же работы («Летние каникулы», «Прыг-скок, обвалился потолок», «Девочка Надя, чего тебе надо?») и вовсе не добрались до экрана. Что, возможно, и к лучшему — поставить их не смог бы никто из современников. Он первым сумел почувствовать и, более того, зафиксировать сюжетно протест человека против его социальной роли, подчеркнуть растущее несоответствие между тем, как советский социум был структурирован,— и тем, как он жил.

Именно в сценариях Шпаликова герой перестал быть функцией и зажил собственной жизнью, бесповоротно с этой функцией разойдясь. Отсюда и трагедия — ведь уютнее и комфортнее герою было бы оставаться в рамках той навязанной и придуманной жизни, которой он жил прежде. Но экзистенциальная проблематика, по сути, отменила социальную, и герой перестал вписываться в рамки регламентированного, детерминированного бытия. Весь Шпаликов — о том, как типаж перестаёт быть типажом, как он выходит из общей игры и начинает существовать по другим правилам. Одновременно и нарратив перестаёт быть нарративом и начинает ветвиться, превращаясь в импрессионистский, лёгкий сон.

Вот почему кинематограф «оттепели» оказался не готов к шпаликовским сценариям: правда, большинство режиссёров хотели эти правила модернизировать, но решительно не собирались вовсе их отменять. Возможно, такой слом биографии шпаликовского героя был предопределён резким сломом жизни самого автора: Шпаликов окончил суворовское училище и начинал с правоверных, под Маяковского, стихов. Но талант его не вмещался ни в какие рамки — ни в рамки официально-парадного оптимизма, ни (позднее) в рамки «оттепельного» ВГИКа (отсюда мрачный, дословно сбывшийся сценарный этюд Шпаликова «Человек умер»: он остро ощущал свою чужеродность даже в вольнодумной студенческой среде). Из суворовца получился еретик, из любимца поколения — изгой, и всё по вечной шпаликовской неготовности соответствовать той или иной социальной роли. Он захотел спрыгнуть с подножки того поезда, на котором — с тоской, песнями и издёвками — ехали почти все его сверстники. Став одним из символов шестидесятнического романтизма, он решительно порвал с ним, ибо увидел всю его фальшь,— и оказался в изоляции.

Read more...Collapse )
Дмитрий Быков «Шестидесятники: литературные портреты» // Москва: «Молодая гвардия», 2019, твёрдый переплёт, 375 стр., иллюстрации, тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-235-04289-6

текст ???? года [входит в сборник КАЛЕНДАРЬ]; текст частично переработан; место первой публикации неизвестно; первое интервью из газеты «Собеседник» — №16, апрель 1991 года, второе — из газеты «Вечерний клуб» — №24, 3-9 июля 1997 года

Новелла МатвееваНовелла Матвеева

Самое чистое вещество искусства, которое мне в жизни случалось видеть,— это песни Новеллы Матвеевой в авторском исполнении, на концерте или у неё дома, в Москве или на Сходне, за чайным столом или на крыльце. Человек берет семиструнную гитару, начинает играть и петь — и дальше то, о чём точнее всего сказала Эмили Дикинсон: словно откидывается верхушка черепа, и я уже не глазами, но всем разумом вижу звёздное небо. Самый прямой репортаж из рая.

Про Матвееву наговорено немало пошлостей, но я нисколько не пытаюсь обидеть или укорить тех, кто всё это писал или говорил: человеческих слов не придумано для определения того, что она делала. Как расскажешь? Приходится громоздить штампы про детский голос, про дальние страны, про, господи боже мой, романтику, про скудный быт и трудную судьбу с редкими, но разительными, гриновскими чудесами. И я писал про неё почти всегда в этом духе, потому что надо было что-нибудь писать. Хотя вру. Первая моя статья о Матвеевой была резко ругательной и, может быть, самой адекватной.

В июне 1983 года я купил в «Мелодии» на тогда ещё Калининском проспекте пластинку «Дорога — мой дом» и сам для себя (какие там публикации в пятнадцать лет!) написал довольно-таки разгромную рецензию. Меня дико раздражали эта музыка и эти стихи, это было ни на что не похоже, с этим надо было что-то делать. Я думаю — впрочем, это не я один заметил,— что истинно восторженная реакция на искусство есть реакция чаще всего недоброжелательная. Степень новизны такова, что это не даёт жить дальше, беспокоит, как заноза. Так древесина выталкивает топор. Надо как-то приспособиться, тогда уже можешь включить эстетическое чувство. А сначала — «уберите!». Такая реакция, помнится, была у меня сначала на фильмы Германа, в особенности на «Хрусталева»; на Петрушевскую, на «Мастера и Маргариту» в одиннадцать лет, на аксёновский «Ожог», который и был ожогом. Матвеева меня тоже сильно обожгла, потому что вещество, как было сказано, очень уж чисто. Это было ни на что не похоже и раздражало, и я уже крепко сидел на этом крючке и со следующей недели начал собирать всё матвеевское, что мог достать. Со стихами было проще, они выходили в книгах, а с песнями — зарез: хотя первая в СССР бардовская пластинка (1966) была именно матвеевской, выходили они редко, а концерты случались раз в полгода, если не реже.

Тут вообще интересная особенность — даже математически легко обосновать, что чем уже круг, тем сильнее чувства в этом кругу. Чем меньше народу любят автора, тем интенсивнее фанатеют. Матвеева «попадает» в сравнительно небольшой сегмент аудитории — авторская песня и сама по себе фольклор интеллигенции, а это состояние народа сегодня в далёком прошлом; плюс к тому очень уж это своеобразно, и сложно, при всей внешней простоте, и мелодически изысканно, но это всё мимо. Изыскан и Алексей Паперный, тексты первоклассные и у Ирины Богушевской (в особенности ранней), и не в этом дело. В Матвеевой бросается в глаза — хотя про себя этого не формулируешь, конечно,— сочетание силы и беззащитности. Скажем чуть иначе — тонкости и яркости, ибо яркое обычно аляповато, а у Матвеевой резкие, ослепительные подчас краски сочетаются с особым вниманием к пограничным, тончайшим, едва уловимым состояниям, к завиткам мысли, которые привычно забываешь, не отслеживаешь, к полубессознательным желаниям и страхам. У неё много сновидческих пейзажей и сюжетов — именно потому, что во сне с невероятной яркостью, не контролируемой, не пригашаемой сознанием, переживаешь маловероятное и зыбкое, стремительно ускользающее. Матвеева умеет смотреть сны, как никто: из снов выросли её романы (поныне неизданные, о них ниже), волшебная пьеса «Трактир «Четвереньки»» и готическая, страшноватая повесть «Дама-бродяга», и «Синее море» — знаменитая песня — приснилась ей во сне. В русской литературе мало столь опытных, изощрённых, внимательных и благодарных сновидцев, и только ли в русской?

И ещё одно забавное наблюдение, позволяющее объяснить точный вывод Сергея Чупринина из предисловия к матвеевскому «Избранному» 1984 года: узнавание у её читателя и этого автора — мгновенное и взаимное. На Матвееву «западают» сразу и навек, пусть даже это западание выражается поначалу в недоумении, а то и неприятии. Так опознают друг друга люди схожего опыта; скажем откровеннее — речь об опыте травли. Я думаю, травят чаще всего не тех, кто смешон, жалок или слаб. Таких-то как раз терпят, хотя и насмехаются; бросают объедки, держат на побегушках, используют для травли тех, кого ненавидят действительно. Объектом же охоты — массовой, упорной, изобретательной — становятся сильные, то есть те, кто потенциально опасен; те, кто безошибочным инстинктом толпы-стада-массы немедленно вычисляется, опознается как чуждый, но при этом потенциально влиятельный. Травимые — чаще всего именно неформальные лидеры, которых можно победить единственным способом: не дать им состояться. Ибо тогда их будет уже не остановить, по крайней мере — не силами этого коллектива.

Read more...Collapse )
Дмитрий Быков

Дмитрий Быков

далее...Collapse )


Небывалое представление:
Дмитрий Быков таки споёт для одесситов в Зелёном театре


Дмитрий Быков не один раз заявлял, что только в Одессе ему так хорошо, что хочется петь. Оказалось, что известный писатель и поэт совсем не шутил.

Первое публичное выступление Дмитрия Львовича с песнями на его стихи состоится в Одессе. Сегодня в Зелёном театре уже вовсю идут репетиции с музыкантами.

Таким образом журналисты, писавшие о том, что Быков пел на выступлении в одесском «Пассаже», окажутся правы задним числом.

Небывалое представление состоится завтра, 7 августа в 20:00 в Зелёном театре. Дмитрий Быков прочтет свои стихи, пообщается со зрителями и действительно исполнит несколько зажигательных песен.


«Одесская жизнь», 6 августа 2019 года
This page was loaded Aug 19th 2019, 9:37 am GMT.