?

Log in

No account? Create an account
Дмитрий Львович Быков, писатель
"Хоть он и не сам ведет ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?" (c)
 
Чужой счёт

Телекомпания НТВ окончательно превратилась в структуру, способную выживать исключительно за чужой счёт. Речь уже не только о враждебном «Газпроме», не пожелавшем простить долгов, но и о дружественной компании «ТВ-6», где с приходом звёзд НТВ начался очередной скандал.



Главной профессиональной обязанностью этих журналистов давно уже стало именно создавать скандалы — провоцировать власть, требовать к себе повышенного внимания, вместо добывания и анализа информации заниматься самым прямолинейным пиаром. Гусинский сделал свой бизнес именно на том, что информацию гораздо проще сочинить, нежели накопать; где скандала не было — его старательно вздували. При этом все разговоры о корпоративной солидарности, которые велись на НТВ, следует трактовать довольно узко: защищают здесь только своих, только единомышленников. Любой другой журналист, терпящий бедствие в бурных водах рынка, в защите по определению не нуждается: он ведь не светоч правды!

Самое точное сравнение уже употребил Михаил Пономарёв: звёзды НТВ, и прежде всего Киселёв, ведут себя как утопающий, которого подняли на корабль и который теперь требует назначить его капитаном. Можно понять благородный порыв Бориса Березовского, который приютил на своём канале команду Владимира Гусинского (ещё недавно страстно им мочимого и до сих пор явно его презирающего). Березовскому теперь хороши любые средства и любые союзники, даром что он и в прошлом не отличался брезгливостью. Но решение приютить изгнанников исходит вовсе не от журналистского коллектива ТВ-6: этот коллектив, как и большинство коллег, отлично знает приёмы журналистов НТВ и их запросы. Как я и предсказывал в одной из недавних статей, руководители опального канала подожгли скит, но сами спаслись и теперь благополучно всплывают в другом скиту с новыми запасами пороха. Ожидать, что манеры Киселёва и компании радикально изменятся, было бы довольно странно: будет всё то же манипулирование на грани прямой лжи и провоцирование власти на силовые действия, поскольку только такие действия оппонента гарантируют Киселёву правоту. Когда его никто не давит, не выживает из Останкина и не спрашивает с него долгов — однообразие и нечистота приёмов становятся слишком очевидны. Таким образом, милая московская интеллигенция, нам предстоит теперь собираться на митинги в защиту канала ТВ-6; будут ли певцы и бутерброды — не уточняется.

Тут есть ещё один нюанс, уже отмеченный многими: Киселёв собирается прийти на ТВ-6 при живом начальстве, в качестве Йордана. И Пономарёву кто-то из звёзд НТВ (он, слава Богу, не назвал имени этого скромняги) уже сказал: вы все тут… И употребил малоцензурное слово, имеющее в высшей степени пренебрежительный смысл. Пришли новые хозяева. Из милого, в меру развлекательного, в меру серьёзного, не слишком ангажированного сагалаевского канала планируется сделать мощное идеологическое оружие. Раскол начался и тут (где есть секта — не может не быть раскола: часть журналистов канала написала открытое письмо своим новым товарищам. Смысл его прост: о своём канале вы уже позаботились, результат налицо, и мы не хотим, чтобы вы теперь так же заботились о нашем. Наивно было бы думать, что на ТВ-6 так уж обрадуются приходу благородных изгнанников; и дело отнюдь не в том, что здесь завидуют их таланту. Талант этот мы только что видели в действии и рискнули бы усомниться в нём сегодня: Бог очень быстро отнимает свои дары у тех, кто ими спекулирует. Не в зависти дело, а в нежелании слепо зависеть от воли двух капризных, немолодых, небрезгливых и крайне непоследовательных людей. Если Березовский готов объединяться с Гусинским, это вовсе не означает, что журналисты, разделявшие позицию Березовского последние два года, готовы брататься с коллегами, мочившими их от имени Гусинского.

А ведь идут разговоры о том, что следующие в очереди на закрытие и разгон — журналисты «Эха Москвы», тоже находящегося под крышей «Медиа-Моста». С этой превосходной, без всякой иронии, радиостанцией справиться будет куда трудней, и если у власти хватит ума — она от нападений на Венедиктова воздержится. Это не Киселёв с его обиженным выражением лица и неискоренимой номенклатурностью; это диссидент со стажем, закалённый борец, гораздо более упорный и последовательный сектант, нежели любой из сотрудников НТВ. Хорошей жизнью он избалован мало, профессионалом остаётся блестящим, и если его тронут — клеймить начнёт так, что Черкизов ангелом покажется (а ведь он тоже из этой, из «эхомосковской» школы!). Принципиальное отличие «Эха» от НТВ — в том, что костяк НТВ составляли люди, весьма благополучные и в советские времена (за исключением Шендеровича, который формировался в полудиссидентских театрах-студиях и потому сегодня ведёт себя точнее, лучше других). На «Эхе» же трудятся в полном смысле слова подпольщики: учитель истории и диссидент Венедиктов, историк и диссидент Черкизов, филолог и диссидент Бунтман. Они не успели и не могли преуспеть при совке, и потому их противостояние с властью будет куда как серьёзным. Будет и свой раскол, и свои отступники. Не знаю, действительно ли власть настолько обезумела, чтобы точить зубы на этот Кракатук,— но знаю, что ядро его уже трепещет от нетерпения и от жажды борьбы: мы следующие! мы следующие! Самосожжение стало отличным пиаром… От души надеюсь, что «Эху» ничто не угрожает.

Под занавес хочется отметить вот какую вещь: под вопли о корпоративной солидарности Березовский потихонечку так запретил своему «Коммерсанту» брать на работу Леонида Парфенова, честно желавшего уйти с телевидения в обозреватели. Он и раньше неоднократно высказывал желание больше писать и меньше снимать. «Коммерсант» первым получил и разместил на сайте сенсационное парфеновское письмо, но у газеты не хватило храбрости взять под своё крыло коллегу, который ушёл с НТВ по убеждению. Выходит, существует лишь два вида убеждений: наши — и не имеющие права на существование? Выходит, поборник свободы Березовский не готов взять на работу журналиста, чьи профессиональные качества общеизвестны, но чьи представления о свободе не совпадают с Киселёвскими и Гусинскими? Боюсь, что в этой ситуации Парфенову действительно ничего не оставалось, кроме как прийти на НТВ с командой Йордана.

Я об одном только думаю с настоящей тревогой. Видя, на что идут журналисты ради сохранения влияния своих хозяев,— поверит нам хоть один зритель или нет? Ведь и в самом деле нельзя постоянно оставлять человека перед выбором: либо ты с нами, либо ты подонок! Россия уже побывала перед таким выбором. Тогда реноме оказалось для либеральной интеллигенции дороже убеждений, и она горячо поддержала будущих убийц. Сегодня, похоже, давняя прививка срабатывает — но у НТВ по-прежнему полно сторонников, стосковавшихся по революциям. И каждая новая глупость власти им этих сторонников добавляет, а сами изгнанники остановиться уже не могут и жаждут крови, только крови!

Интересно, как продолжится эта цепная реакция? Куда придут изгнанные сотрудники канала ТВ-6? И кого вышибут с насиженных мест?
VIPзал

Что у вас нового?

В последнее время я стараюсь ничем не заниматься, кроме нового романа, который движется хоть и не слишком медленно, но с огромным трудом. Приходится читать массу литературы, а конец 1917-го и начало 1918 года — самый тёмный и самый интересный период русской истории двадцатого века — освещены очень скупо. Создаётся впечатление, что все либо уничтожили свои тогдашние записи, либо пребывали в каком-то тягостном сне. Тем не менее ситуация была чрезвычайно похожа на нашу нынешнюю: кто пережил одну смуту, всегда поймёт другую. Ясно, по крайней мере, что русская государственность была спасена и восстановлена ценой величайшего упрощения во всех сферах жизни, ибо интеллектуальная и политическая жизнь в России развивалась намного быстрее государства и обречена была это государство разрушить. Нынешние наши сетования на то, что жить стало скучно и восторжествовала посредственность, вполне объяснимы, но совершенно бесполезны. Так что сочинение романа о семнадцатом годе здорово помогает безропотно переносить наши времена — особенно если учесть, что контрреволюция 25 октября 1917 года (никакой революцией это в 1917 году никто не считал) стала в некотором смысле прообразом всех последующих преобразований в России. Все они осуществлялись по одной схеме: сначала обе борющиеся стороны компрометируют себя, а потом приходит кто-то третий и попросту упраздняет их.

Написана примерно треть книжки, к концу зимы я надеюсь её доломать, потому что сочинение её — лучший способ разобраться в себе, в своих довольно смутных и тревожных ощущениях.

Я писал недавно в «Огоньке» о забытом, но чрезвычайно одарённом поэте Игоре Юркове (1902–1929). До недавнего времени мне казалось, что им занимаюсь и его помню я один. Киевские друзья познакомили меня с черниговским исследователем и собирателем Святославом Хрыкиным, который раскопал огромный массив неизвестных юрковских текстов. Изучению жизни и творчества Юркова он посвятил десять лет, сейчас составил и проиллюстрировал книгу, а я, приняв некоторое участие в её составлении, готовлю этот однотомник к публикации. Выйдет он, скорее всего, в Питере, в издательстве Александра Житинского «Геликон плюс», к столетию Юркова. Эта работа доставляет мне особую радость — и радость общения с черниговским подвижником (я мало знал филологов такого уровня), и радость воскрешения незаслуженно забытого имени.

Что вас волнует?

Одним из самых больших моих огорчений стала приостановка сатирического журнала «Фас». Подобную тоску я испытывал только по мальгинской «Столице».

В «Фасе» мы с женой, Ирой Лукьяновой, вели рубрику «Новые русские сказки», по мере сил продолжая традицию фельетонного цикла Горького «Русские сказки» (на славное имя продолжателей Щедрина мы, естественно, не претендуем). За два года существования журнала этих сказок набралось порядка семидесяти, актуальность сохраняет примерно половина. Их мы и хотим собрать в книжку и издать — опыт «Фаса» показывает, что сказки эти читателю нравились, и сами мы от души радовались, сочиняя их. Сейчас идёт сладостный процесс составления сборника, после чего начнётся далеко не столь сладостный процесс поиска издателя.
$10.000

(*Примерно такую сумму получил каждый из лауреатов «Государыни».)

Государственная премия, она же «Государыня», вручается отчасти за выслугу лет, а отчасти — за бесспорные достижения, способные служить витриной российского искусства за рубежом. Таков статус этой награды, и нечего брюзжать. Раньше иногда Госпремию давали за кассовость (так её получили «Тегеран-43», «Вам и не снилось» и даже, кажется, «Пираты XX века»). Сегодня — за идеологию плюс качество, что доказывается награждением «Звезды». Путин и его присные не награждают людей бездарных, и за это им спасибо. Они награждают людей приличных, но лояльных. И в этом ничего дурного нет, потому что Госпремия такой и задумана — государственной. Для противников государства существуют другие премии, гораздо более увесистые в смысле денежного содержания.

Меня вполне устраивают персоналии награждённых: я многажды писал о фильме Лебедева «Звезда». Это, конечно, не военное кино. Картинка там не военная, слишком яркая и не без глянца, и лица у всех современные, и интонации тоже. Профессиональный триллер, ладный, крепко скроенный, особенно в первые минут сорок, когда слов почти не говорится,— но, конечно, не «А зори здесь тихие…». Чем дальше от нас война, тем она получается искусственней; стилизоваться, как Герман, Лебедев не умеет — и, может быть, слава Богу, потому что тогда он начал бы стилизовать и германовскую повествовательную манеру, несколько рваную, предельно субъективную, «догматическую» до всякой «Догмы», а у нас таких стилизаторов фигова гора и без него. Иное дело, что Лебедев казался мне более органичным в «Змеином источнике» и особенно в «Поклоннике» — короче, когда работал на современном материале. Государство вовремя почуяло настоящего профессионала (это вам не авторское кино) и поспешило приватизировать его. Оно поступило прагматично, а я против прагматизма ничего не имею; важно только, чтобы Лебедев не перестал снимать своё.

Ничего не могу возразить и против награждения Льва Додина; этот режиссёр свою премию заслужил давно, у него полно наград не менее престижных — хотя награда от государства Российского, думается мне, тоже весьма престижна. И Ролан Пети — вполне достойный хореограф, и Вацлав Михальский — хороший писатель. Что касается Новеллы Матвеевой, её награждение я хотел бы отметить особо: Матвеева должна была свою Госпремию получить ещё в 1967 году, после «Души вещей» (1966) — первого сборника, после которого стало ясно, что у нас появился не просто очень хороший поэт, а поэт исключительной силы. До этого были и «Лирика», и «Кораблик» — книги отличные, но только «Душа вещей» перерастает рамки шестидесятничества и заявляет Матвееву зрелую, в цвете и блеске мастерства; дальше она шла по восходящей — и «Жасмин», пятнадцатая, кажется, её книга, изданная после долгой паузы маленьким «Вагантом», более чем достойна награждения. Думаю, «Литературная газета» времён Юрия Полякова только тем и будет славна, что выдвинула Матвееву на эту премию; в 1967 её тоже выдвигали — но премии тогда не дали, поскольку автор начал подписывать письма в защиту диссидентов и оказался вычеркнут из литературы на добрых семь лет, когда у Матвеевой вообще почти ничего не печатали.

Есть и ещё одна награда — за просветительскую деятельность,— на которой хотелось бы остановиться особо. «Новое литературное обозрение» — журнал и одноименное издательство — получили Госпремию вполне заслуженно и этим лишний раз подтвердили, что у государства есть вкус. Правда, назвать Ирину Прохорову и круг её авторов государственниками ни у кого язык бы не повернулся: скорей они позиционируют себя как сторонники самого крайнего либерализма. Но либерализм в таком исполнении для государства не опасен. «НЛО» — продолжатель славного дела газеты «Сегодня» в её лучшие времена (да и круг авторов почти тот же): это издание — и издательство — очень качественное, ориентированное на тартускую школу, сконцентрировавшее свой интерес не столько на идеологиях, сколько на технологиях. Если говорить вовсе уж начистоту, «НЛО» — своего рода филологический «глянец», некоторый «Elle» или даже «Ом» от науки… но ничего дурного в этом нет: пусть расцветают все цветы.

Вероятно, имело бы смысл вручать Госпремии молодым. Или по крайней мере тем, кто ещё нуждается не только в констатации своего величия. Бесспорность заслуг Ролана Пети или Ирины Токмаковой, награждённой за прекрасные детские книжки, и так очевидна. Это не мешает мне за них радоваться, но я бы награждал и других людей, список которых — разумеется, неполный,— тут приведу. Это, например, Алексей Иванов из Перми — автор «Сердца Пармы» и прелестного школьного романа «Географ глобус пропил». Это — что касается серьёзной литературы. Или Абдрашитов с Миндадзе, снявшие самый точный фильм за последнее время — «Магнитные бури». Наградил бы я и создателей «Бригады» — государство должно знать, какое оно. Оно криминальное. Самый популярный сериал вполне достоин премии, ибо поднёс к глазам общества очень хорошо отшлифованное зеркало. Думаю, что Госпремию заслужил и Борис Акунин — вот искусство, которое любят все в этом государстве, и его мощную консолидирующую функцию нельзя недооценивать. И издатель Захаров, издающий лучшую мемуарную серию. Думаю, Павел Крусанов с его имперскими фантазиями тоже вполне достоин «Государыни», но ещё больше её заслужили Вячеслав Рыбаков и Игорь Алимов — создатели Хольма Ван Зайчика. Вот лучшая русская утопия, вполне евразийская по духу и очень остроумная по исполнению. Государство у нас боится награждать нонконформистов — вдруг премию не примут?!— но думаю, что именно они и заслуживают поощрения: почему не дать «Государыню» чему-нибудь яркому и спорному?

А прогноз на будущий год у меня есть, и довольно точный. Судя по тенденциям, Госпремию будущего года получат Владимир Бортко, Евгений Миронов и Владимир Машков за фильм «Идиот».
Коктэльо

В Москве завершилась ярмарка интеллектуальной литературы (non/fiction). Вновь подтвердилось, что одним из самых популярных авторов, проходящих у нас по разряду «интеллектуальных», числится Пауло Коэльо. О нём спорят в модных кафе, он не сходит с первых строчек книжных рейтингов, его, говорят, собирался экранизировать сам Никита Михалков… Но стоит ли так уж гордиться тем, что вы читаете Коэльо?!

Так прозвал его я, и это прилипло. Во всяком случае, друзьям нравится.

Он действительно похож на коктейль, почти безалкогольный, очень подростковый,— и не его вина, что весь мир сегодня похож на подростка, до такой степени он деградировал интеллектуально и так стремится при этом к максимальному самоуважению. Мне сейчас по роду занятий приходится читать много стихов и писем двадцатых годов — и я поражаюсь тому, каких интеллектуальных усилий требует от меня это чтение. Поди поспей за авторской мыслью! Отвыкли. Привыкли к жвачке и молочным коктейлям. И поставщиков такого чтения во все времена было достаточно — я совершенно на них не в претензии; я на другое в обиде — на то, что он, кажется, всерьёз считает себя писателем. Как Дарья Донцова.

У них один аргумент: меня читают. В России Коктэльо обогнал по популярности и Донцову, и настоящего писателя Пелевина. Правда, вся эта слава стоит довольно дёшево, потому что раскрутить можно кого угодно, а популярность писателя проверяется вхождением его в язык. Новый роман Пелевина уже разошёлся на цитаты, ибо всё, о чём мы пока не догадываемся, там названо. На цитаты разошлись Ильф и Петров, Юлиан Семенов, Евтушенко, Бродский, Венедикт Ерофеев, даже Лев Толстой — благодаря школьной программе. Люди все, как видите, разные. Но Коктэльо на цитаты не разойдётся никогда, и не будете вы называть своих любимых девушек «Вылитой Вероникой» или «Настоящей Марией». Безалкогольный коктейль не предполагает сильных эмоций. В нём много воды, и она дистилированная

Коэльо — результат адаптации великой литературы двадцатого века к интеллекту читателя двадцать первого; в нём намешано всего понемножку, и больше всего от Сент-Экзюпери. Правда, к чести Экзюпери следует заметить, что в жанре философской сказки он написал только одно произведение — это был «Маленький принц», из которого выросли впоследствии и «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха, и все экзерсисы нашего героя. «Маленький принц» вдобавок отличался самоиронией, лирической грустью, неоднозначностью трактовок и полным отсутствием всякой высокопарности. Это нежное сочинение заставляло каждого ребёнка второй половины двадцатого века мечтать именно о таком друге. «Маленький принц» был написан вовсе не затем, чтобы в популярной, тщательно прожёванной форме довести до умов библейские заповеди. Скорее наоборот — он во многих отношениях вызывающе неортодоксален. Это вообще не религиозная притча — нет в ней ничего исламского, буддийского или христианского; всякая вера за годы употребления приспособилась ко вкусам большинства. «Маленький принц» — манифест индивидуального опыта, ни к каким конфессиям и учениям не относящийся. Это поэма об одиночестве, неутолимости и беззащитности, о тяге к смерти, о пустыне детства, буквальной пустыне, такой же, как описанная в книжке песчаная равнина под звёздами. Этого-то интимно-личного начала нет в сочинениях Коэльо, который, может, и мог бы написать пристойную книжку о своей бурной жизни (есть о чём — психушка, наркотики, религиозное откровение), но ему это не дано. О его жизни мы знаем из интервью, тоже давеча собранных в книгу «Паломник». Нудное чтение. Похоже, умный человек всё-таки не будет баловаться наркотиками. Потому что и увлечения, и озарения у Коэльо поразительно расхожие: то он понял, что мир бездуховен, то — что Бог духовен, а жизнь его была неправильна… Хоть бы для любви слова посвежей нашёл, а то ведь и того нет.

Следующий ингредиент Коктэльо — латиноамериканская проза, в массе своей довольно посредственная. Был гениальный Маркес, писатель поразительно живой, мясной, кровавый, с прозой, которая по плотности словесного ряда оставляет далеко позади цветистую и высокопарную испаноязычную поэзию. Но был и скучнейший, мертворождённый Борхес, изрекатель тяжеловесных софизмов, так и не понявший, что умом жизнь не взять и эрудицией не расколоть. А ничего другого у него не было — вот и оставались лабиринты на плоскости. Опыт его оказался заразителен — удобно же считать себя умнее всех: под Борхеса не писал в семидесятые только ленивый, и вся латиноамериканская проза — не исключая даже таких сильных авторов, как Варгас Льоса,— оказалась им сильно прибабахнута. Коэльо тоже искренне убеждён, что надо не описывать живую и густую жизнь, а рассказывать аллегорические притчи. Так кажешься умнее. Пластического дара у нашего героя нет по определению — все его пейзажи олеографичны, портреты двухмерны, диалоги одинаковы. Но ведь это притча, жанр такой. Плоский.

Наконец, главное, что не может не отвращать от притч Коктэльо,— постоянно присутствующий в них эротизм, тайный или, как в «Одиннадцати минутах», явный. «Одиннадцать минут» — это хроника жизни проститутки, которая вела дурную жизнь, а стала вести хорошую. Так и случилось в действительности. Подробные и притом абсолютно асексуальные (потому что протокольно-однообразные) описания сцен женской мастурбации и любовных актов никого возбудить не в состоянии, но внимание подростков они, вероятно, привлекают. Коэльо для подростков и пишет, но ловить их всё-таки следовало бы на что-нибудь другое. О любви они могут прочесть у Бунина или у Трумэна Капоте. Если ты пытаешься научить ребёнка добру (каково оно в твоём примитивно-масскультовом понимании), не пытайся заигрывать с тем, что у подростка в тесном чердаке подсознания.

Мне обязательно возразят: но ведь всё-таки он учит добру, пусть и не самых умных!

Перефразируя известную фразу насчёт детской литературы, замечу, что для глупых надо писать ещё лучше. Потому что их труднее прошибить. Коэльо никого ничему не научит, потому что читатель его книги пьянеет от неё ровно настолько, насколько он способен закосеть от шоколадного коктейля. А если искусство не опьяняет, не потрясает, не заставляет прислушиваться к себе — оно, считай, не воздействует на читателя никак. Вот говорят, хорошо, что подростки слушают попсу, всё-таки музыка. Да какая это музыка! Разве не компрометирует собою Басков само понятие классической культуры»? Вот и Коктэльо так: компрометирует жанр притчи. Весь его «Алхимик» — наиболее популярное во всем мире сочинение — есть не что иное, как бледная копия вольтеровских философских повестей, упрощённых раз этак в миллион, с прибавлением перечисленных составляющих; кому и как откроет такая книга смысл жизни? «Книга воина света» — такая же адаптация к подростковым комплексам самурайского кодекса, Кастанеды и Библии, смешанных в нечто совершенно неудобоваримое, но страшно переслащённое высокопарностями и ложными красивостями. Ещё и под лёгким туманным флёром — что особенно прелестно, когда загадочным пытается выглядеть человек, не умеющий повторить ничего, кроме таблицы умножения. Такие книги не учат ничему, кроме самоуважения, а этой добродетели я не чту…

И эта-то литература подробно обсуждается и продаётся на ярмарке интеллектуальной книги. Коэльо упоминается на множестве дискуссий как пример успешности. Его книги издаются гигантскими тиражами, «София» процветает, сам он приезжает и, размахивая косичкой, вещает ерунду…

Раскрутить можно кого угодно. Распродать — тоже почти что угодно. Еврей, записавшийся в РСДРП, однажды чемодан листовок распродал, когда ему поручили их распространять. Таких дутых писателей вроде Переса-Реверте, Кундеры или Коэльо сегодня море, и их читают, и никакого следа в умах и душах они не оставляют. Проблема в том, что ни к литературе, ни к нравственности всё это не имеет никакого отношения.

А литература дорогу себе пробьёт. И неважно, в каком виде — в Интернете или в рукописях, или в устном пересказе. Просто в один прекрасный день человек, выросший на Коктэльо, откроет классику — и будет с этих пор читать только её. А Коэльо сдаст в макулатуру, которую к тому времени обязательно будут собирать счастливые пионеры будущего.
Мастер и мелкий бес

Роман Булгакова глазами Дмитрия Быкова.

Этот год для «Мастера и Маргариты» — юбилейный: семьдесят лет назад Булгаков женился на Елене Сергеевне (в 2002 году исполняется 110 лет со дня её рождения); в том же 1932 году он начал работу над новой редакцией романа (предыдущая была уничтожена в 1929 году) и продолжал её до самой смерти, вчерне, однако, закончив книгу 65 лет назад. И тридцать пять лет прошло с того дня, как в журнале «Москва» завершилась долгожданная, неполная, ущербная публикация самой знаменитой советской книги второй половины XX века.

Об этом романе написано столько, что, казалось бы, ничего не добавишь. Христиане его сторонятся, доморощенные московские мистики семидесятых превознесли его выше всей русской классики, для детей он стал краткой и доступной энциклопедией магии и мифологии. Противиться обаянию этого сочинения в самом деле почти невозможно. Однако некоторым удаётся.

По опросу «Эха Москвы» Булгаков был назван главным русским писателем XX века — результат важен не для истории литературы, а для анализа нынешней аудитории. В последнее время, как всякий персонаж масскульта (в чём Булгаков, конечно, нимало не виноват), автор «Мастера и Маргариты» начинает вызывать не только восторг, но и некоторый скепсис: это тоже естественно, и дело не в том, что бездари растиражировали и скомпрометировали булгаковские находки в своих «мистических» романах, а в том, что схлынул застойный ажиотаж полуподпольности и перестроечный ажиотаж канонизации. Роман стал доступен анализу.

Первую попытку такого анализа предпринял Эдуард Лимонов в своей книге «Священные монстры», написанной в Лефортовской тюрьме. Главу о Булгакове опубликовал парижский журнал «Синтаксис»; с любезного разрешения его издателя и редактора М.В.Розановой перепечатываю фрагмент очерка «Булгаков льстит обывателю».

«Популярность Булгакову сделали вначале диссиденты, обожествляя всё, не напечатанное при Советской власти: мол, есть такая необыкновенная книга — «Мастер и Маргарита». Слух опередил на много лет появление самого текста, почва была заранее удобрена…

За что же так безразмерно полюбил российский обыватель «Мастера и Маргариту»? Ну конечно, за московскую атмосферу: за названия московских улиц и переулков, за детали ранне-советского быта. Но только этого мало на самом деле, чтобы объяснить поистине истеричную любовь к книге. В ней есть что-то ещё, что притягивает читателя-обывателя. Дело в том, что «Мастер и Маргарита», во-первых,— пародия на исторический роман. Во-вторых, это ещё и плутовской роман, очень-очень напоминающий ильфо-петровские «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок». В-третьих, добавлен элемент сверхъестественного, вкрапление фантастического. Смешав и встряхнув хорошенько все эти элементы, получаем очень лестную для обывателя книгу: обыватель с его бутылью подсолнечного масла, с его жэками и прочей низкой реальностью присоединяется к высокой истории — к Понтию Пилату и Христу. Но кальсоны и масло преобладают и тянут вниз и Понтия Пилата, и Воланда, и Христа».


Read more...Collapse )
Профессор, не читай шифровки

«Игры разума». Режиссёр Рон Говард

Что может дать безумцу будничный, удручающе нормальный мир — взамен его великих страхов и великих прозрений, взамен выдуманных им блистательных собеседников?


О фильме «Игры разума» (они же «Блистательный ум», они же «Beautiful Mind», наиболее вероятный претендент на «Оскара» за сценарий, режиссуру и лучшую мужскую роль) у нас уже понаписали порядочно, и все в какой-то снисходительной манерке: и биография-то Джона Нэша в нём переврана, и предъявлен-то набор штампов, и вообще — типичная политкорректная фальшивка как она есть… Между тем «Игры разума» вовсе не так просты — и дело вовсе не в сюжетном повороте, вполне предсказуемом — хотя надо признать, что сам по себе кульбит, превращающий занудную и плоскую биографическую ленту (первые сорок минут) в блистательный сатирический триллер (последующий час) достоин всякого поощрения.

Прежде всего эта картина выглядит необычайно лестной для русского национального сознания — не потому, разумеется, что чокнутый профессор рехнулся именно на страхе перед советской бомбой, а потому, что «Игры разума» являются дословной, временами слишком даже буквальной экранизацией чеховского «Чёрного монаха». Налицо все темы знаменитой, загадочной новеллы, в которой писатель Чехов азартно разделывается с навязанной ему профессией медика: не надо, не надо лечить! В особенности — от душевной болезни: почём вы знаете, где кончается гениальность и начинается безумие! В «Beautiful mind» — само название картины недвусмысленно указывает на истинное авторское отношение к галлюцинаторному комплексу главного героя — ставится всё тот же чеховский вопрос: что может дать безумцу будничный, удручающе нормальный мир — взамен его великих страхов и великих прозрений, взамен выдуманных им блистательных собеседников? Сцена, в которой герой, рыдая, прощается со своей галлюцинацией,— без дураков хороша и в высшей степени символична. Стоит заметить, кстати, что «Чёрный монах» в голливудском исполнении, на современном материале, даёт сто очков вперёд претенциозной, скучной и бессодержательной экранизации Ивана Дыховичного, в которой упоминания достойна только работа оператора Вадима Юсова: не умеют у нас делать жанровое кино, считают это ниже своего достоинства — и губят так называемым авторским кинематографом блистательный мистический триллер, который придумал Чехов.

Но ещё более лестными окажутся «Игры разума» для поклонников Набокова, поскольку тут отыгрываются сразу три его сочинения, наверняка хорошо известные американским сценаристам (все три — англоязычные, американского периода). Сам принцип изложения истории в двух версиях — одна придумана душевнобольным, другая подлинна, но куда менее увлекательна и логична,— восходит к «Бледному огню», который американцы прочитали очень внимательно. На этом приёме (впервые применённом Набоковым ещё в ранней «Terra incognita») построено множество американских и британских триллеров — как в литературе («Страж» Чарльза Маклина с прямыми набоковскими цитатами), так и в кино. У нас ничего подобного сроду не было, хотя приём более чем плодотворен. Сама мания Джона Нэша, который усматривает тайные знаки решительно во всём, от погоды до игры теней на полу, восходит к набоковскому же рассказу «Условные знаки», который производит на читателя ровно то же впечатление, что и «Игры разума» — на зрителя. Некоторое время ходишь прибалдевший, лихорадочно пытаясь избавиться от ощущения, что таксист сообщает тебе зашифрованные новости о твоём будущем, а внезапный снег сигнализирует о важных переменах. Наконец (это ценное наблюдение принадлежит петербургскому критику Никите Елисееву) сама тема — безумный учёный, вообразивший себе, что им пристально заинтересовалось тоталитарное государство, тогда как и сам он, и все его кошмары суть игры авторского разума,— явственно восходит к роману «Bend Sinister», причём Рассел Кроу играет не столько реального Джона Нэша, сколько набоковского Адама Круга.

Есть в фильме и ещё один прямой привет русским: американские профессора, чествуя коллегу, имеют обыкновение дарить ему свои ручки-самописки. Не знаю, существует ли такой обычай в действительности, но в финале «Игр разума» каламбур насчёт того, что герой дошёл до ручки, напрашивается сам собой. Честное слово, иной раз так и хочется подумать, что фильм сняли русские, тщательно замаскировавшись… но увы, русские ничего подобного сделать не могут, и вот почему.

Главный урок картины заключается в том, что так называемое жанровое кино давно уже переросло свои рамки, научившись перетекать из одного жанра в другой и ставить серьёзные метафизические вопросы. В своё время шоком для зрителя стал линчевский «Человек-слон» — едва ли не величайший фильм семидесятых, в котором викторианский триллер плавно переходил в сентиментальную мелодраму, оттуда — в сатирическую комедию, а ближе к финалу — в подлинную мистерию; с тех пор появилось множество картин, ставших истинной усладой для киноманов — и не за счёт дешёвенькой тарантиновской цитатности, а именно благодаря внезапному размыванию жанровых границ. В России подобное умеет, кажется, только молодой Николай Лебедев, чьи триллеры то и дело оборачиваются социальными гротесками. В остальном же наши режиссёры, взявшись снимать боевик, тупо доводят задачу до конца.

И ещё один важный урок заключён в этом простом, казалось бы, фильме,— главная мысль в котором так ненавязчива. Опасно профессору увлекаться работой на государство и сознанием собственной значимости. Первый-то вызов Нэша в Пентагон был вполне реальным, но им дело и ограничилось. Когда профессор проявил повышенный интерес к содержанию шифровки — ему деликатно, но твёрдо сказали: вы свободны. Увы, наш мечтательный чудак увлёкся. Миф о своём величии превратился в миф о своей государственной значимости — а это уже душевная болезнь (которой, впрочем, страдает подавляющее большинство российских деятелей культуры).


Дмитрий Быков «Джон Нэш: «Задача решена в тот момент, когда поставлена»» // «Новая газета», №54, 27 мая 2015 года
Путина

«Те, кто будет дестабилизировать ситуацию в стране, сядут».

Владимир Путин, и.о. премьер-министра


Пришёл сезон большой рыбной ловли. Как любит повторять Никита Михалков — если долго сидеть на крыльце своего дома, когда-нибудь мимо пронесут труп твоего врага. Если долго ждать у моря погоды, в каковом положении вся страна и пребывает в последние лет пяток,— мимо тебя проплывёт твой будущий президент.

Кажется, я был единственным, кто радовался, узнав о назначении Путина. Правда, ещё больше меня устроил бы другой Владимир — Рушайло, в последние месяцы так обаятельно и умело выстроивший отношения со СМИ. Путин явно поможет Кремлю ответить на слишком бурные разоблачения деятельности «семьи» — хотя бы тем, что несколько приструнит разоблачителей, поднеся к их лицам зеркало. Материала у него хватит. Путин не является человеком Березовского, хотя, если почитать часть прессы, людьми Березовского давно уже являются все, включая моего годовалого сына. Путин молод и умеет держать себя в руках. О своём предполагаемом назначении он узнал буквально на следующий день после смерти своего отца. Между тем ни один из этих стрессов на его внешности и поведении никак не сказался. Наконец, он предъявляет себя с достоинством, без суеты и подобострастия, почти неизбежных при его невеликом росте. В общем, из возможных преемников этот кажется мне отнюдь не худшим.

Иное дело, что в кадровой политике Ельцина обозначилась любопытнейшая тенденция: президент явно питает слабость к кадрам бывшего КГБ, ныне ФСБ.

Ельцин сменил за это время нескольких «любовников» разных ориентаций. Любовь его, как у Клеопатры или Венеры Илльской, для любимых небезопасна, часто смертельна. Демократы первого призыва нравились ему не особенно, ибо были чужды генетически,— начальство не может любить никого, кроме начальства. Народ оно умеет только употреблять. Этих демократов первой волны — бывших диссидентов, интеллигенцию, поверившую во что-то студенческую молодёжь — Ельцин действительно употребил и отбросил, ибо за людей никогда не считал: они его вознесли, они же первыми перестали быть ему нужны. Цели немедленно сменились: из стремления реформировать страну естественно выросло стремление удержать бразды. Это и называется инстинктом власти. Тот же основной инстинкт подсказал Ельцину перепробовать молодых реформаторов (не потянули), ещё более циничных технократов (не удовлетворили), аппаратчиков-магнатов вроде Черномырдина (стары, да и темперамент не тот)…

Наконец он — и тут его инстинкт не ошибся — естественным образом остановился на тех, кто был самой надёжной опорой прежнего режима, кто сочетал расчёт и утончённый садизм, определённое уважение к Западу (всё-таки сила) и мечту смести его с лица земли. Это люди, прошедшие школу КГБ — школу полного подчинения, отличной физической подготовки, быстрой реакции и строго дозированной жёсткости в отношениях с оппонентами. Идеологии у них нет в принципе. Внутренняя полиция и не может иметь идеологии — она стремительно перестраивается с учётом нужд государства.

Это, разумеется, не та власть, о которой моё поколение мечтало в отрочестве. Но что поделать, если все остальные руководители, прослойки и психологические типы Ельцину не подошли?

Ельцину нужны люди-функции. Такими в нашем обществе могли быть только люди, выходящие из недр КГБ. И Борис Николаевич сделал свой выбор, предъявив обществу идеал государственного чиновника.

А что? И не такого насмотрелись. Для Ельцина основной наркотик — власть. Для Путина — должность. Пока он при должности (а президентство — тоже работа), мы можем быть убеждены: ни террора, ни воровства, ни попустительства деструктивным тенденциям он себе не позволит. А чего ещё надо?

Надо бы, на самом деле, многого. Надо бы гарантий, что в стране пойдут какие-никакие реформы. Что бедные не станут бедней, хотя бедней некуда. Что ложь не будет главным инструментом государственной политики, а слив и слухи — главным источником информации. Многого, повторяю, хотелось бы. Но пока приходится довольствоваться тем, что к власти пришёл честный (в рамках должности) и преданный (пока есть чему) человек. А именно при таких людях — вспомним Андропова — вызревают реформаторы, взять хоть Горбачёва. И отсрочить их приход не смогут никакие губернаторы, никакие партийные монстры и никакие выходцы из недр Конторы Глубокого Бурения.
Дмитрий Быков в программе ОДИН от 13 сентября 2019 года:

«Прочитал вашу статью о Тане Лебель (да, её выложили сейчас*) и поняла, откуда взялся образ художницы Вероники Лебедевой в романе «Икс». Известно ли вам что-нибудь о дальнейшей судьбе Тани? Как я поняла из фильма 2006 года, на тот момент ей удалось практически полностью восстановиться. Как сложилась её жизнь?»

Я, к сожалению, не знаю, как сложилась её жизнь, хотя она вспомнила все, и мать её сумела полностью восстановить. Не знаю, к сожалению, как она сейчас. Если есть какая-то возможность с Майей или Таней Лебель связаться, я очень был бы им благодарен за отзыв, потому что встреча с Таней Лебель была одним из самых сильных потрясений для меня. И то, что это попало в «Икс», — это тоже не просто так. На меня потрясающе сильно действовала эта судьба, её рисунки, её мужество, с которым она восстанавливалась. У неё была серьёзная автокатастрофа, часть мозга была уничтожена, но она восстановилась. Мать-реставратор и её восстановила, хотя Майя говорила иногда с отчаянием: «Я понимаю, что она никогда не будет прежней, но увидим». Вот она сумела стать прежней. Да, Майя и Таня были для меня потрясением колоссальным. Я очень жалею, что я хотя и рассказал о них много, я мало им помог. Мне кажется, я мог сделать больше.

*
Дмитрий Быков «Девочка и смерть» // «Лица», 2 октября 1997 года
Дмитрий Быков «Чёрное и красное» // «Вечерний клуб», 13 ноября 1999 года


reabicentr (27.06.2010):

Лебель Майя Николаевна
адрес: Санкт-Петербург, пр. Металлистов, д.21, корп.1, кв.220
тел. моб.: 8-921-420-75-44




«МРТ Эксперт» и «Клиника Эксперт» («Facebook», 26.10.2018):

Положите меня на Арбат

Компания «Наши имена» существует в Москве недавно — её координат нету покуда даже в московских справочных службах. Громкая её презентация осуществилась напротив театра имени Вахтангова неделю назад: первая пешеходная зона Москвы — старый Арбат — может в перспективе покрыться плитами с нашими именами. Вроде гигантского мемориального кладбища. Для начала площадка перед театром была вымощена именными плитами в честь знатных вахтанговцев — Ульянова, Этуша, Борисовой…

Этуш отнёсся к инициативе компании очень благосклонно. Михаил Ульянов — которого, кстати, никто не спросил о том, хочет он лежать на Арбате в виде плиты или нет,— ответил на вопрос корреспондента, что ему совершенно не улыбается перспектива быть попираемым чьей попало ногой. Веселья было много, пресса отозвалась дружно, а руководство компании заявило, что в ближайшее время каждый москвич сможет увековечить себя в виде плиты. За сравнительно небольшие, как было обещано, деньги вы можете заказать плиту со своим именем, ласковой кличкой жены или ребенка — и они улягутся на самой легендарной улице столицы, служа вам прижизненными памятниками.

Правда, поиски компании «Наши имена» оказались не таким лёгким делом. Префектура Центрального округа Москвы, где компания зарегистрирована, при её упоминании взрывалась. Её такими звонками уже достали. Префектура отсылала к регистрационной палате, а регистрационная палата наотрез отказывалась называть координаты «Наших имён» без специального запроса. Создавалось впечатление, что организация засекречена. Директор театра имени Вахтангова, с которым компания договаривалась о проведении акции, опять-таки никакими её координатами не располагал: это они ему звонили, а не он им. Известно ему было только, что «Наши имена» угнездились напротив театра, в здании Дома актера. В Доме актера никто ничего не знал. Короче, координаты компании удалось обнаружить чисто случайно — её рекламу передавали по радио, приглашая москвичей оставить своё имя на карте города. Компания действительно арендует комнату на третьем этаже временного актерского пристанища.

В компании в ответ на наш телефонный вопрос сообщили, что существует она совсем недавно, целью своей считает предоставление москвичам возможности как бы слиться с родным городом за сравнительно скромную сумму. Сумма эта может колебаться в зависимости от качества выполнения плиты (здесь учитываются желания заказчика, вы можете также предпочесть плиту с рисунком) и составляет в целом от ста восьмидесяти до двухсот долларов. Возможны льготы и скидки в случае групповых закладок — если, например, увековечить себя пожелает целый коллектив или выпускной класс. Это действительно довольно скромные цены, поскольку, по нашим сведениям, чтобы плиту с вашим именем установили на Площади Звёзд перед ГЦКЗ «Россия» и зовут вас при этом не Алла Пугачёва, вы должны выложить порядка ста пятидесяти тысяч. Хотя качество плит не так уж и отличается. Разумеется, плиты будут заменяться: если вы захотите залечь на Арбате навечно (как вечно будут там находиться плиты с именами артистов), придётся выложить несколько большую сумму. Какую — решается в каждом конкретном случае. Но вообще частному гражданину, ничем себя в истории не прославившему, вряд ли светит промаячить на мостовой дольше года: ожидается, что наплыв будет велик. К тому же массовые закладки планируется приурочивать к каким-то событиям — юбилеям, торжествам. А кого волнует юбилей на другой день после него?

Никаких трудностей с регистрацией у новорождённой компании не было. Львиная доля вложенных москвичами денег пойдёт на благоустройство пешеходных зон города (себестоимость плиты, как вы понимаете, намного ниже двухсот баксов). Пока предполагается покрыть нашими именами один Арбат, но он, как известно, не единственный пешеходный участок Москвы. На вопрос о том, можно ли, например, заказать плиту с надписью «Иванов дурак» или политический лозунг любого содержания, нам ответили резко отрицательно. Заказать плиту на кого-то другого вы, естественно, можете,— но при условии, что на ней не будет выгравировано ничего оскорбительного. Так что вам придётся удовольствоваться тем, что вы потопчете имя врага ботинками.

Аналогичная практика существует во всем мире, но там она выглядит иначе. Там вы, допустим, жертвуете на храм — и ваше имя появляется на табличке при входе. У нас просто недостаточное количество храмов (как, боюсь, и жертвователей). Здесь вы, по сути, жертвуете на город — и ваше имя с полным правом перекочёвывает на его мостовую. Но мостовой, состоящей из имён добрых горожан, не было ещё ни в одном городе мира. Это уже сугубо русский вариант.

С одной стороны, предприятие рискованное, и город действительно может кому-то напомнить братскую могилу — во всяком случае, в своей пешеходной части. Но с другой стороны — сегодня от человека зачастую ничего не остаётся. Речь идёт не только о крайних и чудовищных ситуациях вроде взрыва, но и об элементарном отсутствии времени для творчества и продления рода. Так что купить себе бессмертие, похоже, можно только на Арбате.

Правда, желающих пока не было. На момент нашего звонка в «Наши имена» не обратился ни один москвич, у которого патологический страх забвения сочетался бы с избытком наличных.

Но руководство компании не теряет надежды. В случае чего мы готовы стать первыми. Лично я свою доску уже пристроил.
Если Митковой помогут написать мемуары…

Мы вступили в новую эру — эру творчества телеведущих. Ну скажите, какой бестселлер выдержит конкуренцию с автобиографией Якубовича, буде тот её когда-нибудь напишет, или с записками Митковой, если найдётся человек, который их за неё создаст?

И они пишут. Единственный из них, кто книгу действительно написал, подробно откомментировал, элегантно оформил,— Урмас Отт, культовый эстонский телеинтервьюер (культовость, видимо, обусловлена единственностью). Книга интервью Отта стоит очень дорого, но написана действительно очень хорошо. Кобзон, Глазунов, Пугачёва у него голые. Видно, до какой степени он знает себе цену, как уважительно и вместе с тем высокомерно третирует политических, эстрадных и прочих поп-звёзд. Видно, как много он мог бы сказать им и как банально, тускло, самовлюблённо они отвечают ему. Это единственная телекнига, о которой можно говорить всерьёз. Остальные чистая эксплуатация имени.

Маша Арбатова опубликовала два романа о том, какая она хорошая. На эти сочинения с элементами стриптиза и с уморительным обзыванием дураками всех несогласных читатель охотно клюёт, ибо уже привык к Машиным экстравагантностям в «Я саме». Жрица, Постум, и общается с богами!

Прелестная, но, увы, несколько утомительная в своём безвкусии Лидия Иванова, памятная нам по «Теме», также выступает то в качестве публициста, то в качестве собственного биографа, то в качестве автора и исполнителя устных рассказов, которые не имели бы ровно никакой эстетической и познавательной ценности, не будь за ней ореола телеизвестности.

Андрей Максимов, который, кажется, искренне уверовал в то, что может писать пьесы и ставить спектакли, отдал Сергею Арцибашеву свою пьесу «Пастух» — претенциозные и наредкость тривиальные фантазии о Ленине; я не в восторге от Ленина, но читать его и даже слушать записи его речей всё-таки интересней, чем наблюдать за тем, как Максимов в лучших театральных традициях восьмидесятых годов опошляет не самую простую фигуру в русской истории. Максимов также полагает, видимо, что статус телеведущего придаст шарма его беседам о любви и вот он публикует целые циклы рассуждений о ней, бедной. Издал он и книгу своих радиобесед о любви, причём книга «День святого Валентина» в своём роде действительно феномен: никому на моей памяти ещё не удавалось так скучно поговорить с таким букетом знаменитостей. Оно и понятно не всякий любит распространяться о сокровенном, а вытаскивать нужные факты клещами Максимову не позволяет рудиментарная интеллигентность.

Но зато уж у Оксаны Пушкиной этого рудимента нет в принципе: после цикла своих «Женских историй» она издала аж две книги, стиль, оформление и философская глубина которых недалеко ушли от аналогичных показателей серии «Дамский роман». По количеству трюизмов, пошлостей, общих мест и надрывно-слюнявых пассажей книга Пушкиной безусловно достойна лидерства в современной отечественной словесности.

Но это что! Мы уже прочли сборник реприз Игоря Угольникова (реприз, которые и в телеварианте не поднимаются выше казарменного анекдота, а на бумаге имеют вдвойне беспомощный вид). Наконец, поговаривают о давней готовности Светланы Беляевой-Конеген одарить нас книгой о своей жизни,— во всяком случае, она уже весьма активно даёт интервью, в которых любит порассуждать об умном. Поистине Москва город контрастов!..

Все телелюди делятся на тех, кому телеслава помогает, и тех, кому она мешает. Я знаю, что Кнышев, Гусман, Познер, Дибров и другие телевизионщики, чья сфера интересов и талантов не ограничивается мельканием на экране, своей славой ведущих и сценаристов зачастую тяготятся. Меня самого хотя я и не лезу в этот ряд здорово покоробило, когда на презентации моей книжки кто-то обрадовался: «Да это ж из «Пресс-клуба!»» Но есть публика, которой бы нипочём не заявить о себе в каком-то околокультурном качестве, когда б не волшебный ящик. Теперь все, что выйдет из-под их пера, будут издавать смело и жадно. Пока-а-а ещё зритель прочтёт и всё поймёт… А сейчас он смотрит. И искренне верит, что если человек попал в телевизор, то заслуги его перед отечественной культурой бесспорны.

С таким доверчивым народом, господа, можно горы свернуть!
13th-Sep-2019 10:26 pm - Про Дудя

Один // "ЭХО Москвы" // 12.09.19
Расписание предстоящих лекций и встреч Дмитрия Быкова


когда
во сколько
город что
где
цена
14 сентября
суббота
19:00
Москва мастер-класс Дмитрия Быкова: «Как написать рассказ не хуже Льва Толстого»

Государственный музей Л.Н.Толстого — ул. Пречистенка, д. 11/8
регистрация на событие закрыта
15 сентября
воскресенье
12:00
Москва «Про Гарри Поттера» (лекция для детей (10+) и их родителей)

лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
1.750 руб., онлайн-трансляция 1.050 руб.
dmitry-bykov.eu
17 сентября
вторник
19:00
Hamburg Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Rudolf Steiner Haus — Mittelweg 11-12, 20148 Hamburg
35€
19 сентября
четверг
19:30
Praha Дмитрий Быков: Творческий вечер

Kino Dlabačov — Bělohorská 24, 169 01 Praha
750–1.150 Kč
20 сентября
пятница
18:00
Berlin Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Blackmore's — Berlins Musikzimmer — Warmbrunner Str. 52, 14193 Berlin
35€
21 сентября
суббота
16:00
Berlin «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Art-Cafe AVIATOR — Lindower Str. 18, 13347 Berlin
25€
22 сентября
воскресенье
19:30
Essen Творческий вечер

BürgerTreff Ruhrhalbinsel e.V. — Nockwinkel 64, 45277 Essen
35€
25 сентября
среда
19:30
München Роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» — русский Фауст

Gasteig, Black Box — Rosenheimer Str.5, 81667 München
32€
26 сентября
четверг
17:30
München «А о чем Гарри Поттер?» (лекция для детей 10+)

Einstein Kultur — Einsteinstr. 42, 81675 München
16 & 27€
28 сентября
суббота
18:00
Stuttgart Творческий вечер

Bürgerhaus Rot — Auricher Straße 34, 70437 Stuttgart
35€
30 сентября
понедельник
19:30
Zürich Дмитрий Быков: Творческий вечер

Volkshaus Zürich, Weisser Saal — Stauffacherstrasse 60, 8004 Zürich
35-55 CHF
2 октября
среда
19:00
Wien Дмитрий Быков (лекция): «Роман «Мастер и Маргарита» — русский Фауст»

Altes Rathaus, Festsaal, 2.Stock — Wipplingerstraße 8, 1010 Wien
29-49€
3 октября
четверг, 19:00
London Дмитрий Быков: «На самом деле мне нравилась только ты» (главные стихи)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
4 октября
пятница, 19:30
London Людмила Улицкая и Дмитрий Быков «О теле души» (public talk)
The Tabernacle — 34-35 Powis Square, Notting Hill, London
£43.71 – £86.83
10 октября
четверг, 19:00
Москва Дмитрий Быков + Алексей Иващенко: «Золушка» (чтение музыкальной сказки для взрослых (14+))
Концертный зал Правительства Москвы — ул. Новый Арбат, д.36/9
от 800 руб. до 3.500 руб.
14 октября
понедельник, 19:30
Москва Юлий Ким + Дмитрий Быков «В октябре багрянолистом» (концерт с разговорами)
лекторий «Прямая речь» — Ермолаевский переулок, д.25
до 3 октября 2.300 руб., с 4 октября 2.500 руб.
16 октября
среда, 19:30
Санкт-Петербург Дмитрий Быков «Алиса в стране взрослых и детей» (10+)
Дом еврейской культуры ЕСОД — ул. Большая Разночинная, д.25А
от 1.000 руб. до 2.800 руб.
18 октября
пятница, 19:00
Москва «Литература про меня»: Инна Чурикова + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул. Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
22 октября
вторник, 20:30
Kraków 11. Festiwal Conrada: Spotkanie z Dmitrijem Bykowem
Pałac Czeczotka — Świętej Anny 2
??
3 ноября
воскресенье, 17:00
Днепр Дмитро Биков: Поетичний вечір «О чём нельзя»
Дніпровський академічний український музично-драматичний театр культури ім. Т.Шевченка — вулиця Воскресенська, 5
310–610 грн.
23 ноября
воскресенье, ??:??
Екатеринбург фестиваль «Слова и музыка свободы – СМС»
Ельцин-Центр — ул. Бориса Ельцина, д.3
от 1.000 руб. до 2.500 руб.
7 декабря
суббота, 19:00
Москва «Тайна Ларисы Огудаловой. Первая героиня Серебряного века»
киноклуб-музей «Эльдар» — Ленинский пр., д.105
от 500 руб. до 1.500 руб.
17 декабря
вторник, 19:30
Москва «Литература про меня»: Юрий Стоянов + Дмитрий Быков
ЦДЛ — ул.Большая Никитская, д.53
от 1.000 руб. до 4.500 руб.
Раскол культур

Известные люди об иракском кризисе.

Третья мировая война началась, и идёт она без нас. Трудно привыкнуть, что такое бывает. Однако мир давно уже без нас обходится — почти не смотрит наших фильмов, почти не читает наших книг. Теперь и воюет без нас. Со временем выяснится, кто был прав: мы, оставшиеся на обочине мирового процесса, или история, ушедшая от России к другим.

История ведь — жестокая вещь, кровавая. И поди пойми, что лучше: жить в истории или вне её. Россия вне истории живёт давно: ходит по кругу, не решаясь определить собственные приоритеты. То начинает пассионарно истреблять собственное население, то расслабляется, предоставляя ему вымирать самостоятельно. Любые попытки вытащить её на стрежень мирового развития — обречены, и Солженицын прав, что делаются эти попытки чаще всего нерусскими руками. России уютно на своей печи, хотя печь давно уже чуть тёпленькая. Нормально.

Я действительно не знаю, радоваться или огорчаться тому, что настоящая история делается сегодня в Ираке, в Штатах, в Израиле, в Австралии даже — но только не у нас. Это не русофобия, а констатация: что предложили мы миру за последнее время? В чём всерьёз поучаствовали? Каков наш вклад в борьбу с мировым терроризмом, если мы с собственным разделаться не можем?! Для победы нужно прежде всего разобраться с собственной пятой колонной, а начав разбираться с нею, мы опять увлечёмся и перемочим своих вместо чужих. Правозащитников вместо предателей. Россию никуда больше не берут, потому что сначала ей надо излечиться самой — а с этим дело обстоит печальный некуда. Путин мастерски загнал болезни вглубь, и им там, внутри, хорошо. Я способен уважать любую позицию по иракской войне. Я уважаю и тех, кто поддерживает американцев, и тех, кто отстаивает Ирак, Я ПРЕЗИРАЮ только тех, кто, потирая ручки, как алкоголик перед стопкой, уютненько так замечает: «А нам же лучше. Пусть они все друг друга перебьют, а мы останемся». Это самоутешение бомжа на лавочке. Ему, наверное, тоже уютненько. В большую жизнь его давно не берут. Ну и отличненько. В большой жизни убивают, там коррупция ужасная и вообще трудно «охранить душу живу. А мы тут, домашненько, посконненько, среди своей грязцы… вот и рюмочка у нас уже налита…» Тьфу.
Надо реже встречаться

Такая красивая, но такая назойливая.

Вас раздражает реклама? Конечно! Вы представляете нашу сегодняшнюю жизнь без рекламы? С трудом! Вывод: пусть она будет, но — в меру. И не тупой. А ещё лучше — если она сама по себе станет искусством. И такая реклама уже есть. Самое лучшее сегодня — в Манеже на Фестивале рекламной фотографии и в Международном торговом центре на XI Московском фестивале рекламы, а в Гостином дворе вообще построен небольшой рекламный город со своими улицами, домами, ресторанами и магазинами.

Недавно канал «Культура», все ещё не оскоромившийся рекламой (первые ролики должны появиться только в декабре, и то специальные, культурные), показывал «Андрея Рублёва». Не помню уже, в который раз смотрел я эту невероятную картину, лишний раз напоминающую нам всем, чем мы были и чем стали, что могли и до чего опустились,— и вдруг я поймал себя на том, что чего-то мне не хватает. Каждые двадцать минут экранного действия глазам и восприятию требуется отдых. Я научился наконец жить и мыслить в новом ритме. Я стал безнадёжно подсаженным на рекламу человеком.

То есть я вовсе не призываю разрезать «Рублёва» рекламой — Боже упаси, это же не «Сибирский цирюльник», которого реклама прерывала раз пятнадцать и под конец стала казаться органичной частью действия. Жанр другой. Я вообще не представляю, чем можно прерывать «Рублёва», «Сладкую жизнь», «Чужие письма» или любой другой из моих любимых фильмов. Но проблема в том, что восприятие наше уже сломано: объект искусства, который не сопровождается таким наглядным, ярким, вызывающим приветом от жизни,— для нас уже не существует.

Открываешь, допустим, «Коммерсант» — и видишь на левой стороне разворота репортаж о переговорах с чеченцами, о похищениях и авиакатастрофах,— а на правой полосную (их в последнее время стало в качественной прессе очень много) рекламу каких-то часов. И это нормально, жизнь продолжается — пересеклись две реальности, и хрен поймёшь, какая из них более реальна. В одной сидят солдаты по уши в грязи, торгуют с противником, грабят его, попадают к нему в плен и выкупаются оттуда,— а в другой связь поколений реализуется через часы «Брегет». И не сказать, чтобы солдаты были очень хороши и высоконравственны, а носители часов «Брегет» отвратительны и буржуазны. Очень может быть, что все они по-своему хороши.

Недавно один замечательный фотохудожник сказал (кстати, как раз на открытии последней московской выставки рекламной фотографии): рекламное фото — это высший класс, задача для профессиональной элиты. И я с ним, пожалуй, согласен: сделать эксклюзивный фоторепортаж с театра военных действий может и рядовой репортёр, и даже лучше, если он будет сугубым ремесленником: эстетство на войне — последнее дело. Снять то, что бывает, может всякий, а ты вот поди сними то, чего не бывает! Как писал Владимир Сорокин (какая же статья без цитаты из культового писателя), те, кого не было, тоже заслуживают памятника. И возможно, даже в большей степени, нежели те, кто были.

Это цитата из фильма «Москва», который весь снят в рекламной стилистике. Сцена, где мать и две дочери тяжело и надрывно объясняются, будучи облачены в разноцветные халаты, глядится не эмоциональной кульминацией фильма, а рекламой халатов. По идее (может, Зельдович-режиссёр того и хотел), своеобразие фильма должно было заключаться в демонстрации Нового Русского Большого Стиля. Беда в том, что ничто Новое Русское не является Большим: вместо стиля всё равно образуется стилёк. Вот сталинские высотки и плакаты — это да, это реклама советского образа жизни, тут настоящей смертью пахнет. Но реклама современная никак не тянет на мир больших страстей. Это достаточно плоская Вселенная. Вот почему она никак не станет самостоятельным искусством.

И однако, этот виртуальный мир претендует на равноправие с реальным. Следствия этой подмены довольно очевидны, мы их сейчас рассмотрим.

…Я познакомился тут недавно с одной девочкой, и она долго меня стыдила, что я не так одет.

«Ты всем своим видом говоришь: мне на вас начхать! Но уверяю тебя, как только ты купишь соответствующие штаны и соответствующий ремень, бабки на тебя так и посыплются. Этим ты как бы признаешь, что понимаешь культурные коды современности и готов объясняться на общем языке. И к тебе сразу потянутся».

Ага. Своими страшными жёлтыми зубами.

Реклама, к сожалению, не только демонстрирует нам альтернативную реальность, но ещё и задаёт эти проклятые культурные коды (обычно я за такое словосочетание, так и воняющее лотмановской школой, сразу хочу в морду дать, но сдерживаюсь по проклятой интеллигентской привычке). Все прочие коды в наше время утрачены: раньше существовала профессиональная солидарность — теперь профессия не принадлежит к числу первостепенных критериев оценки человека, а большинство молодых людей вообще не имеют профессии. У них скорее род занятий — «пиарщик», «стилист», «клерк»… Этому не учат, это приходит в процессе. Раньше были и всякие другие социальные ниши — люди могли слушать одну и ту же музыку, читать одни и те же книги и на этом основании считать себя близкими. Сегодня реклама диктует нам, какие книги читать и какую музыку слушать (сообразно нашей принадлежности к тому или иному слою). Вы модная молодёжь? В таком случае вы обязаны читать Павича, Мисиму, Кундеру и Акунина, реже Сорокина (и нет дела издателям и рекламщикам, что от Павича в голове молодого человека заведутся только тараканы, что Кундера — писатель очень слабый и вторичный, а Мисима писал никак не для модной молодёжи, которую презирал). Вы домохозяйка? Для вас существуют Маринина и Дашкова. Вы бизнесмен? О вас и для вас пишут Абдуллаев и Гришем, можете почитать и кое-что по эзотерике, а также непременно «Шок будущего». Короче, все предпочтения, все типологические признаки уже учтены и расписаны; как людям опознавать своих? Исключительно по одежде. Культурный код определяется маркой ботинок. И это главное, что приносит реклама в наш нынешний мир.

Это сравнительно новая, но чрезвычайно важная тенденция: реклама предписывает вам социальную роль, наклеивает на товары не столько бренд, гарантирующий качество, сколько некий адрес — «предназначено такому-то». Вы не можете считать себя деловым человеком, если не пользуетесь определённым дезодорантом и не читаете определённую газету. Вы не можете считать себя полноценным молодым, если не покупаете книг издательства «Ad Marginern», которое я давно закрыл бы за самую безбожную секуляризацию действительно серьёзных сочинений и за беззастенчивое заигрывание со всякого рода дьявольщиной в диапазоне от оккультизма до Проханова.

Вы не можете считать себя средним классом, если не следите за акунинским проектом. То есть рекламируемый продукт становится своего рода пропуском в среду или сферу: принадлежать к ним стало можно, не предпринимая никаких усилий, не делая с собою ровно ничего. Можно купить конкретную книгу, обрызгаться конкретным дезодорантом, вдеть определённый ремень в определённые штаны, залиться указанным пивом — и вы тот, кем хотите стать. Нечто вроде униформы колледжа или банка.

Даже секс, в общем, давно унифицировался. Это легко заметить по нынешним молодым, которые ведут себя в постели ровно так, как рекомендует реклама. То есть реклама, конечно, буквально этого не показывает. Но образ женщины-вамп, чувственно подстанывающей при виде очередного предмета женского туалета, уже внедрился в массы. Наши девушки совершенно разучились искренне стонать. Даже в те минуты, когда им действительно хочется постонать, помычать или просто вскрикнуть, они держат себя в руках и кричат так, как в телевизоре. Приходится потрудиться, чтобы с них слетела вся эта шелуха и прорезался наконец настоящий голос.

…Мир, живущий сообразно рекламным предписаниям и организующий себя сообразно рекламным фотографиям, на самом деле чрезвычайно хрупок. Прочно только то, что оплачено какой-никакой внутренней жизнью, и принадлежность к интеллектуальной элите всё равно невозможно купить в магазине, а деловыми становятся никак не потому, что пьют «Золотую бочку» или носят «Брегет». Деловыми становятся, когда научатся убивать и отвыкнут мучиться совестью. Так что вся эта рекламная жизнь, внутри у которой на самом деле труха, рано или поздно обязательно кончится. И хорошо бы для этого не понадобилась третья мировая война… В Америке, чтобы кончилась «эпоха джаза», то есть эпоха моды на всё модное, понадобилась Великая Депрессия. У нас она уже была, спасибо,— и кончаться пока не собирается, невзирая на бодрый тон прессы и множество победных реляций. Я не знаю, какой нужен катаклизм, чтобы люди поняли: ни одна вещь не является пропуском в социальный слой, и не выпечен ещё тот продукт, потребление которого стало бы гарантией духовного роста. Иначе этот продукт разошёлся бы без всякой рекламы. Я знаю одно: чем дольше наш реальный мир будет организовываться по законам «второй», или виртуальной, реальности — тем ужаснее будет его крах, когда придёт-таки неизбежная расплата. Август 1998 года покажется даже не репетицией, а игрой в песочнице.

Поэтому пора начинать выбирать самостоятельно. А рекламу всех сортов — политическую, торговую и социальную,— воспринимать исключительно как паузы, позволяющие ненадолго отдохнуть во время просмотра сложного кино про жизнь.
Когда я выпью и умру…

Борис Рыжий повесился в Екатеринбурге 7 мая этого года, а в начале июня ему была присуждена петербургская премия «Северная Пальмира» за книгу стихов «И всё такое», вышедшую в Пушкинском фонде. Это первый случай посмертного присуждения «Пальмиры»: преимущество двадцатишестилетнего екатеринбуржца перед питерскими авторами было на сей раз слишком очевидно.

Трудно писать о смерти Бориса Рыжего. «К решёткам памяти уже понанесли»: молодые люди очень любят хоронить своих сверстников, потому что это даёт им повод для взрослой мужественной скорби. Теснее сплотиться своим несчастным потерянным поколением (у нас всякое поколение считает себя потерянным, начиная с беспрецедентно удачливых детей XX съезда), молча, не чокаясь, поднять горькую чарку, вспомнить товарища… Причём все воспоминания строятся по образцу «А меня Том Сойер однажды здорово поколотил». С Рыжим та же история; надо сказать, и он, хороня ровесников, погибших по разным причинам и чаще всего от дурости, не избегал соблазна несколько пококетничать по этому поводу. Дело молодое.

Между тем реальность вот какова: Борис Рыжий был единственным современным русским поэтом, который составлял серьёзную конкуренцию последним столпам отечественной словесности — Слуцкому, Самойлову, Кушнеру. О современниках не говорю — здесь у него, собственно говоря, соперников не было. Самовлюблённый, как всякий поэт, он был ещё несколько испорчен ранним и дружным признанием, но с самого начала вёл себя на редкость профессионально и кружить себе голову особо не давал. Он знал, с кем дружить и как себя подавать, знал, как и где печататься,— и в этом нет ничего зазорного, ибо в наши времена поэт обязан быть не только фабрикой по производству текстов, но ещё и РR-отделом этой самой фабрики. Рыжий чрезвычайно точно ориентировался в литературной ситуации и прекрасно продолжал в жизни ту игру, которую с предельной серьёзностью вёл в литературе. Феноменально образованный, наделённый врождённой грамотностью, прочитавший всю мировую поэзию последних двух веков, профессорский сын, житель большого города — он отлично усвоил приблатнённые манеры, обожал затевать потасовки, рассказывал страшные истории о своих шрамах и любил как бы нехотя, впроброс, упомянуть особо эффектные детали собственной биографии («год назад подшился», «жена — петеушница»…). Насколько всё это соответствует действительности, разбираться бессмысленно. Не в этом дело. Был выбран такой имидж, вполне соответствовавший желанию книжного мальчика вжиться в реальность, проникнуть в гущу, набрать крутизны. Книжность мальчика была очевидной и нескрываемой — именно потому, что Рыжий с самого начала публиковал исключительно культурные стихи. Это был юноша не столько с екатеринбургских, сколько с гандлевских окраин («Повисло солнце над заводами, и стали чёрными берёзы. Я жил здесь, пользуясь свободами на страх, на совесть и на слёзы»). И на этом-то контрапункте, на противопоставлении и соположении музыкального, культурного стиха и предельно грубых реалий возник феномен поэзии Рыжего — то напряжение, которого столь разительно не хватает большинству его сверстников. Он ставил себе большую задачу — любой ценой это напряжение создать и зафиксировать, то есть натянуть струну; мальчикам и девочкам, культурно пишущим о культуре или приблатнённо о блатоте, ничего подобного сроду не удавалось. Вот почему Рыжий, собственно, стоял в своём поколении один: никакой Зельченко, никакой Амелин и уж тем более никакая Барскова не могли рассматриваться всерьёз рядом с ним.

Естественно, на фоне насквозь книжной и вторичной уральской поэзии Рыжий блеснул необычайно ярко. Жители мрачных уральских промышленных городов с их черными сугробами и тяжёлой экологией с редким постоянством дуют в одну и ту же дуду: их поэзия — странный гибрид из несчастного, вновь и вновь выныривающего Бродского (но что делать, этот сильный демон наложил-таки свою лапу на все следующее поколение), из Ивана Жданова и Ерёменко (гибрид которых представляет собою прославленный, насквозь вторичный, чрезвычайно пафосный Кальпиди), из Цоя и Башлачёва,— и всё это, как на шампур, насажено на культ саморазрушения, который в значительной степени создал всю энергетику свердловского рока и отчасти — логику свердловского обкомовца. Уральская школа — что в лирике, что в роке,— всегда сводилась к набору штампов, к подчёркиванию своего трагического геополитического положения (провинция, экология, грязь, смог, наркота, влияние буддийского востока) и к культу ранней гибели. Отсюда — обилие эпитафий в любой уральской антологии, беспрерывные упоминания умерших, погибших, убитых в драке друзей… И Рыжего эта зараза коснулась не в последнюю очередь — резко выламываясь из своей генерации по уровню, по таланту, по эрудиции, он принадлежал к ней по образу жизни, он зависел от этой среды, хотя и беспрерывно восстанавливал её против себя.

Поэт упивается смертью, когда ему нечем жить, когда он не может найти в жизни ничего, что могло бы обеспечить его текстам хотя бы минимум напряжения и силы. Но поэт обречён всерьёз расплачиваться за то, во что играют, как в бирюльки, его графоманистые сверстники. Когда они пьют — поэт спивается, когда они не живут, заменяя жизнь тусовкой,— поэт умирает.

У Рыжего есть отличное стихотворение, тоже часто цитируемое:

Россия — старое кино.
Когда ни выглянешь в окно — [О чём ни вспомнишь, всё равно]
на заднем плане ветераны
сидят, играют в домино.

Когда я выпью и умру,
сирень замашет [качнётся] на ветру,
и навсегда исчезнет мальчик,
бегущий в шортах по двору.

И седобровый ветеран
опустит [засунет] сладости в карман:
и не поймёт: куда девался? [куда — подумает — девался?]
А я ушёл на первый план.


Ужасно, если уход на первый план сегодня может осуществиться только такой ценой.

Read more...Collapse )
Сегоднячко без завтрачка

Я люблю Новожёнова.

Я считаю его талантливейшим сатириком, хотя и трудновыносимым начальником. Я люблю Игоря Воеводина и восхищаюсь не только репортёрским, но и литературным, пересмешническим его даром. Я люблю Эйбоженко, Цивилёва, девушек-ведущих. Но мне абсолютно не нравится то, что они делают.

Телекритику — да и просто человеку, пишущему вроде как об эскюсстве,— нельзя не отреагировать на закрытие программы «Сегоднячко» (ТНТ). Не каждый день у нас знаковые программы закрывают. Однако если этот телекритик в свободное от телекритики время вдобавок ведёт «Времечко» — положение его не из приятных. Возникает масса корпоративных проблем: всем известно, что «Сегоднячко» отпочковалось от «Времечка» и развелось с ним хотя и цивилизованно, однако не слишком мирно. Расхождения были не финансовые или там личные, на почве борьбы самолюбий (хотя наличествовало, допускаю, всякое),— но концептуальные, и раскол обозначил появление двух главных тенденций в «народном телевидении»: вариант условно-глумливый и условно-сострадательный. Долее совмещать их в одном флаконе было и впрямь невозможно.

Раскол этот стал такой же сенсацией, какой было в своё время рождение «народного телевидения» как такового: у истоков его в середине девяностых стояли больше десятка остроумных и талантливых людей. Это вечные телевизионные экспериментаторы Малкин, Дибров и Столяров, юмористы Гуреев и Новожёнов, журналисты Воеводин, Эйбоженко, Васильков, Цивилёв… Сначала появилась программа «Иванов, Петров, Сидоров» — с ведущими «из гущи»,— а потом и «Времечко» в его первоначальном варианте. Оно тут же попало на язык Ельцину: вот у нас какая демократия! Есть, говорят, передача, куда можно в прямой эфир позвонить и сказать всё, что думаешь! Ещё раньше всё на том же АТВ существовала «Будка гласности» — там и звонить не надо было, входишь и разговариваешь.

«Народное телевидение» (далее для краткости НТ) — феномен чисто русский, нигде более не приживающийся: тому есть две причины. Во-первых, только у нас государство во всех своих проявлениях — карательных, охранных, милицейских, социальных и даже идейных — бывает таким позорно-беспомощным: телевидению приходится вмешиваться буквально во всё, поскольку больше надеяться не на кого. Во-вторых, со времён перестройки население наше тотально политизировано, и каждый знает ответ на вопросы, мучающие всё человечество не один век. Так что доморощенных трибунов — и прочих «замечательных чудаков и оригиналов» — у нас пруд пруди: снимать одно удовольствие. НТ стало, с одной стороны, всероссийской жалобной книгой, а с другой — всероссийским паноптикумом.

Таков и был замысел: составить хронику, но сосредоточиться не на большом историческом Времени, а на маленьком частном Времечке. Этот замысел — написать малую историю — отлично корреспондировал со «Старой квартирой» того же АТВ: рассказывать о великом через крошечное, снимать «про жизнь», ибо это и есть самая уходящая натура.

Любой, кто общался с отечественным телезрителем, испытывает к нему ту смесь жалости и презрения, с какой самые честные из нас думают о себе, о роде своих занятий… Наш телезритель страшно многословен. Он вам всю свою жизнь поведает, прочтёт стихи — и только потом перейдёт к сути, а именно — попросит поменять-таки прокладку в его кухонном кране, а то сделали, понимаешь, и течёт.

— Алё, это «Времечкя»?

— Да.

— Не слышу! Алё!

— «Времечко», «Времечко»!

— Ой, «Времечкя»! Ой, как хорошо, что я дозвонилася-то! К вам дозвониться так трудно, ужасть! Можно новостью поделиться, я хочу поделиться новостью!

— Делитесь.

— Не слышу! Алё! Я Харитонова Устинья Яковлевна, проживаю Москва, Сиреневый бульвар, подъезд третий, но от метро он второй. Алё! Вы слушаете?! (Нашему телезрителю постоянно нужны подтверждения, что его слушают; вы должны ежеминутно поддакивать и всячески выражать заинтересованность).

— Да!

— Я инвалид второй группе, дочь моя с внуком живёт отдельно. Алё! «Времечко»! Я что хочу вам сказать-то: спасибо вам за вашу передачу, очень мы любим её, всем подъездом смотрим, но я хочу новостью поделиться.

— Да делитесь же!

— Да я прямо в эфире хочу.

— Сначала надо мне. И короче.

— А что вы меня торопитя-то, к вам же не дозвОнишься. Я чего хочу сказать-то: у нас в подъезде чем-то пахнет, и мы не знаем, откуда…

Ну вот как будешь любить такого человека?

Read more...Collapse )
Григорий Пасько: Путин знал всё

Дело Пасько — самый крупный за последнее время проигрыш ФСБ. Военный журналист, капитан второго ранга, арестованный «за измену Родине», два года провёл в заключении до суда и был освобождён после приговора: в его действиях усмотрели «злоупотребление служебным положением». Обвинение в измене Родине рассыпалось на глазах.

— Что вам инкриминировалось?

— В деле фигурировало десять якобы изъятых у меня на квартире якобы секретных документов, которые были посвящены экологическим проблемам. Их я официально получал у командования Тихоокеанским флотом. Чтобы состряпать обвинение, эти документы засекретили задним числом, то есть уже после начала следствия. Более того: я летал в Японию с этими материалами и вернулся за неделю до ареста. Меня уже вели давно и заметно. При отлёте в Японию 13 ноября 1997 года попросили предъявить документы, которые я вёз. Я тут же показал папку. Ничего шпион, да?

Один из документов, попавших в дело,— годовой финансовый отчёт, который мне представил заместитель командующего флотом по финансовой работе генерал Шевченко. Вызвал и сказал; вот тебе отчёт, напиши заметку. Написал. Отчёт секретным не был и сам Шевченко в суде это подтвердил.

Многое по делу мог бы прояснить тогдашний командующий Тихоокеанским флотом адмирал Куроедов. Кстати, Куроедов теперь командует всем военно-морским флотом страны. Думаю, моё дело было ему известно: как же, во вверенном ему флоте шпиона поймали! Поднялся по службе и начальник местного ФСБ. Всем было крайне выгодно меня ловить. Куроедова мои адвокаты просили вызвать в суд в качестве свидетеля: ведь я сотрудничал с японцами с его разрешения. Естественно, никто его не запросил даже письменно. Защита вообще просила вызвать в суд всего трёх свидетелей, а обвинение — для сравнения свыше шестидесяти. В большинстве своём это были запуганные офицеры среднего звена, вся жизнь которых проходит на базах (один там даже родился). Они дали на суде показания, развалившие обвинение по всем пунктам. Все подтверждали, что любые сведения я получал только от командования и ничего не делал без его санкции. А уж когда всплыло засекречивание документов задним числом…

— Вы с самого начала были уверены в таком исходе процесса?

— Нет, конечно. У меня не было и нет иллюзий насчёт ФСБ. Прикидывал срок: лет восемь. Когда отсидишь два года, понимаешь, что восемь — это не так страшно. Мне всего тридцать семь. Я исходил из того, что моё дело кому-то нужно и что ФСБ никогда не признает своих ошибок — назовём это ошибками, хотя всё они прекрасно понимали. Почему это было затеяно и почему выбор пал именно на меня — никогда, наверное, не выплывет. Могла произойти утечка, которую надо было прикрыть. Мог случиться у кого-то приступ служебного рвения — мол, давно мы шпионов не разоблачали. Следователь требовал, чтобы я сдал свою «агентуру», и за это обещал срок по нижней границе — верхняя там до двадцати лет. Я бы тут же всех сдал, ведь в список информаторов входило всё флотское начальство — документы мне передавали они, и работал я по их заданиям.

— Своё освобождение вы как-то связываете с приходом Путина? Может, он знал о своём скором назначении и не хотел, чтобы за ним тянулся такой шлейф?

— Нет, скорее это связано — если логика ФСБ вообще поддаётся объяснению,— с американским визитом Степашина. Обо мне прошла статья в «Нью-Йорк Таймс», было несколько пресс-конференций. Ситуация ведь в самом деле абсурдная: чтобы арестовывали настолько ни за что, чтобы следствие велось с такими процессуальными нарушениями,— подобного случая давно не было. Видимо, Степашин должен был приехать не с пустыми руками, продемонстрировать хоть какое-то внимание к правам человека. Путин был в курсе ситуации и ничего не предпринимал.

— Он действительно всё знал?

— Не мог не знать. Сначала лично к нему обратился русский Пенцентр — писательская правозащитная организация. Он не отреагировал. Потом его интервьюировал Александр Гамов из «Комсомольской правды». Путин от ответа ушёл. Думаю, это типичный представитель славного чекистского племени, для которого честь мундира превыше всего. Он прекрасно знал, какими методами стряпалось моё дело. И ничего против этих методов не имел. Не думаю, что чекисты стали гуманнее за последние годы. Они не меняются вообще.

— В каких камерах вас держали?

— Последние десять месяцев — в одиночке. Я непременно сошёл бы там с ума, если бы не адвокаты, которые приносили книги. Ещё я писал стихи, которые думаю включить в книгу о своём процессе. До этого были общие камеры — шестиместные, в которых сидело по двадцать пять человек, и так называемые «Тройники». Ещё в изоляторе временного содержания один старик, отсидевший двадцать восемь лет, меня предупредил: в первой же общей камере тебя попытаются напоить и начнут расспрашивать о твоём деле. «Наседка» будет обязательно. И действительно — в первой же камере городской тюрьмы, куда я попал, был недурной стол и даже выпивка. Начались расспросы. «Наседку» я вычислил быстро — всё-таки пятнадцать лет в журналистике, привыкаешь разбираться в людях.

— А как относились остальные? И вообще — кого сейчас сажают?

— С тех пор, как дела по наркотикам перешли в ведение ФСБ, арестовано огромное количество наркоманов. За сотые, тысячные грамма наркотика… В рамках кампании по борьбе с наркоманией — так её понимают чекисты. Много арестованных за разбой, грабёж, вымогательство. Мне рассказывали, на зонах и в тюрьмах идёт борьба между старыми и новыми авторитетами. Старые «положенцы» (раньше их называли «смотрящими») — люди весьма интересные, с ними есть о чём поговорить, они блюдут закон. Не сильно ругаются матом, никак не демонстрируют своей крутизны, выглядят зачастую хилыми и болезненными. Новые русские воры не уживаются с ними. Один из них, я по Централу его знал, это в прошлом активный комсомолец, а впоследствии бизнесмен,— говорят, обозвал старого авторитета, которого поставили смотреть за тюрьмой, каким-то нехорошим словом. Тот убил его заточкой, с одного удара, практически бескровно.

Условия в камерах, естественно, дикие. Но одиночка тяжелее всего. Это было полуподвальное помещение, запиравшееся на две двери, с решёткой, в которой я насчитал сто девяносто восемь ячеек. Так что охраняли тщательно.

А отношение заключённых ко мне было самое доброжелательное. Хотя обычно офицер, да ещё политработник, на такое рассчитывать, говорят, не может. Но ещё до моего прихода в камеру — а я сменил больше десятка «хат»,— приходил «прогон», информация о том, за что меня взяли. Человек, у которого конфликт с властью, традиционно уважаем в этом мире. Во всяком случае, теми, кто ещё помнит его законы.

— Есть надежда, что кто-то из чекистов, сфабриковавших ваше дело, расплатится за всю эту дикость?

— Лично у меня такой надежды нет, хотя я и адвокаты обжаловали приговор и будем добиваться полного моего оправдания. На оправдание я тоже не надеюсь. Мой приговор — «злоупотребление» — продиктован только тем, что суду надо было как-нибудь выйти из положения, не признав вслух полного провала всего дела. И я не думаю, что сегодня кого-то из наших руководителей волнует справедливость. Так что все, кто меня разрабатывал, вёл, сажал, шантажировал и оклеветал, могут спать спокойно.

— А ваши планы каковы?

— Если пребывание под следствием зачтётся в мой офицерский стаж, в этом году я по выслуге лет могу увольняться в запас. Выпущу книгу. Наверное, буду и дальше заниматься проблемами экологии. Всё это — при условии, что пересмотр дела не приведёт к новому аресту. Чекисты очень не любят проигрывать.
Чёрное и красное

Когда она стала вспоминать первые слова, самым ругательным было «мужик». Мужиков она гнала с криком, с рычанием.

Я писал о Тане Лебель дважды, оба раза надеясь, что кто-нибудь поможет. Все очень умилялись, не отозвался почти никто; кто помогал раньше — тот помогает и сейчас. И нынче, два года спустя, я рассказываю о ней уже не ради чьего-то участия. Немногочисленные, но преданные люди, бывшие рядом с самого начала, выволокли её из небытия.

Теперь это можно сказать уверенно, без боязни сглаза, не потому, что хочется утешить её мать или друзей, а потому, что Таня Лебель — уже на этом берегу, уже окончательно с нами, и хотя ей предстоит заново научиться множеству вещей, прогнозу её врачей вполне оптимистический. Вероятно, её история, при всём своём трагизме,— самая радостная из мне известных за последнее время. Подумаешь о ней, и жить хочется.

В больницу её привезли умирать

Пять лет назад двадцатичетырёхлетнюю петербургскую художницу Таню Лебель в двух шагах от её дома сбила машина. Сейчас Таня всё это вспомнила:

— Знаешь, у меня весь тот день болела голова. До аварии такое часто бывало, без всякой причины. Стою на остановке и вижу, что не работает этот… ну как его… разноцветный (отдельные слова она забывает до сих пор).

— Светофор.

— Точно. И я чувствую, что надо отойти от столба, что-то может произойти,— но голова болит, и ужасная слабость во всём теле, и какая-то лень… И тут я вижу, как прямо на меня несётся грузовик, а дальше уже ничего. Говорят, я двенадцать метров пролетела.

В железном фонарном столбе, у которого она стояла, до сих пор цела вмятина. Желающие могут съездить и убедиться. А Таню в больнице положили умирать в коридор — не было никакой надежды, что девушка с размозжённым левым виском, со щекой, располосованной осколками очков, с запёкшимися кровавой коркой волосами доживёт до утра.

Мать её, Майя Николаевна Лебедь, реставратор в Эрмитаже, всегда чувствовала с дочерью некую постоянную внутреннюю связь. В середине дня у неё перед глазами вдруг встал серый туман. Таня вышла из дому ненадолго — отвезти долг подруге,— но её всё не было. На остановке около дома грузовик влетел в столб, и Майе Николаевне сказали, что сбило девушку в чёрном. Таня всегда носила чёрное. Майя Николаевна ринулась в ближайшие больницы и в одной из них нашла Таню, которую никто не хотел оперировать. Если бы прооперировали сразу — всё могло быть иначе, не было бы этих диких четырёх лет полужизни, но брать на себя ответственность охотников не было, начался отёк мозга, и когда мать добилась наконец, что её взяли на операцию,— многое было упущено безвозвратно. Таня Лебедь пришла в себя только через три месяца, и это был совершенно другой человек. Она ничего не помнила, не умела ни говорить, ни есть, царапала себе лицо и бросалась на людей.

Забытый мир

Один из друзей Тани Лебель, навестивший её через неделю после операции (она была ещё в коме), говорил потом, что и наголо обритая, с перебинтованной головой, она была красивее всех, кого он видел в жизни.

Мне трудно понять, почему при таких талантах и такой внешности жизнь её складывалась не самым лёгким и радужным образом. То не было работы, то были проблемы в личной жизни,— в общем, виною всему, я думаю, была избыточность, которая отчётливо видна во всем, что Таня делала и что ей было дано. Замечательного роста (теперь, когда инвалидное кресло ей почти не нужно, все её сто семьдесят три сантиметра по-прежнему выглядят победительно), черноволосая, с огромными серыми глазами, с массой увлечений — стихи, гитара, лошади, живопись, графика, немецкий язык, экспедиции,— в общем, это такое явление природы. Относительно лёгкий и кроткий нрав её странно контрастировал с приступами неконтролируемого бешенства или такого же внезапного отчаяния. Думаю, встреться она мне до аварии, когда я буквально дневал и ночевал в Ленинграде, но как-то упорно ходил по другим адресам,— я терпел бы и это: слишком хороша, чтобы ещё предъявлять к этому черногривому существу какие-то дополнительные требования. Скорее всего, я бы её побаивался, но исключительно потому, что вообще, по-матвеевски говоря, «боюсь совершенства».

Read more...Collapse )



Дмитро Биков: Поетичний вечір «О чём нельзя»

3 листопада 2019 — неділя — 17:00

Дніпровський академічний український музично-драматичний театр культури ім. Т.Шевченка
вулиця Воскресенська, 5

квитки: 310–610 грн.

https://onlinetickets.world/uk/tickets-booking/1653782965
https://eventssion.com/uk/events/5d70bf181048520001358f30
https://afishadnepr.com.ua/events/o-chem-nelzja/




Nikolai Rudensky (13.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Евангелие имеет очень сильный пародический элемент, о чём я уже много раз говорил».

Чувствуется некоторое раздражение от того, что эта мысль в полной мере ещё не усвоена.


без комментариев



Nikolai Rudensky (13.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Почему я не уехал (на Запад)? Ну как почему? Здесь становится интересно, хочется досмотреть. А если станет опасно, всегда можно будет уехать — у меня там хорошие связи... Если тут ничего не получится, уеду куда-нибудь к океану...»


без комментариев



Nikolai Rudensky (13.09.2019):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«У меня в литературе придирчивый вкус, мне нравится далеко не всё... Александр Грин — писатель великий и сложный».

На иной взгляд, тут есть некоторое противоречие.


без комментариев



ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е



Дмитрий Быков в программе ОДИН (выпуск 220-й)

звук (.mp3)

все выпуски программы ОДИН на ОДНОЙ СТРАНИЧКЕ

запись мини-лекции «Александр Грин» [ремейк лекции от 1 июля 2016 года] отдельным файлом | все прочие лекции здесь

весь ОДИН в хорошем качестве
«Как вы смеете наежжать на моево кумира николая баскова», или Не учись этой науке, Митрофанушка!

Недавно в одной хорошей газете один хороший директор хорошей московской школы (я потому и не называю их всех по именам и номерам, что они все очень милые) высказался в том смысле, что современному школьнику грамотность как бы необязательна. Потому что существует компьютер, который выправит ему всю орфографию в любом документе. А уж склонения и спряжения, добавил директор, он и сам никогда толком вызубрить не мог: зачем школьнику знать все эти тонкие и скучные вещи? В общем, на стороне директора вроде как и авторитет Бунина: «Я всю жизнь прожил, не зная, что такое «обстоятельство образа действия»,— доверительно признавался писатель Александру Бахраху. Что и запечатлено в известной мемуарной книжке «Бунин в халате».

Вообще болезнью эпохи назвал бы я не Синдром Приобретенного Иммунодефицита, и даже не Синдром Хронической Усталости, а непобедимый и стремительно распространяющийся Синдром Убывания Количества Сложных Вещей. Сокращенно — СУКСВ. Когда-то нашему зрителю не скучно было смотреть Антониони и Формана, и Муратова не казалась ему элитарной, и на «Господина оформителя» очереди стояли. И ничего — народу ведь семьдесят лет внушали, что он умный, вот он и верил. Прошло время, и массовому зрителю стали усердно внушать, что он идиот. От не требуется теперь даже минимального интеллектуального усилия. Мозг современного человека дрябл и вял, как… если бы «Вечерний клуб» не был газетой московской интеллигенции, я дополнил бы сравнение. В общем, как старческое достоинство.

По большому счёту современному школьнику и математика даром не нужна, потому что калькулятор и банкомат ему сами все посчитают. «Математику уже затем учить надо, что она ум в порядок приводит»,— говорил Ломоносов, и она-таки приводит — свидетельствую лично как золотой медалист 1984 года выпуска. Я был упёртый и принципиальный гуманитарий, для которого, кроме литературы и журналистики, ничто в мире по-настоящему не существовало (ну, ещё девушки, но сексологию тогда не преподавали). Но алгебру я знал и производную брал быстрее всех в классе, и теория относительности меня одно время занимала всерьёз (опять-таки в связи с литературой), и многие друзья-физики мне её честно пытались объяснить: вечером, после двухсот грамм, я вдруг все понимал, но утром отчего-то тупел снова. Я всерьёз полагаю, что школьнику очень даже нелишне бывает разобрать предложение, хотя в жизни ему не придётся этим заниматься никогда — если только он не пойдёт в учителя, а в учителя хотят пойти, по последним опросам, не более пяти процентов юных москвичей: профессия утратила престиж.

Приписываемое Михаилу Светлову «Не надо ничего необходимого, но не могу без лишнего!» восходит на самом деле к гениальной реплике короля Лира — «Когда природу ограничить нужным, мы до скотов спустились бы» (пер. Михаила Кузмина, в начале двадцатых, в голодном Петрограде сочинявшего о чём угодно, только не о хлебе и не для хлеба). Попытки ограничить школьное образование минимумом насущнейших навыков и простейших сведений случались и раньше, и не только в России. Образование, быть может,— последнее, чем мы могли гордиться: наш пятиклассник знает и умеет в несколько раз больше американского, наш десятиклассник даст фору третьекурснику иного европейского университета. Вопрос ведь не в том, что пригодится или не пригодится школьнику в его взрослой жизни: при таком подходе права госпожа Простакова, считавшая, что география — наука сугубо для извозчиков.

Read more...Collapse )
Писателя должны бояться

Юбилей раздражает и радует одновременно. Раздражает — ибо это почти всегда триумф дурного вкуса, речи государственных чиновников, всяк по-своему стремящихся приватизировать юбиляра, и неизбежное препарирование несчастного художника в духе времени — так, Пушкин побывал у нас и цареборцем, и царедворцем, и декабристом, и государственником, и атеистом, и только что не монахом… Юбилей — это принудительные мероприятия, просветительские телепрограммы, нарочито сниженный по интонации фильм Леонида Парфенова о быте гения (словно из этого быта только и состояла его жизнь), торжественное собрание родственников и потомков, государственный привет им — от первого или второго лица… Весь этот многонедельный елейный марафон ничего, кроме скуловоротной скуки и понятной брезгливости, вызвать не способен. Но с другой стороны, всякий большой литературный юбилей — это и ещё одна возможность опубликовать тексты с выверенным комментарием, и хороший симпозиум со спорами и литературными вечерами (как Волгин устроил в подарок Достоевскому), и возможность опубликовать в газете серьёзный литературный материал, столь редкий ныне. Всё опасаемся, как бы не перегрузить дорогого читателя, как бы он не отверг нас и не купил вместо нашего издания очередной «Экспресс-садизм»! Главное же — мы так полюбили юбилеи не только потому, что наше прошлое остаётся нашим единственным достоянием (что тоже верно), но и потому, что в самом обращении к великим именам есть некий источник силы. Той «скрытой теплоты патриотизма», без которой нация существовать не может вообще.

Обращение к имени и опыту Толстого в наши нынешние времена — даже по такому «полукруглому», в общем, поводу, как 175-летний юбилей (9 сентября),— в любом случае плодотворно. И потому, что память о нём наполняет гордостью любого носителя языка,— и потому, что воспоминание о его духовном подвиге одаривает нас жгучим стыдом. И ещё неизвестно, какой дар важнее. Может, даже и полукруглая дата напомнит отечественному литературоведению о том, до какой степени Толстому до сих пор не везёт с серьёзным исследователем. Филология наша, едва выбравшись из-под гнёта марксистского, угодила под гнёт структуралистский, превратилась в подобие унылого литературного фрейдизма, только и озабоченного выявлением внебрачных интертекстуальных связей. Герменевтический, семиотический, статистический подход к Толстому ничем не лучше ленинского, при котором от классика остаётся только зеркало русской революции. Толстой-философ, по большому счёту, не лучше интерпретирован, чем Толстой-художник: отечественная литература тут может похвастаться только замечательной работой Шестова «Добро в учении гр. Толстого и Ницше» и бунинским «Освобождением Толстого», написанным всё-таки больше о себе, нежели о нём. Все прочие интерпретации на сегодняшний вкус либо слишком привязаны к своему времени, либо слишком субъективны, либо огульны (особенно если церковны).

Интерпретировать Толстого в идеале должен художник и мыслитель, не то чтобы ему равный, но по крайности с ним соотносимый; последней по-настоящему полной и удачной работой было жизнеописание работы Шкловского, но ему скоро сорок лет. В той же серии ЖЗЛ должна была выйти книга Алексея Зверева о Толстом — но замечательный филолог умер, не окончив труда. Возможно, его завершат наследники. Особенности толстовской веры, её генетическая связь с буддизмом и в особенности с иудаизмом, происхождение его противоречивого и, смеем сказать, абсурдного учения об эстетике, его сверхъестественный ум и гениальная непоследовательность — всё это темы неохватные и великие, ещё, почитай, непаханые; а без Толстого нам из нашего тупика не выбраться. Хотя бы потому, что на рубеже веков, в эпоху всемирного кризиса религиозного сознания, по-настоящему великий писатель у нас был один; прозрения Розанова, Флоренского, Булгакова, Ильина, Степуна были бы немыслимы без толстовской всесокрушающей критики. Кризис этот Россией и до сих пор не преодолён; как точно заметил Аверинцев — ни один из ответов двадцатого века на вопросы девятнадцатого нельзя признать удовлетворительным, а потому и вопросы не сняты.

Толстой — единственный среди современников — умел называть вещи своими именами. Этому сегодня надо учиться у него прежде всего. Пелевин в последнем романе абсолютно точно характеризует наше общество как странную среду, в которой всем все ясно, но ничего нельзя сказать прямо. Толстого на нас нет. Нет человека, который тяжёлым молотом ударил бы по квазинаучной, квазилиберальной и квазипатриотической терминологии и открытым текстом сказал, что семьдесят лет советской истории были эпохой насильственного и мучительного движения к прогрессу, а пятнадцать лет истории постсоветской стали эпохой добровольного и радостного регресса под маской свободы.

Но если усвоение этической и эстетической программы Толстого требует долгого труда, изучения источников и профессиональной подготовки,— то по крайней мере один его личный урок, урок поведения художника в гнилые времена, может быть учтён без всяких интеллектуальных усилий.

Для современников Толстого общим местом был тот факт, что в России два царя, и непонятно ещё, кто из них могущественнее. Николай II ничего не мог сделать с толстовским авторитетом, тогда как Толстой легко колебал трон Николая. И дело не в том, что у Толстого уже был авторитет гениального художника, автора «Войны и мира»: далеко не всё русское общество, тёмное внизу, ленивое вверху, читало Толстого с должным вниманием. Моральный авторитет был добыт ценой отважной, бескомпромиссной борьбы: Толстой ни дня не приспосабливался к реальности — он предъявлял ей жёстокий счёт, и одно это было каждодневным напоминанием о сотнях бессмысленных мерзостей. Может быть, толстовская критика была чересчур радикальной; может быть, именно этот радикализм, нарушение всех конвенций, срывание всех и всяческих масок — и привели в конечном итоге к тому, что в России стало ВСЁ МОЖНО; может быть, не Лев Толстой был зеркалом русской революции, а сама эта революция, гигантское, истинно толстовское упрощение жизни, была зеркалом Льва Толстого и уж во всяком случае продолжением его художественного метода. Можно уйти из ненавистного дома,— но тогда умрёшь на станции; можно до основания разрушить ненавистную страну с её избыточной роскошью, крестьянской нищетой и ненужными условностями,— но тогда очнёшься в лагере. Но сам факт толстовского присутствия в России напоминал стране о статусе художника — о великом нравственном судье, которого надо бояться, на которого нельзя не оглядываться. Писателя должны бояться. Толстой доказал, что и один в поле воин — спасающий зачастую честь всего поля.

Сегодняшний художник благодарит власть и бизнес за то, что ему ПОЗВОЛИЛИ БЫТЬ. Спасибо. Он развлекает идиотов и потешает домохозяек, потакает самым низменным вкусам и угождает западным славистам, стремясь выбить грант или получить лекционный курс,— но ни один из признанных русских художников не возвышает голоса против того, что творится вокруг, и не решается безжалостным толстовским взглядом окинуть нынешнюю русскую действительность. Может быть, потому, что под этим толстовским взглядом и сами эти художники обнаружили бы полное своё ничтожество. Отдельные бесстрашные обличители протестуют против чеченской войны — не замечая того, что требуют на самом деле позорной капитуляции и фактического уничтожения России; другие в патриотическом угаре требуют, патриотизма ради, выморить в России всех честных и талантливых людей, дабы никто не смущал народа… Никто не отваживается сломать рамки устоявшихся парадигм и решительно, с толстовской мощью упразднить противостояния, в которых противоборствующие стороны давно уравнялись по части лживости и мерзости. Толстой во многом пошёл дальше русской революции — ибо вскрыл антагонизмы куда более страшные, чем конфликт богатых и бедных, русских и инородцев, архаистов и новаторов; может, и революция-то в России случилась потому, что без Толстого всё совсем уж безнадёжно запуталось. «Вот увидите, умрёт Толстой — и все пойдёт к черту!» — говорил Чехов; так с тех пор и идёт.

Что делать, чтобы стать Толстым? Ответ «родиться гением», конечно, ничего не объясняет. Да и не нужно тут художественной гениальности. Для начала вполне достаточно отказаться от навязанных истин и назвать по имени то, что видишь вокруг. А там и талант прорежется — ведь именно в описанном образе действий и заключается толстовский метод. Метод этот, в отличие от художественной гениальности, доступен всем. И от души рекомендуется всем, кому надоело нынешнее положение дел.
Десять лет без права перечитки

Разговор о литературных премиях никогда не вызывал у меня энтузиазма. Касается это и России, где критерии практически всех литературных премий достаточно размыты и смутны, и мира: совершенно ведь невозможно определить, почему в разное время Нобелевской премии удостаивались либо прогрессивный изгнанник-китаец, либо эпически мыслящий, ужасно скучный исландец, либо претенциозный ирландец… точнее, определить-то как раз можно. И видно, что к литературе все эти критерии имеют весьма опосредованное отношение.

В России сложности с Букером проистекают главным образом оттого, что у нас в одном флаконе существуют две литературы, которым полагалось бы разделяться как минимум государственной границей. Так оно и было, скажем, в двадцатых-тридцатых. Есть более-менее серьёзная эмигрантская словесность — и литература, обслуживающая интересы победившего класса. В тридцатые годы это были романы производственные, поскольку в стране что-то производили,— в девяностые их сменили романы криминальные, поскольку в стране всё время убивают; технологичность и занудство этих романов примерно одинаковы, схематичность героев — тоже… Претензии этих двух литератур на сближение безуспешны: эмигрант так же неспособен написать увлекательную беллетристику, как мастер криминальной хроники — наваять что-нибудь этакое философское. Своих Булгаковых и Набоковых, даже с поправкой на масштаб, эта литературная ситуация пока не породила. Хотя — кто знал Булгакова при его жизни, кто из читателей Сирина искренне верил, что этот писатель со временем затмит всех современников? Подождём…

Вместе с тем главная трудность Букера в том и заключается, что из двух литератур надо выбирать одного победителя. Букер всегда стремился поощрять тех писателей, которые пишут как бы серьёзные вещи,— но, господа, положа руку на сердце и ногу на ногу: многих ли прозаиков русской эмиграции можно было читать без крайнего напряжения всех сил? Они ужасно скучно и плоско писали в массе своей, даже и Газданов сегодня читается без энтузиазма, и «Роман с кокаином» М.Агеева (он же Марко Леви) кажется невыносимо мелодраматичен… Русский Букер — и об этом тоже много написано и другими авторами, и вашим покорным слугой,— старается привлечь внимание к текстам, которые без этого никто не прочтёт: задача вполне благородная, но тексты от этого читабельнее не становятся. Здесь у Букера случаются даже некоторые перегибы: в прошлом году, например, поощрён был роман Михаила Шишкина «Взятие Измаила» — роман, испорченный невыносимыми длиннотами, композиционной сумятицей (пусть вполне сознательной), литературностью, ужасными претензиями и много чем ещё, при несомненных достоинствах вроде стилистического разнообразия. В том же букеровском списке был довольно сильный роман Светланы Шенбрунн «Розы и хризантемы» — точная и страшная книжка о том, как сказывается на семье эпоха великого вранья, дурновкусия и насилия. Образ матери в этом романе кажется мне одним из самых убедительных и мощных в русской литературе последнего времени,— но роман Шенбрунн традиционнее романа Шишкина, он реалистичнее, он, наконец, проще читается,— и выбор жюри был сделан в пользу текста, который в глазах массового читателя безоговорочно проигрышнее. И такой выбор оправдан — одноногому нужен костыль, хромой способен ходить сам… А того, кто умеет бегать — как Пелевин,— Букер поощрять не должен. Наверное, это нормальный ход вещей, но я устал от поощрения нечитабельной литературы.

Что касается Букера этого года, претендентов более чем достаточно, и все вполне достойные. Татьяну Толстую словно берегли, ничем до этого не поощрив её «Кысь»,— и теперь награждение этой книги будет вполне закономерным итогом. Своего мнения о «Кыси» я не изменил — это чрезвычайно вторичный памфлет, сильно уступающий своим предшественникам (прежде всего «Улитке на склоне» Стругацких и «Отклонению от нормы» Уиндема), хотя и остроумный местами. Татьяна Толстая, на мой вкус,— прежде всего замечательный эссеист, здравомыслящий, ядовитый и точный, отважно борющийся со всякого рода видимостями, кажимостями и дутыми величинами. Как бы то ни было, писатель она настоящий, в тусовочные игры не играет, а что поощрена будет за самое слабое своё сочинение — так это не главное. Если премию присудят Толстой, буду только рад. Есть и другая женщина-претендент — Людмила Улицкая с романом «Казус Кукоцкого». Тут перед нами как раз opus magnum, лучший, кажется, роман во всей карьере Улицкой: она словно выпрыгнула на какой-то новый уровень, сделав невозможное и после серии отличных рассказов и довольно посредственных повестей написав вдруг замечательный метафизический русский роман, местами чересчур физиологичный, но оттого не менее удачный. Главное отличие этого романа от моря женской продукции — абсолютная серьёзность авторского вопрошания о смысле и оправдании всей этой мучительной и слишком плотской, слишком физической жизни, всего этого роения одушевленного вещества… Правда, ту самую метафизическую и самую, пожалуй, сюрреалистическую часть, где одна из героинь странствует по выжженным пустыням своего безумия, я бы всё-таки выбросил. Какой-то фэнтези средней руки повеяло.

Read more...Collapse )
Железные затылки. Коричневый пиар

20 апреля московская милиция перейдёт на усиленный вариант несения службы. Будет обеспечена дополнительная охрана дипломатических представительств, усилено патрулирование мест массового скопления людей, вокзалов, аэропортов, станций метрополитена. Как заметил в интервью с журналистами один из бойцов ОМОНа: «Это бред какой-то! У меня оба деда с фашистами воевали, а я должен к дню рождения Гитлера готовиться!»

Борьба с фашизмом — это очень хорошо. Это вообще отлично. Особенно когда понятно, что такое фашизм. Когда есть чётко прописанное определение, с юридическим и научным обоснованием, с ясно обозначенной санкцией — в общем, со всеми непременными атрибутами нормальной борьбы с преступностью. А когда начинается очередная кампания, вроде массового отлова беспризорников или постановки всего чиновничества на лыжи,— это не может не вызывать вопросов.

Борьба, кстати, пошла нешуточная. Широко распропагандированная. Скажем, встречается группа правозащитников с генеральным прокурором Устиновым. Правозащитники всё авторитетные — Хельсинкская группа почти в полном составе. О чём, как вы думаете, они с ним говорят? О Чечне, может быть? Или о неправедно осуждённых? Или о переполненных, несмотря на все обещанные меры, российских тюрьмах? Или о подростковой преступности, которая бьёт все рекорды даже послевоенного времени? Да нет же! О фашизме они говорят! И генпрокурор Устинов публично, торжественно обещает, что берёт это дело под свой личный контроль — не фашизм, конечно, а борьбу с ним. Тут, говорит он, у нас есть оперативная информация насчёт того, что планируются бесчинства… Так вот: мы открыто предупреждаем, что если кто попробует… будет иметь дело со мной!

Страшно, аж жуть. То ли планируются какие-то исключительно масштабные бесчинства (но тогда с чего бы вдруг? Вроде никакого обострения межнациональных отношений у нас нет, война идёт себе, экономика выправляется), то ли националистам мягко, деликатно намекают: ну выйдите на улицу, а? Ну пожалуйста! Это обязательно надо для каких-то наших целей. Ну выйдите, ну что вам стоит. Все равно ведь у нас есть оперативная информация о том, что вы собираетесь это сделать.

Для начала замечу вот что: озвученная вслух оперативная информация — это бред, нонсенс, оксюморон. Оперативная информация потому и оперативна, что засекречена. Она предназначена для предотвращения крупных столкновений или тайных преступлений. Одно время точно так же упорно вбрасывалась информация (естественно, оперативная и строго секретная) о готовящемся покушении на Путина. Делалось это целенаправленно, грамотно, в начале марта 2000 года — аккурат перед выборами. Чтобы, значит, поднебесный рейтинг ещё выше взлетел. Просто так оперативная информация предварительно не раскрывается. И если генеральный прокурор в самом деле располагает какой-то информацией о готовящихся выступлениях — брать надо организаторов этих выступлений, а не обещать Хельсинкской группе, что мы, мол, готовы противостоять во всеоружии… Тут в городе нешуточную панику нагнали — одна сотрудница метрополитена дозвонилась до «Времечка» и сообщила, что по всем московским станциям метро под роспись (!!!) разослано письмо-предупреждение: 20 апреля, мол, возможны эксцессы, так что лучше всем пассажирам сидеть дома, а сотрудникам при первом намёке на столкновение обязательно предотвращать… Ну что это такое, скажите на милость?! Когда всем жителям страны, а особенно Москвы, за неделю до дня рождения Гитлера (у нас теперь ко всем праздникам начинают готовиться загодя) день и ночь вдалбливают, что не исключенью эксцессы,— что это такое, как не провоцирование тех самых эксцессов?! Ведь у нас девяносто процентов молодых людей понятия не имеет, когда день рождения Гитлера. Теперь, спасибочко вам большое, просветили.

И потом — не объясните ли, господа предотвратители, вот ещё какую пикантную деталь: нас вроде бы в школе учили, что всякое политическое явление имеет объективные и субъективные предпосылки. Вроде бы и германский фашизм тоже не на пустом месте возник. С чего бы это вдруг в России, где доверие к правительству и президенту высоко, как никогда, где нефтедоллары впервые позволили получить нешуточный профицит в бюджете, где поднимается на ноги отечественный производитель и знай хорошеет красавица Москва,— активизировались скинхеды? Ведь скины — это злые голодные парни с рабочих окраин, а у нас, если верить официальной статистике, как раз так называемому среднему классу (не пиарщикам с клерками, а городской интеллигенции) с каждым днём становится легче жить? И зарплаты учителям подняли, и о военных вспомнили, и самоуважение вроде как вернули… Тогда уж, господа, вспомните и о том, что фашизм возникает обычно там, где власть слаба, где ей никто не доверяет: так было и в Италии, и в Германии. Ведь почему так легко вызывать ненависть к инородцам? Потому что наше отнимают, кровное! А когда всем всего хватает, сердитые мальчики с рабочих окраин не инородцев бьют, а покупают себе мотоциклы и отправляются катать подруг. Без всякой идеологической подоплёки.

Так что же делать с фашизмом, спросите вы? Да не создавать для него предпосылок, отвечу я. Болезнь легче предупредить, чем лечить. А ещё лучше — построить наконец страну, в которой быдло не будет чувствовать себя хозяевами. В XX веке не получилось. Но, может, теперь получится? Тем более, что даже парни с рабочих окраин, со многими из которых я знаком, отлично понимают: сколько чернож…х ни бей, а жизнь от этого слаще не становится.
Рай для бедных

От апреля, несмотря на все его зимние выверты, всё же повеяло теплом и романтикой путешествий. «Большая прогулка» зовёт в дорогу — на новые курорты Испании и Турции, в старую, но обновлённую Венгрию и совсем ещё молодую Македонию. Надеемся, наши предложения придутся по вкусу читателям. Тем более фирмы, которые за ними стоят, имеют солидную репутацию в туристическом мире. Кстати, перед туристическим сезоном не забудьте проверить срок действия вашего загранпаспорта. Посольство Испании, например, не принимает паспортов, срок действия которых истекает ранее 3 месяцев после даты начала намеченной поездки. Так что будьте во всеоружии, читайте «Большую прогулку» и следите за нашей информацией.

Контактный телефон «Большой прогулки» 202-31-00.

Игорь Семенихин, шеф-редактор.


Пусть в этом названии никто не усмотрит уничижительного смысла. Pail вообще предназначен для бедных или уж по крайней мере для среднего класса — только они его и оценят. Богатые будут в аду, где им послужат сомнительным утешением сотовые телефоны. Они будут с комфортом вариться в пятизвёздочных котлах, а нас, хороших, поместят во что-нибудь вроде Македонии.

Македония — курорт не для новых русских, и слава Богу. Македония вообще страна небогатая, чуждая всякой роскоши. похожая на крестьянского вундеркинда, одетого Бог весть как, но щедро одарённого природой. Природа больше всего напоминает крымскую. Выхода к морю у Македонии нет, зато озера — Преспанское и в особенности Охридское — щедро компенсируют этот недосмотр. Они считаются чистейшими в Европе и оправдывают эту репутацию. Рекордный показатель Охридского озера — видимость на глубину 52 метров: у нас такое осталось только на Байкале. Несметные косяки мальков с любопытством тычутся в ноги купальщика: глубина, правда, начинается только метрах в тридцати от берега, что делает македонские озера прелестным природным лягушатником для малолетних (дно песчаное, берег галечный,— я же говорю, чистая Ялта). Главный македонский курорт Охрид стоит на берегу своего озера в большой горной чашке; верней, как все береговые южные города, он не стоит, а карабкается, выкусывая себе место в горе. На самой верхушке Охрида имеется чрезвычайно живописная развалина крепости, по которой любители острых ощущений могут лазать сколько заблагорассудится: если с крепостной стены не сдует, вид открывается исключительный. В жаркий день одуреть можно от соснового запаха, яркости разнообразных цветочков и количества совершенно обнаглевших ящериц. Македония восхитительна своей дешевизной — или, вернее, Москва после неё поражает своей наглой, понтиской дороговизной. Местные умельцы славятся вышивкой и роскошными шерстяными вещами, а равно и охридским жемчугом, который с помощью секретных манипуляций изготовляется из рыбьей чешуи. Народ доброжелателен и темпераментен, все отлично понимают по-нашенски, поскольку македонский, болгарский и русский — действительно близнецы-братья. На всём лежит печать добротного и обаятельного провинциализма — но не в нашем смысле, ибо у нас провинциализм есть синоним темноты, грязи и агрессивного добра. Нет, Македония — один из немногих сохранившихся в Европе островов доброй балканской старины: узкие крутые улочки, невысокие дома, буквально в каждом доме — парикмахерские, в которых вас не только постригут, но и побреют, а главное, разговорят. Не только парикмахерские, но и чайные, и турецкие кофейни, и крошечные забегаловки на любой вкус и в любом дворе — всё служит местному населению клубом. Под божественный «турский» кофе или под настоящий чай, под несравненный овечий сыр и под сказочно чистую ракию (крепость которой достигает пятидесяти градусов, а цена — десяти наших рублей за бутылку) неторопливые важные брюнеты ведут свои неторопливые важные разговоры. По вечерам в домах загораются жёлтые огоньки, и на прогулку по вечерней прохладе выходит всё городское население. Молодёжь тусуется сама по себе, усатые старики в фесках сидят на берегу, женщины шумно беседуют во дворах, среди развешанных на проветривание ковров. Любителям клубнички мне сказать нечего, поскольку я от души ненавижу так называемый сексуальный туризм, но македонки в массе своей чрезвычайно хороши: блондинки встречаются редко, на треть рыжих — две трети иссиня-чёрных, и все стройны.

Македонские отели тактичны: в том смысле, что удобны без роскоши. Нет бьющего в глаза изобилия ненужных и дорогих увеселений, алчно-подобострастной обслуги, безвкусно-торжественной мебели — словом, всего того, что так необходимо ущербным новым русским, чтобы считать себя людьми первого сорта. Однако Македония предоставляет туристу весьма комфортабельный и недорогой шалаш с видом на озеро, которое само по себе заменяет любые другие развлечения. Из того, что я видел, оно больше всего похоже на Женевское, каким оно бывает в Монтре, напротив Франции, утром. Тот же туман, те же пологие горы: поближе — ярко-синие, подальше — дымчато-голубые. Прогулка на катере по этому великолепию предлагается всем желающим и стоит копейки: вас могут довезти до самой Албании, которая тут очень близко. Македония — курорт, доступный любому среднеобеспеченному гражданину России, пожалуй, что и бюджетнику; во всяком случае по нынешним временам она не дороже Крыма. За те же деньги бывший советский человек увидит самую настоящую балканскую экзотику, о которой прежде мог бы прочесть разве что у нобелевского лауреата Иво Андрича. И я буду счастлив, если все мы — любители неспешной беседы, узких улочек и чистой виноградной водки — сделаем эту страну чем-то вроде своего клуба.

Благодарим за организацию тура по Македонии фирмы «Тропическая жара» (тел. 912-55-05, 912-67-48, 912-15-26) и «Аврора-интур».



Обыски в штабах Навального по всей стране. Хроника

Почти по 100 адресам штабов Алексея Навального и их сотрудников более чем в 40 городах России сегодня проходят обыски, как сообщил у себя в Твиттере менеджер проектов ФБК Леонид Волков. Напомним, что 3 августа, СК возбудил уголовное дело против ФБК об отмывании 1 млрд рублей, за счет которых финансировался основанный Алексеем Навальным ФБК.

12:41

Писатель Дмитрий Быков заявил «МБХ медиа», что сегодняшние обыски — это реакция на усиление Алексея Навального как политика.

«Это совершенно естественно. Чем сильнее будет Навальный, тем больше его будут обыскивать. Это произошло не только из-за «умного голосования» и выборов. Навальный обретает все большее влияние. Очевидно, что сейчас в обществе неизбежны какие-то подвижки, оно радикализируется. Недовольство становится массовым. Так как Навальный — наиболее заметная фигура в оппозиции — конечно его будут давить», — сказал Быков.

По его мнению, силовики «вошли в стадию прямых репрессий» и этого будет все больше.



Дмитрий Быков: Сенцова — да, освободили, а нас освобождать кому?



Владимир Корнилов: ...На всякий случай для всех этих российских либералов, которые сейчас кричат: «Вот Сенцова освободили. А нас когда?!» Я им предлагаю… ну так забыли некоторых их них тоже на обмен… на обмен послать.

Владимир Соловьёв: Нет-нет, мы никого не собираемся посылать на обмен. Мы никого не лишаем гражданства. У всех есть просто возможность абсолютно спокойно переехать туда, куда они хотят. Вот Зеленский же предлагает им паспорта. Так ведь их никто же… Кандалы же не звенят у них.
This page was loaded Sep 19th 2019, 10:57 pm GMT.