Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №3(97), июль-август 2020 года

Дмитрий Быков в программе «Один» от 15 мая 2020 года:

«Нет ли у вас ощущения, что русское искусство поделилось на массовое и элитарное?»

Послушайте, вообще всё искусство поделилось на фэнтези и документальное, на беллетристику и авангард, оно перестало существовать в едином потоке, и этот кризис привёл к творческому молчанию Капоте, к творческому молчанию Сэлинджера, к творческому кризису Набокова, к очень многим вещам в американской литературе 60-х годов. «Ада» — это и есть отражение такого кризиса. Сравните «Лолиту» и «Аду». Это «поиски жанра», как это называл Аксёнов, и, видимо, просто писать реалистическую прозу в 60-е годы стало невозможно, пошла такая диверсификация. Да это к лучшему: бестселлер всё равно прочтут все, но то, что литература разложилась, распалась на фантастику и нон-фикшн — мне это нравится, это мне кажется интересным. Я потому так и мучился с «Истребителем» (сейчас, слава богу, это уже в прошлом, роман закончен), я потому так и переживал из-за него, что вроде получается у меня фантастическая вещь, а я же хотел писать документальный роман о 1938 годе, о гибели всех «сталинских соколов». Но потом я с помощью одной фигуры нашёл хитрый ход, вовремя Веллер подкрутил одну линию, и всё получилось.

На вопрос, буду ли я его печатать… Спасибо вам за этот вопрос, он показывает ваше глубокое и трогательное неравнодушие. Сейчас одна глава появится в «Русском пионере» (правда, она сильно сокращена), и я посмотрю, какая будет реакция. Если никакой (то есть если её вообще не заметят), то слава богу, печатать можно. А если она вызовет очередные бессмысенные и идиотские упрёки в сталинизме, в совкофилии или ещё какой-то неправильности, то я подумаю.

рубрика «Внеклассное чтение»

Чистилище

Писатель Дмитрий Быков предлагает «Русскому пионеру» некое сочинение. Сам бы, может, и не предложил. То есть предлагает по нашей просьбе. Да, не очень просто все. И это очень похоже на пару глав из нового романа. Но уверенности нет. Похоже, и у Дмитрия Быкова тоже. Но если так, то зря. Потому что чтение увлекательное и глубинное при этом.

Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»



1

Кондратьева знали те, кому надо. Словно невидимый фильтр отсекал от него ненужных людей. Когда Антонов в марте двадцать пятого впервые разговаривал с Царёвым, они почти одновременно сказали: первый — Кондратьев. И стало понятно, что с этим — оба одновременно так друг про друга и подумали — можно иметь дело.

Кондратьев писал весело и ясно, чувствовалась энергия. Предисловие было Ветчинкина, который по крайней нелюбви к письму абы за что не взялся бы. Из его двух страниц было понятно, что пришёл человек новый. Антонов насел на Ветчинкина: хоть какой он? Ну, такой… сутулый. Познакомьте! Ветчинкин по обыкновению жался и кряхтел: да как же, он закрытый, приходит когда хочет… Впрочем, иногда в аэродинамической лаборатории в физфаковском подвале, знаете, в Даевом… Ещё бы не знал! И уже со второй попытки ему показали: в углу вытачивал на станке нечто, тут же встал спиной к станку, прикрывая. Действительно сутулый, но слегка, от застенчивости, потому что при коломенском росте везде выделялся. Антонов старался держаться деловито, без восторженности: здравствуйте-здравствуйте, я такой-то. А, сказал Кондратьев, плавали, знаем. Кольчугалюминий. Стало ужасно приятно. Регулярных и долгих общений не было, потому что с самого начала ясна была кондратьевская склонность к одиночеству и тайне, вдобавок и занимался он слишком другим — Антонов хотел летать и строить аэротехнику, Кондратьева интересовали межпланетные маршруты, и планировал он их так, как будто ракетоплан был уже вот, летал. Но если представить, что действительно — вот, то есть как бы откинуть первую ступень и вообразить себя году в 1953-м, когда не мы, так немцы уже запустят первых людей к Марсу,— нельзя было не восхищаться устройством его ума и речи. Он придумал станцию на орбите, с которой впервые шагнут на Луну; великолепно сконструировал расширенное сопло, додумался использовать магниевый бак как топливо — очевидная, казалось бы, вещь, но просчитал он один! Наконец, когда Антонов его действительно зауважал — так это после гравитационного манёвра. Использовать притяжение планет, да что там — звёзд, это было невообразимо и притом рассчитано так красиво, что и Царев проникся. И как-то это было очень в духе Кондратьева — посмеиваться и глядеть вкось, выслушивая их поздравления. Он сказал тогда, что готовит обобщающую работу — «Тем, кто строит, чтобы летать», уже послал в Калугу, — и тут исчез.

2

Было тёмное дело с элеватором без гвоздей. Как всегда, Кондратьев шагнул дальше, чем следовало, или, правильно формулируя, раньше. Почему надо было строить элеватор без гвоздей? Нужно было построить обычный, пусть и сверхъестественных размеров. Не надо было называть его «Мастодонт», комиссия не знала этого слова. Надо было «Слон» или «Мамонт», если хотелось подчеркнуть хобот. Ясно же, что они боялись непонятного. Если без гвоздей — явное вредительство, упадёт и похоронит 13 тысяч тонн зерна. Что им сэкономили центнер гвоздей, они не поняли. Вмешивался Вернадский, заслушали Ветчинкина,— обошлось ссылкой, откуда почти сразу перевели в распоряжение шахтоуправления. Далее след терялся, мелькнула одна статья о ветряках — уже в тридцать шестом, в «Известиях», фантастический электрический ветряк в Крыму, способный по мощности сравниться с Порожской ГЭС. Это было очень далеко и от межпланетных полётов, и от шахт. Начали было строить на Ай-Петри, но вдруг заглохло, и Кондратьев опять канул. Но Антонов его не забывал, с неизменной симпатией помнил колючие глаза, вдруг способные просиять, сухое лицо с бородкой, чёрный свитер с высоким воротником, необыкновенно уютный, — и вот этот гравитационный манёвр с притяжением Юпитера; и когда его вызвали и спросили, кого он желал бы привлечь, «не а-гранычывая себя», он назвал Кондратьева первым.

Тут у него снова был шанс изумиться осведомлённости Мефистофеля, человека в общем далёкого от ракетостроения. «Это какой же?— спросил он брезгливо.— Там что-то было в Камне-на-Оби?» — «Было,— сказал Антонов,— но разобрались, и его конструкция, насколько я знаю, до сих пор стоит». — «А вам он зачэм?» — «Он голова, каких мало». — «Хорошо, вам перезвонят». И через три дня ему действительно позвонили — где бы ещё, в какой Германии так держали всех на карандаше?— и сообщили, что Кондратьев в Серпуховском районе Московской области, на машинно-тракторной станции имени XVII съезда.

Антонову в статусе начальника КБ не составило бы труда за Кондратьевым послать и доставить его в Москву, но человеку с опытом неприятностей нелегко было бы соглашаться на новую должность, если б его доставили с фельдъегерем. И выставлять себя начальником Антонову не хотелось — ему нужен был не подчинённый, а светлая голова. И потому он поехал сам, и не машиной, которая ему теперь полагалась, а электричкой. Хлестал в лицо февраль, вообще словно не рассветало, снег был мелкий, колкий, Антонов успел все проклясть в прокуренной, темной электричке с мутными окнами и проплёванными вагонами, потом попуткой добирался до МТС, потом битых полчаса отыскивал Кондратьева среди сгрудившихся посреди бесприютной равнины мастерских, пока наконец ему не сказали, что Кондратьев в слесарке; из слесарки отправили его в ремонтный бокс, а оттуда в таинственную генераторную, которую он отыскал только к трём часам дня. В генераторной среди толпы малорослых людей непонятного возраста — издали он принял бы их за подростков — он сразу заметил Кондратьева, всё ту же коломенскую версту. Кондратьев что-то объяснял, стоя у развороченного тракторного двигателя. Антонов подошёл и встал поодаль, не желая прерывать разговор. Он боялся, что у него появятся начальственные повадки. Но Кондратьев учуял нового человека, замолк и обернулся к нему.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №67, 29 июня 2020 года

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 26-го июня 2020 года:

«Прочтите «Предателю сего»…»

Очень приятно, что люди, которые там были, радостно это услышали. Меня на слабо брать не надо, я не боюсь это читать, раз уж я читаю это вслух, но я думаю их напечатать в «Новой газете», в одном из ближайших выпусков, в разделе «Из лирики», потому что это лирическое стихотворение. Если я допишу к нему вторую часть — а это такая двойчатка, — то, наверное, напечатаю в ближайшее время, если не будет ничего срочного. В любом случае, прятать эти стихи, как вы понимаете, по крайней мере, от своего близкого читателя, я на хочу, на вечерах я намерен это показывать, а нуждается ли это в книжной форме публикации — в этом я совершенно не убеждён. Но спасибо.







Диптих

из лирики этого лета

1

Выдайте подателю сего,
Что у вас имеется в сельпо:
Сахара, погрызенного мышью,
Заморозка в городе пустом —
И канвы, по коей как ни вышью,
Всё равно получится крестом.

Выдайте подателю сего
Всё, чего не жалко на него:
Злого, неприветливого крова,
Дымных перебежек под огнём,
Серого, как день, белья сырого
С девочкой визжащею на нём.

Выдайте подателю сего,
Мне же не давайте ничего:
Ни на поле с кроткими стадами,
Ни на вырожденье класса люкс,
Ни на злобу, ни на состраданье,
Даже на страданье не ловлюсь.

Выдайте положенный провал,
Но ему, тому, кто подавал.
Выдайте окурками, винищем,
Перекур сулите и привал.
Я ж не подавал тут даже нищим,
Даже и надежд не подавал.

Здесь предатель — главное клеймо,
И оно мне выдалось само.
И покуда вовсе не убили,
Плотное, тугое большинство,
Я хочу, чтоб на моей могиле

Выбили «Предателю сего».
Чего? Сего. Вот этого всего.

2

У младенца — соска и подгузник,
У России — армия и флот,
А у меня всего один союзник,
Лишь один соратник. Да и тот —

Будущее. Всё оно исправит,
Вылечит, расставит по местам,
И потомок наш с трудом представит,
Как я выживал тогда и там.

Я его, как сын артиллериста,
На себя годами вызывал, —
А оно придёт и воцарится,
И не спросит, как я выживал.

Светлое, как звёздное скопленье,
Сладкое, как первородный грех,
Вот оно выходит в наступленье,
Наступая сразу и на всех.

Всех оно накажет — злых и добрых,
Всех убьёт с улыбкой ледяной,
И меня — чтоб не мешал мой облик
Оценить записанное мной.

Но оно — союзник ненадёжный,
Слишком сложный, слишком осторожный,
Может задержаться, протупить,
Может вообще не наступить.

Может наступить куда попало,
А сюда, допустим, ни ногой,
Ибо мы из редкого металла
И для нас придуман план другой.

Мы по сорок пятой параллели
Так и будем ехать на осле —
Потому что всех нас пожалели
И меня, беднягу, в том числе.
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №64, 22 июня 2020 года





Репетиция


Вот забава мальчикам,
Радость легендарная:
В городе захваченном
Марширует армия.

Улицы утюжатся.
Шествия стотонны.
Смесь восторга, ужаса,
Злобы и стыдобы.

Где же наши рыцари,
Маршалы, солдаты?
Поздно нынче рыпаться,
Сами виноваты.

Отдавали сами же
Заповеди, залежи,
Приглашали сами же,
Привечали сами же.

Унижали их своим
Пафосным Версалем…
Строили Ерусалим —
Получили Салем.

Танк хрипит натуженно,
Шлем сияет кожано…
Это всё заслуженно.
Им теперь положено.

Время медных празднований,
Цинковых идиллий…
Брали, не опаздывали,
Вот и победили.

Головой покачиваю,
Молча, не грозя.
Городу захваченному
Рыпаться нельзя.

У певца арбатского,
Руганого автора,
Пелось «оккупация» —
Думали, метафора.

Экая анафема
Выпала поэту —
Рифмы да анафоры,
А метафор нету.

Над штыками тусклыми —
Краденое знамя,
Типа чтобы чувствовали,
Типа чтобы знали.

Глупо ждать сочувствия
От стальной твердыни.
Слезы и подкусыванья —
Наш удел отныне.

Девочки глазастые,
Бабы сердобольные,
Тропы партизанские,
Сборища подпольные…

Гордость похоронена,
Вместо воли каша…
Родина-то Родина,
Да уже не наша.

Челядь благодарная
Веселится с голоду.
Марширует армия
По родному городу,

По умолкшим умницам,
По могильным плитам,
По родимым улицам,
Напрочь перекрытым.

Нет, не репетиция —
Это оккупация,
Не учён ютиться я,
Не готов скитаться я.

И не ждите, гарные,
Не случится чуда,
Нету Красной армии —
Выбить их отсюда.
berlin

Дмитрий Быков (видео)




SHOT-TV Channel («YouTube», 06.05.2020):

Полное интервью писателя Дмитрия Быкова с бывшим послом Тапани Бразерусом смотрите в ближайшие время на Youtube-канале SHOT TV специально к эксклюзивной премьере сериала "Невидимые герои" (INVISIBLE HEROES) в России! Дмитрий Быков обсудил с бывшим послом Финляндии в Чили, как удалось спасти приближенных Альенде, почему СССР так и не выступил против Пиночета, и что произошло с Пабло Неруда.

Таппани Бразерус (Tapani Kaarle Heikinpoika Brotherus) — реальный финский дипломат, сын дипломатов и внук ректора Национального Университета Хельсинки, в 1973 году работал в посольстве Финляндии в Сантьяго, пережив в столице Чили военный переворот.

Харальд Эдельстам (Harald Edelstam) — посол Швеции в Чили, реальный дипломат, который сегодня считается легендой. Его именем называются фонд #edelstamfoundation и премия #edelstamprize, присуждаемая за деятельность в защиту прав человека. Имя Эдельстама стало известным в связи с его деятельностью по спасению жизней большого количества оппозиционеров после военного путча в Чили в 1973 году. В фильме есть сцена, где во время осады кубинского посольства танками Пиночета, Эдельстам защищает кубинцев, объявляя территорию посольства Кубы частью Швеции, тем самым вынуждая солдат хунты прекратить стрельбу. Пиночет дал приказ уничтожить Кубинское посольство и его обители оборонялись как могли, но их было слишком много. Эдельстам был депортирован.

Пабло Неруда (Псевдоним Pablo Neruda) — лауреат Нобелевской премии по литературе (1971), лауреат Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (1953), чилийский поэт, дипломат и политический деятель, сенатор республики Чили, член Центрального комитета Коммунистической партии Чили. В сериале есть намек, что великий чилийский поэт Неруда не умер своей смертью в больнице, как это было официально объявлено, — хунта помогла ему умереть. Эдельстам и Бразерус первыми идут за гробом поэта, который везут на кладбище.

Дмитрий Быков встретился с бывшим послом Финляндии в Чили.
berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №2(96), апрель-май 2020 года

рубрика «Урок литературы»

Выстрел

Писатель Дмитрий Быков сочинил историю про Пятого, а как будто не сочинил, а списал с кого-то, может — с Третьего, а может — с Первого. А может, и ни с какого. А переживаешь за него по-настоящему: и за Пятого, и за Быкова. А всего-то, кажется: колонка в «Русском пионере». Нет же, не всего-то, а целая.

Пятую неделю Пятый маневрировал в узком коридоре, в душной и влажной местности, поднимая людей в атаку днём и ночью, по идиотскому сигналу из центра, без внятно объяснённого резона, без стратегической необходимости. Ударяло там кому-то в голову, и он вставал. Всё было чужое. В прежних боях он чувствовал себя лучше, и пейзаж ему больше нравился, казался отчего-то родней, хотя что солдат помнит о родине? Так, впечатление. Что-то в воздухе, запахе, составе почвы. Но о своём первом бое он не помнил теперь почти ничего, хотя это был хороший бой, и показал он себя с самой лучшей стороны, лучше, чем на учениях. В центре были им довольны, а ведь не ждали особой прыти от дебютанта. С тех пор всякое у него было, были случаи, когда он попросту отказывался подниматься в атаку — и всегда оказывался прав. Только попусту положили бы солдат, а это ведь люди, так к ним и надо относиться. Последняя передислокация не очень нравилась ему. Ему хорошо было месяц назад, драться там было одно удовольствие — мягкое тепло, рыжие осенние заросли… Ему казалось, что местные к нему относились лучше, чем везде, случалось, что и целовали перед боем, и там он понимал, что делает хорошее, чистое дело. А здесь ему было тесно, здесь ему были не рады, здесь сам воздух казался ему едким. Он вообще не понимал, зачем его сюда перебросили. Он тупо штурмовал ненужную высоту, но при всех усилиях не мог пробиться дальше. Эта высота вообще не была предназначена для жизни, она была чужой и дикой, но Пятый снова и снова поднимался в атаку — из чистого самолюбия. Он должен был это сделать, хотя бы и в узком коридоре в горах, среди сплошного недоброжелательства и чуть ли не партизанщины. О партизанщине он не хотел даже думать.

Несколько раз он заподозрил в руководстве прямой саботаж, потому что его останавливали в шаге от финального штурма. Центр требовал либо не стрелять, — но это ладно, к этому мы привычны, сколько раз приходилось ради затягивания операции воздерживаться от огня, — либо стрелять в воздух, а это вообще никуда не годилось. Кого они хотели запугать? Дело солдата — овладевать расположением противника, внедряться в тылы, дело разведки — изучать чужой язык и хитро пользоваться им в своих целях, а эти демонстративные штурмы — пустая трата сил. Что-то в этой местности злило и даже разъяряло Пятого. Он понимал, что здесь ему не рады, и в этом был дополнительный вызов. Он внушал себе, что солдату не нужна горячая голова, но где вы видели в бою солдата с холодной головой?

В последнее время он вдобавок ссорился с замполитом. Он не понимал, зачем в войсках замполит, какой от него прок и в чём стратегическая выгода. Говорили, что замполит — совесть армии, но Пятый не понимал, зачем солдату совесть. Долгие бессмысленные разговоры с замполитом мешали Пятому. Он не мог нормально функционировать в такой обстановке и несколько раз всерьёз просил замполита заткнуться. Особенно раздражали Пятого ночные беседы. Что ему не спалось по ночам, этой совести войск, дармоеду и демагогу? С такими замполитами мы много не навоюем. Хорошо, если из этого коридора не погонят пинками. А ведь если сюда не войдём мы — немедленно войдут другие. Это уж всегда так бывает — природа не терпит пустоты. Один раз он опередил соперника буквально на четверть часа. Потом, правда, оттуда всё равно пришлось уйти — туда ввели американский контингент, но где уж нам конкурировать с этими белыми касками.

Вот и теперь замполит возник не вовремя. Пятый шёл на штурм, ночной, в условиях пониженной видимости, среди дикой ночной жары — жар исходил, казалось, из самой глубины этой местности, словно рядом извергался вулкан или кипел гейзер. Пятый делал всё возможное, а замполит, идя рядом во главе строя, завёл своё:

— Ты понимаешь, что всё это вообще бесплодно?

— В каком смысле?— огрызнулся Пятый.

— В том, что бессмысленно. Подумай, тебе нужна эта война?

— Я солдат,— буркнул Пятый.— Меня не спрашивают.

— Но своя-то голова у тебя есть?— издевался замполит.— Говорят же, что у тебя своя голова. Вот и подумай, зачем тебе чужая война в чужой земле. А ты, между прочим, мучаешь ни в чём не повинную страну. Она ничем не виновата, просто хочет отделиться и жить сама по себе. А твои начальники — им бы всё геополитика. Чем больше набрал территорий, тем ты круче. А ты с одной территорией не можешь справиться, у тебя экономика в полной заднице, в которой, кстати, и так полно геморроя. Куда тебе ещё? Нет, мы же помешаны на экспансии, нам же главное — овладевать, расширяться…

— Слушай,— сквозь зубы сказал Пятый.— Я при исполнении. Чего ты лезешь? Может, ты вообще на них работаешь?

— Если бы не я,— гордо сказал замполит,— вы все тут вообще бы давно вляпались… не скажу куда…

— Я в таких местах бывал,— с вызовом отвечал Пятый,— в каких ты бы вообще задохся.

— Ваша бы воля — конечно, задохся бы,— заорал замполит.— И тогда всё, полный распад! Ты хоть понимаешь, кретин, что они тебя просто используют? Что ты никому не нужен сам по себе? Тебя о твоих желаниях вообще не спрашивают, козёл! Ты знаешь, как они тебя называют? Ты знаешь, кто ты вообще?!

— Я член Реввоенсовета!— рявкнул в ответ Пятый.

— Член?!— издевательски переспросил замполит.— Да ты знаешь, как они вообще тебя называют, в Реввоенсовете?!

И он употребил такое грубое, зловонное, такое заборное слово, какого в присутствии героического военного, крепкого профессионала, твёрдого патриота не смел произносить никто. Даже центр. Это, что называется, переполнило чашу. И, не дожидаясь приказа, не слыша сигнала сверху, не задумываясь ни о субординации, ни о милосердии, Пятый отчаянно скомандовал:

— ОГОНЬ!!!

*

— Ну что?— сказала она, отдышавшись.— В меня?

Он молчал.

— Ты уже заснул, что ли?— спросила она брезгливо.— Засопел, что ли, сразу? Довольный, как слон…

Он промычал что-то невнятное. Вообще, он не ожидал от себя, что перестанет принимать ненавистные меры предосторожности. Но у него не было другой надежды её удержать. Она была уверенней, красивее, старше всех, кого он знал раньше. Она была умней и самостоятельней его. Он не знал, что она в нём находила.

— И сегодня ещё день опасный,— протянула она.

Он попытался её поцеловать, она отвернулась.

— Учти, аборта я делать не буду,— сказала она после паузы.— Это против моих принципов. Да, вот так, у меня есть принципы, что бы ты там себе ни думал.

Они опять замолчали, глядя в потолок.

— От любви,— сказал он,— бывают дети выносливые, умные и красивые.

— То есть трёх видов,— уточнила она.

— Иногда все вместе.

— Как ты.

— Как я.

Так то от любви, подумала она. А от того, что у меня с этим загадочным, невыносимым, одарённым, интересным, чудовищно эгоистичным и не в меру шустрым человеком,— появится нечто, вобравшее худшие наши черты, что-нибудь красивое, как он, и умное, как я, то есть злобное мстительное чудовище, вечный гадкий утёнок, что же ещё.

Как все женщины этого типа, она была не права в главном и права в частностях. Так что родившийся у них ребёнок много претерпел от ровесников, прежде чем набрался решимости и спас мир.
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №48, 18–24 декабря 2019 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Опять 25

Внимание! Данный материал является результатом самоцензуры во избежание разжигания. Все совпадения случайны.

От начала одного вооружённого конфликта нас отделяет четверть века. Не сказать, чтобы эта дата широко отмечалась. Ни тогдашние сторонники, ни тогдашние противники войны не могут сказать, что были правы. Вообще тема взрывоопасная. Попытайтесь сравнить этот юбилей с 25-летием Дня победы в 1970-м, когда это ещё не был главный государственный праздник — но уже основа национального самоуважения, наряду с октябрём семнадцатого и полётом Гагарина. Предметов гордости с тех пор явно не прибавилось, скорее убавилось — октябрь семнадцатого поблёк. Сравните два этих двадцатипятилетия и сделайте выводы, от которых я воздержусь.

Российская трагедия, начавшаяся штурмом города N в декабре 1995 года, далека от завершения. Раздавать оценки и разбираться в последствиях будут даже не дети наши, а внуки. Они же напишут правдивую и полную историю конфликта, который перешёл в горячую фазу не в декабре 1995-го, а гораздо раньше, с убийством председателя горсовета Виталия Куценко 6 сентября 1991 года. Но если вести отсчёт вооружённого противостояния с ельцинского указа №2169 от 11 декабря 1994 г. «О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории некоей республики», можно сделать несколько предварительных выводов, которыми стоит руководствоваться в будущем всем борцам с сепаратизмом — явлением, которое у автора этих строк никогда не вызывало одобрения. Видеть в сепаратистах борцов за свободу он отказывался уже в девяностые, на чём и рассорился с множеством коллег.

Во-первых, начинать маленькую победоносную войну с целью поднятия рейтинга в переломные моменты истории недальновидно: война может оказаться скорее бедоносной, а переломные моменты дурно сказываются на боеспособности армии и координации действий командования. Вообще если цель войны не определена внятно, у армии связаны руки, а общество, простите за тавтологию, до предела разобщено, — следует елико возможно избегать вооружённых противостояний. Народу погибнет много, мясорубка будет страшная, а во имя чего — не скажут и главнокомандующие с обеих сторон. Сама же война очень быстро выродится в противостояние одного криминалитета, более циничного, другому, более брутальному, в чём скоро перестанут сомневаться даже западные наблюдатели и журналисты, которым будет прилетать с двух сторон.

Во-вторых, бороться с любыми мятежниками и особенно с восставшими жителями некогда присоединённых территорий имеет смысл лишь тогда, если у вас есть что предложить, если вы распространяете знания и перспективы, а не только воровство и распад. Иными словами, чтобы противостоять Индии, Англия должна быть лучше Индии, британский премьер Эттли — авторитетнее Махатмы Ганди, а с этим в 1947 году были проблемы.

В-третьих, начинать любую войну в эпоху грандиозного распада, пусть даже замаскированного под либеральные реформы, имеет смысл только при широкой (и не только теоретической) международной поддержке, внятной концепции будущего и несомненном военном превосходстве. В противном случае присоединена будет не спорная территория — к вашей, а ваша — к спорной, и упоминать события четвертьвековой давности придётся с крайней осторожностью. Более того — определять границы дозволенного в этом разговоре тоже будете не вы, а региональный лидер. Не думаю, что эти выводы могут сегодня сколько-нибудь помочь России, но точно знаю как минимум одну страну, где они могут очень пригодиться.
berlin

Борис Рожин // "colonelcassad.livejournal.com", 11 ноября 2019 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Открытое письмо Дмитрию Быкову

Активный участник Русской весны в Крыму и на Донбассе Ян Гагин о заявлениях Зильбельтруда о том, что "Крым напрасно стал российским".

Открытое письмо писателю Дмитрию Быкову, считающему https://cutt.ly/LeIKuiI, что Крым напрасно стал российским, от участника «Русской весны 2014 года» в Крыму — практического эксперта в области безопасности Яна Гагина.


Дмитрий, я с уважением отношусь к людям творческих профессий, я и сам отчасти из творческой семьи, моя мама актриса, но хотелось бы, чтобы творческие люди занимались творчеством. У Вас это хорошо получается, у Вас много поклонников, я тоже читал Ваши книги. Но тот предмет, который Вы взялись обсуждать, извините, не в Вашей компетенции. Дмитрий, Вы ничего не понимаете в политике, в военной политике. Вы умный человек. Но Ваша нелюбовь к своей стране — и к МОЕЙ !!! стране — портит все впечатление. Вот я вправе обсуждать эту тему, так как я один из участников событий, на тему которых Вы беретесь рассуждать. Я — один из тех, кто ДЕЛАЛ ЭТУ ИСТОРИЮ, нас было много. Тем более я вырос в Севастополе, здесь живут мои родители и друзья.

Вы, господин Быков, кинули реплику о том, в чем не разбираетесь и разбираться не можете. Вы никогда не были в таких ситуациях, в которой оказались жители Крыма и Севастополя в 2013-2014 гг..

Сейчас прямо тенденция — много молодых, и не очень молодых людей, чаще всего в Москве, имеющих приличный счет в банке, иногда заодно с российским, дополнительное гражданство другого государства, в полном, как говорится, шоколаде, сидя дома на диване, любят рассуждать о судьбах родины и о судьбах мира… Вы просто рассуждаете. Что конкретно сделали на практике для своей страны? Строили ? Защищали? Лечили?

Позвольте начать издалека. 90е годы. Помимо краха империи, крымчан ожидала насильственная украинизация. Как разделить братские народы, разделить язык, веру и поставить границы?… В случае России и Украины все три пункта были выполнены под патронажем иностранных спецслужб. Подчеркну : под патронажем служб стран НАТО, и при серьезном финансировании.

Это самая настоящая военная операция. Она была направлена на противостояние Российской Федерации давнему врагу европейского мира, по крайней мере, так европейский мир считает до сих пор. Я в 90-е был подростком, но прекрасно помню, как в Крым с западной Украины приезжали люди с националистическими настроениями, как агрессивно и нагло себя вели; как военное училище, в которое я собирался поступать, сделали центром базирования национальной гвардии Украины, и это были наемники, по-русски практически не разговаривали…. В военно-морском лицее самые перспективные и талантливые ученики были отобраны для обучения в академиях США и Великобритании, некоторые окончили учебные заведения в обеих странах; думаете, их там учили НАШУ РОДИНУ любить и защищать?!

В 2013 году, когда новоиспеченная бандитская власть в Киеве устроила Майдан, погибли люди и солдаты правопорядка, которые стояли до конца, пытаясь защитить даже не государственность, а народ Украины — то, что происходило в Киеве, это настоящий апокалипсис… Ни один здравомыслящий человек не пожелал бы своей стране такой судьбы…

Но вернемся к Крыму-2014. Почему же так легко удалось собрать в Севастополе отряды самооборон? И митинг на площади Нахимова был настоящим, столько народа тут не собиралось никогда. Просто Севастополь — город высокоинтел-лектуальный. Это город офицеров и военных моряков. Большая часть населения — профессиональные военные, офицеры действующие или отставные. Все они понимали, что если допустить националистическую заразу из Украины сюда, здесь будет литься большая кровь. Будет сценарий Косово или Ливии…Или то, что впоследствии случилось на Донбассе. То же самое было бы здесь, только с участием военно-морского флота. Страшно представить, что могло бы быть.

Люди, которые с видом знатоков рассуждают о «Русской весне в Крыму 2014 года», не представляют, что такое война, что она несет в первую очередь гражданским лицам, таким, как они. Объясню. Во время войны оба воюющих государства интересуют исключительно ресурсы и военнослужащие. Гражданские же лица для них являются исключительно ресурсом, который можно использовать в качестве рабочей силы, или источника имущества... …. Я знаю, о чем говорю, я был на разных войнах в разных «горячих точках»… Не колосится пшеница на полях, не вырастают новые дома, дети не ходят в школу… Только смерть и разрушения всюду. Некоторые этого не понимают, будучи гражданскими людьми, благополучно сидящими на диване, и рассуждающими о том, как бы да кабы.

Итак, что было в Крыму. Так как много профессиональных военных, знающих, что такое дисциплина, то люди самоорганизовались в отряды самообороны. Все — от молодых до пожилых. Это был народный порыв, никто никого не сгонял в отряды, а они появились моментально по всему городу. На их поддержку опирались потом перед референдумом вооруженные силы России. Было много споров и кривотолков о присутствии в Крыму российских спецслужб. Да, присутствие было. Причем были лучшие из лучших специалистов. Главная цель, которую им поставили: не допустить крови и вооруженных столкновений во время референдума, дать возможность жителям Севастополя и Крыма сделать свой выбор самим. И самое главное, не допустить войны.

Россия спасла тысячи жизней, когда-то введя войска в Южную Осетию, Абхазию, а теперь в Крым. Была предотвращена резня. Гражданин Быков в своей сытой и безопасной жизни ни малейшего представления не имеет о значении этого слова…

Возмущение некоторых либералов, осуждающих присоединение Крыма, объяснятся наличием у них на территории полуострова собственных экономических интересов. У одного ресторанчик, у второго гостиничка, у третьего виноделенка… Вместо того, чтобы перерегистрировать свое предприятие в российском правовом поле, они выказывают негодование и требуют вернуть Крым Украине. Да просто «при Украине» было проще вести бизнес, можно «порешать по-свойски» любой вопрос. Просто «порешать», это одно из любимых словечек лексикона бывших хозяев. А мы сейчас требуем, чтобы все было по закону. Считаю, за каждым таким заявлением, как у господина Быкова, стоит личный экономический интерес. Украина была «российской Мексикой».

И что самое отвратительное: Ваше заявление прозвучало на фоне новостей о перемирии и разведении противоборствующих сторон под Петровским в ДНР. Вы позволяете себе высказывания, которые могут раздуть угли гаснущего было пожара войны.

Напоследок хочу сказать, что родители мои и я живем так же в Севастополе. Город заметно преображается, ведется капремонт дорог, строятся и ремонтируются новые парки, скверы, набережные… Зарплаты стали выше, улучшилась медицина, образование…. Да, конечно, есть свои проблемы (а где их нет?), но они, поверьте, решаемы, Москва тоже «не сразу строилась…».

Ян Гагин:

Ян Гагин родился в подмосковном Жуковском. Его мама — актриса Татьяна Клюева, ее самая известная главная роль — в фильме «Варвара краса, длинная коса» режиссера Александра Роу. От звездной карьеры она отказалась, выйдя замуж за одноклассника Дмитрия Гагина — свою первую любовь, а он стал военным моряком и получил распределение в Севастополь. Татьяна отправилась с ним, выбрав судьбу жены офицера. В 1993 году, когда распался СССР и Крым стал украинским, Дмитрий Гагин командовал соединением кораблей черноморского флота — его соединение отказалось присягать новому государству Украина. Потому что присягу офицер дает один раз в жизни — а они уже присягали Советскому Союзу. Сын Дмитрия и Татьяны Ян получил юридическое образование, а дальнейшая трудовая деятельность связана со сферой безопасности.

1. https://sobesednik.ru/obshchestvo/20140719-syn-aktrisy-tatyany-klyuevoy-v-krym-ehali-ne-tusovatsya-a-um
2. http://joursev.ru/2018/03/07/никто-сдувать-пыль-с-журналистов-не-б/
3. https://tsn.ua/ru/ato/kontrrazvedka-sbu-razoblachila-ukrainca-kotoryy-treniroval-serbov-dlya-zahvata-donbassa-i-verboval-studentov-zhurfaka-v-krymu-1362045.html
4. https://ruinformer.com/page/bolshoe-intervju-informera-s-chelovekom-blagodarja-kotoromu-rossijane-mogut-spat-spokojno-foto-video


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©

Д. Быков "ЖД". Разнарядка газеты "Красная звезда"

Журналист РИА Новости просит возбудить уголовное дело о превышении полномочий против командира крымской воинской части. Там Святослав Павлов вместе с корреспондентами других изданий проходил курсы спецподготовки и был избит – сообщает ТАСС со ссылкой на адвокатов.
...
С первых же дней курсов все проходило, мягко говоря, странно. Нас поселили в казарме, передвигаться по части мы должны были исключительно строем, а покидать её территорию мы и вовсе не могли. Жить мы должны были по военному распорядку и во всем следовать распоряжениям товарища старшего сержанта. Фактически мы попали в армию на правах срочников, а не журналистов, то есть без всяких прав.
Следующие два дня были в основном посвящены лекциям, которые читали представители силовых ведомств. Их основной нарратив сводился к тому, что журналисты по сути никто и звать их никак, потому при освещении военных действий и терактов медиа должны полностью согласовывать информацию с силовиками. Иногда доходило до абсолютного маразма — один из лекторов заявил, что выражение «коктейль Молотова» употребляют лишь «предатели и враги России», потому что его придумали «белофинны». Другой лектор рассказывал ох******* истории о том, что «экстремисты» отличаются от «террористов» лишь тем, что «чуть меньше убивают», а «Синий кит» — это хитроумное изобретение неизвестных фашистов, чтобы извести российских детей. Общий уровень лекций был даже не глухой провинциальный универ, а ПТУ, как если бы оно находилось при психиатрической клинике.
Уже во вторник я хотел покинуть курсы, триггером послужили крики и ругань товарища старшего сержанта. Однако моё руководство переговорило с военными и убедило меня остаться. Тут я совершил главную ошибку. Если бы я уехал тогда, то сейчас бы был здоров, а этот текст никогда бы не увидел свет. Тем временем нас наконец-то начали учить чему-то полезному — оказанию первой помощи, накладыванию жгутов и повязок. Однако весь учебный процесс сопровождался визгами, истериками и затрещинами от «учителей». Иначе на курсах «Бастион» обучение не проходило в принципе.
В среду, 18 сентября, нас повезли на полигон. По легенде учений, мы должны были ехать в колонне, которая попала в засаду. Никаких внятных инструкций на тему того, как и что мы должны делать в таких ситуациях, мы, конечно же, не получили. Попав под обстрел, старший сержант назначил условных раненых. Мы выпрыгнули из грузовика, я потащил «раненого» коллегу в укрытие и попытался наложить ему жгут. Почти сразу же нас приняли условные террористы — морпехи. Всех уложили мордой в камни и начали стрелять прямо над головой. Я получил несколько увесистых ударов ногой по корпусу, а затем нас заставили ползти на коленях в гору, продолжая все это время стрелять. Однако скоро экзекуция была закончена, и нас отправили на другую учебную точку. И это еще не было п***** — впереди нас ждал натуральный «Зеленый слоник».
На следующий день нам читал «лекцию» о захватах заложников председатель (с февраля 2018 года) Союза писателей России Николай Иванов. Лектор вспоминал свой личный опыт, когда его захватили чеченские боевики и продержали несколько месяцев в яме. Я начал догадываться, к чему все катится, и сел поближе к окну. Внезапно прямо посреди лекции...
Святослав Павлов: БДСМ-курсы военных журналистов

Во второй половине дня едва пришедшие в себя писатели снова встречались с личным составом и отвечали на вопросы тех самых сержантов, которые только что дрючили их на плацу. Так достигалось равновесие между воинской обязанностью и служением музам.
Как раз сейчас сержант Грызлов дрессировал писательскую бригаду перед зданием баскаковской школы, рядом с покосившимися баскетбольными стойками и накренившимися шведскими стенками.
– Носочек тянем! – грозно прикрикивал он. – Жопы втянуть! Втянуть жопы, интеллигенция! Нажрали тут себе на гражданских харчах… Здесь армия, а не колхоз! (как будто все остальное время писатели провели в колхозах). – Что вы смотрите на меня глазами срущей собаки?! Смирно! Направо! Кру гом! Левое плечо вперед, шагом марш! На месте стой, раз, два! Начинаем сначала! Левую ногу по днять! Опустить… У вас нога или кусок дерьма, краб второй статьи Струнин? Ответа не слышу!
– Нога, – едва шевелил губами пожилой писатель Струнин.
– Не вижу ноги! Вижу кусок дерьма! – с удовольствием повторял сержант Грызлов. – Всем на месте, Струнин выполняет команду один! Ногу по днять! Вытянуть! Носочек тянем! Стоять! Стоять, сука!
Струнин покачнулся на одной ноге и рухнул в грязь. Никто из писателей не поддержал его. Все брезгливо посторонились. Струнин, если честно, был плохой писатель, никто из коллег его не любил, а сборник его очерков «Соловьи генштаба» – о российских военных литераторах – считали чересчур льстивым даже в патриотическом лагере.
– Поднимитесь, – брезгливо говорил Грызлов. – Что это такое, краб Струнин? Если бы ваша жена вас сейчас видела, что бы она сказала? Небось, когда на жену лезете, не падаете? Ногу по днять!
– Все таки это черт знает что, – говорил сановитый, крупный писатель патриот Грушин, поедая вместе с солдатами жидкий, пересоленный борщ, то есть свекольный отвар с редкими листьями гнилой капусты. – Сколько нам еще терпеть? Давно бы в Москве были!
Д. Быков "ЖД".
berlin

Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 21 мая 1998 года

Солдаты любят только девок

Страшную книгу написал Эдуард Лимонов. Такую страшную, что и печатать её решилось одно-единственное издательство — смоленский «Русич».

Я думаю, это лучшее из написанного Лимоновым, хотя, казалось бы, трудно переплюнуть его первый роман и «Дневник неудачника». Но в «Анатомии героя» — исповедальном романе-репортаже на 500 стремительный страниц — Лимонов прыгнул выше головы, прорвавшись в новую для себя область. Раньше у него много было спасительного самолюбования, мягкой и печальной иронии, особенно трогательной на фоне брутальных убеждений и мстительных порывов героя. То он всем готов хавальник разбить, то безумно всех жалеет (эта гамма отношения к миру и к женщине всем нам в общем знакома). Последний роман наглядно демонстрирует, до чего можно себя довести, если быть Лимоновым. Никогда ещё писатель Лимонов не отслеживал так трезво и отстранённо своего однофамильца-политика и своего же однофамильца-любовника. Перед нами хроника самоуничтожения, выдержанная в принципиально новом ключе, без тени задиристости и бравады. Я сказал бы, что это эпитафия. И поучительна она не только как пример окаменения, отвердевания, борьбы со всем человеческим в себе,— она останется ещё и как памятник действительно серьёзной литературы.

Лимонов всегда был моим любимым писателем и им остаётся, невзирая на откровенную бездарность его газеты и на факт публикации там всевозможных подростковых упражнений на темы садо-мазо (например, целое руководство для начинающего палача-пыточника: ну куда это годится. Эдуард Вениаминович! Это молодым онанистам с руки, простите невольный каламбур, но вы-то должны были вдосталь наиграться!). Вопреки всему я открываю книгу Лимонова с твёрдым убеждением, что мне будет интересно. Что обо мне позаботятся, что мне не дадут соскучиться, что мне расскажут про меня такое, в чём я избегал себе признаваться: как заметил ещё Вл. Новиков, если с книгой наедине признаешься себе в том, что скрываешь даже наедине с собой,— значит книга достойная. Он говорил это об «Эдичке», но это верно применительно ко всему Лимонову, в особенности к новеллистике его. Пожалуй, только Набоков давал читателю такую же гарантию неослабевающего интереса и радостных узнаваний: Пушкин не лукавил, говоря, что точность и краткость суть главные достоинства прозы. Лимонов очень точен и страшно откровенен. Поражаешься этому безжалостному самонаблюдению. Мы все привыкли врать — и не только себе, но и другим,— что жизнь наша в принципе удалась. Лимонов так откровенно, так упорно несчастлив, что язык не поворачивается упрекнуть его за политические эскапады: они ему ничего, кроме унижений и предательств, не принесли.

После «Анатомии героя» становится более-менее понятно, зачем ему нужна была игрушечная его партия, глубоко убыточная и маргинальная «Лимонка», которую он поначалу сам же и распространял, его репутация, пошедшая псу под хвост (а как его встречали после возвращения из эмиграции! не хуже, чем Гладилина или Горенштейна!)… Впрочем, постоянный читатель Лимонову не изменил, но и он часто бывают поколеблен в любви к своему кумиру: Лимонов договаривался до таких вещей, что неприлично становилось появляться рядом с ним на людях. Теперь выясняется (а догадаться можно было и прежде), что всё, как всегда, приносилось в жертву эстетике. Даже не литературе, но элементарной эстетической последовательности. Лимонов дореализовал свой образ, свою программу — до абсурда, до абсолюта.

Вообразим человека, который на каждом шагу сталкивается со слабостью, предательством, изменой. Что ему остаётся? Только всё отчаяннее, всё безнадёжнее отвердевать в своих принципах и стремлениях, в броне собственного я: ему-то никакой возможности вилять, изменять или предавать — не дано. Лимонов наглядно демонстрирует (и как писатель пристально это отслеживает), что происходит с человеком его склада, если этот человек пойдёт до конца. Откажется от любого компромисса. Последовательно реализует на практике программу нонконформиста-максималиста. У него получается антибуржуазность, дошедшая до прямого призыва к насилию, и тяга к садизму — чёрное наследство большой любви. Потому что после того, как большая любовь оказывается обманутой, остаётся ненависть, равная ей по масштабу.

Лимонов не приемлет полутонов, и потому весь мир для него делится на Солдат и Девок (красавиц и чудовищ, говорил он автору этих строк в интервью 1994 года). Солдат — делатель вещей, упрямый и энергичный, верный себе, более всего ненавидящий предательство. Его время — день, знак — солнце. Девка (которую Лимонов обычно называет и порезче) — символ непостоянства, ветрености и подлости. В этом её особая притягательность. Она поступает не так, как должно, а так, как хочет её левая нога. На неё ни в чём нельзя полагаться. Её время — сумерки, символ — луна. Ничего нового тут нет, и до Эволы, на которого ссылается Лимонов, всё это было прекрасно известно. Солдаты строят железное общество, девкам гораздо удобнее демократия с её слабостью и распущенностью. Трагедия заключается в том, что Солдаты любят только Девок, и никто другой им на фиг не нужен. Персональная трагедия Лимонова ещё и в том, что — и текстуальных свидетельств этому вы немало найдёте в его поздней публицистике — Россия для него тоже девка. Да она и есть. Отсюда все метания русской души, её непостоянство и неспособность к решительным действиям, её двойственная евразийская природа, наконец. Лимонов теперь ищет панацеи в избавлении от женственного европейского начала, в поэтизации Азии… Знал бы он, какая девка эта Азия! Та ещё б.., нашей Европе сто очков вперёд даст… Да и сама жизнь — тоже женского рода, это и погубило Отто Вейнингера, почти за сто лет до Лимонова всё это так убедительно додумавшего до конца… Только Вейнингер рехнулся, и Эвола как вождь человечества не состоялся, и обе девочки — Россия и революция — отвергают Лимонова. Он талантлив и утончён, а им не такого надо. Им больше подходят люди зюгано-ельцинского типа. И в этом тоже драма лимоновской книги, пронизанной страстью.

Страсть — ключевое понятие в разговоре об этом невероятном сочинении. Наталья Медведева, героиня самых тяжких, самых горьких его страниц, сказала по прочтении: «Это не анатомия любви, а патология ненависти». Отчего вся трагедия этой любви делается ещё очевиднее. Немногочисленные любовные сцены романа ещё войдут в золотой фонд русской литературы. Такого напряжения страсти, такой непозволительной честности, молотов-коктейля ненависти, отвращения, вожделения, жалости и — поверх всего — искренней, яростной любви — такого литература ещё не знала. Повествование легко смещается во времени — от молодости Лимонова до современности, где ему уже за пятьдесят; стремительно меняется география — Париж, Югославия, Приднестровье, Таджикистан, Георгиевск, Северодвинск, Москва… Пейзажи и персонажи складываются в картину страшной, пёстрой, разноцветной, жёсткой жизни, для большинства малознакомой и чуждой до отвращения. Герой проходит сквозь неё своим чётким солдатским шагом, мало меняясь снаружи, а внутренне неуклонно двигаясь к логическому финалу, для осознания которого нужно незаурядное мужество. Впрочем, оно нужно уже для того, чтобы избрать для себя именно такую жизнь и не изменять ни ей, ни себе.

«Анатомия героя» состоит из документов (вплоть до заявлений в прокуратуру), воспоминаний, репортажей, дневниковых записей, прежде всего относящихся к локальным войнам, личной жизни и политической борьбе. Это не только и не столько конкретные вооружённые конфликты, женские измены, грязь российской политики и тяжесть партийной работы, сколько война, любовь и революция, прописанные с большой буквы и объединённые в одно целое: тщательно выстроенный эпос жизни героя. Не просто центрального персонажа, а героя в мифологическом смысле слова. Этому герою должно прорываться сквозь косное время и пространство, поднимать неповоротливую людскую массу, собирать дружину, совершать подвиги… В финале эпоса его ждёт смерть — иногда прекрасная, чаще — глупая. «Я мёртвый человек. Живущий в Аду. 24 часа в сутки»,— безо всякой рисовки замечает Лимонов. Как человек последовательный, он доводит дело до конца, завершая книгу завещанием: не закапывать его тело в землю, а сжечь и пустить прах на плоту по реке. Погребальный костёр на последних страницах — не поза, не игра постаревшего мальчика в древние витязи. Герой мёртв. От него ещё требуют внимания юные девушки и товарищи по партии, реальная жизнь реального Эдуарда Лимонова продолжается. Но герой анатомирован и погребён.

Сам автор подаёт пример откровенного обнажения вплоть до снятия кожи. Он чудовищно прям во всём — и в том, что касается ключевых вопросов бытия. Для того чтобы додумать всё до конца и самому себе в этом признаться, нужна большая человеческая и художественная смелость. Вслед за Лимоновым и я позволю себе констатировать: все написанное им после «Анатомии героя» будет написано посмертно.
berlin

Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 8 мая 2002 года

Какую правду о войне нам ещё не рассказали

Отчего случаются войны?

Никто до сих пор не знает, отчего случаются войны: Толстой называл их «противными разуму, совести и самой человеческой природе», однако устами своего старого князя Болконского замечал: «Кровь вылей, воды влей — тогда войны не будет». Думаю, в споре Пьера со стариком-князем он был скорее на стороне старика — просто потому, что не питал иллюзий насчёт человеческой природы. Первая мировая война случилась из-за тотального кризиса, охватившего старую Европу. Вторая была продолжением первой, ибо первая не сняла ни одного вопроса. Увы, не сняла их и вторая — от третьей мы были спасены благодаря краху советской системы, но предсказанного конца истории, к удовольствию одних и ужасу других, пока не видно.

Уже сегодня ясно, что писать экономическую историю мира бессмысленно: история человечества не сводится к эволюции производительных сил и производственных отношений. Войны нельзя объяснить одной только жадностью, экспансией, желанием захватывать новые территории. И потому впереди у нас — дозреем же мы до этого когда-нибудь!— серьёзная книга (или серьёзное кино) об истоках Второй мировой войны. О ней написано чрезвычайно много, о психологии фашизма — ещё больше, но отчего соблазн фашизма до сих пор так властен над умами — мы не знаем до сих пор. Вернее, догадываемся — но есть тут признания слишком страшные, слишком опасные для самой человеческой природы. Никакой Юнг, никакой Фромм не объяснил до конца этой способности масс попадать под кровавые гипнозы; Сокуров, задумав исследовать психологию Гитлера и его окружения, в очередной раз подменил социальную психологию частной физиологией. Мы живём во времена, когда нужно заново осмыслить и Ленина, и Сталина, и Гитлера — и заново понять один из самых страшных законов человеческой истории, согласно которому борьбы добра со злом во внешнем мире не бывает — она происходит только внутри. А на исторической арене всегда только зло борется со злом — вот почему главным событием Второй мировой стало всё-таки противостояние фашизма и сталинизма, а не, допустим, участие Великобритании, Франции и США в этой битве титанов.

Впрочем, мы наверняка прочтём и немало сочинений в модном (и чрезвычайно плодотворном) жанре альтернативной истории: о том, чем заплатила бы Англия или Америка за своё полноценное участие в войне. Борясь, мы волей-неволей приобретаем черты того, с кем боремся. И если в тоталитарной России война воспринималась как освобождение, то в свободных Европе или Америке ростки тоталитаризма появились позднее — уже в эпоху противостояния с СССР, в пятидесятые, когда Штаты прошли через маккартизм; интересно было бы понаблюдать на них в процессе реального противостояния Гитлеру… Не станем же мы сравнивать нормандскую высадку со Сталинградом.

Почему побеждают не самые лучшие солдаты?

Есть и ещё одна правда о войне — она остаётся не сказанной, поскольку постигнуть её современный человек вообще вряд ли в силах. В своё время, посмотрев фильм Юрия Кары «Завтра была война» — едва ли не самую талантливую, хоть и дипломную его картину,— я задался вопросом: почему самое жестокое и подлое время (разгар сталинизма) породило таких удивительных, чистых, готовых на подвиг людей? Понимаю, что вопрос этот сформулирован некорректно: я смотрел картину в армии, во время выезда в город, мне было девятнадцать лет, и я мало чего понимал. Однако вопрос, если вдуматься, не праздный: можно, конечно, ответить, что этих прекрасных мальчиков и девочек сталинизм не сформировал, а просто не успел растлить,— тогда как сформировала их как раз революционная романтика; но и романтика эта, будем откровенны, была не самой человеколюбивой. Можно сказать, что в империях всегда вырастают самые лучшие солдаты,— но война-то была выиграна как раз не самыми лучшими солдатами. Оптимизированные стреляющие машины, сытые и сильные, здоровые и мордатые, маршировали по нашей земле под знамёнами третьего рейха,— а противостояли им солдаты, обученные не лучшим образом, плохо снабжаемые, плохо управляемые… То есть войну Россия выиграла никак не благодаря своим имперским качествам, а благодаря чему-то иному, что мы все и до сих пор не вполне поняли.

Если вдуматься, именно на этот вопрос и пытался ответить в «Войне и мире» Толстой: «Война и мир» потому и стала лучшим военным романом в мировой истории, что это, строго говоря, антивоенный антироман. Там доказана бесперспективность писания исторических сочинений о том, куда марширует первая, а куда — вторая колонна; бессмысленно писать о войне в духе официальной советской прозы — пятый танковый корпус пошёл сюда, а шестая армия под командованием такого-то пошла туда… Война происходит не по этим чертежам и лекалам, не по этим предписаниям, а вопреки им. Вот этот иррациональный дух войны и пытался понять Толстой: почему проигранное, по всем нормам военного искусства, Бородинское сражение явилось величайшей русской победой? Что такое «рука сильнейшего духом противника», наложенная на непобедимую доселе наполеоновскую армию? В чём корни русской силы духа, которая остановила в конце концов Гитлера и остановит любую другую армию, в чём нельзя сомневаться даже сегодня, после двадцатилетия духовной и интеллектуальной деградации и предыдущего тридцатилетия загнивания? Разумеется, дело было не только в русском гигантском пространстве, в котором обречена увязнуть любая армия; не проходит и убеждение в том, что мясорубку попросту завалили мясом. Нужна была ещё и жертвенная готовность гибнуть, и фанатизм, которого никакой пропагандой и никакими угрозами не объяснишь. Вот эту загадку русской непобедимости, русской ПРИРОДНОСТИ, перед которой пасует любая организованная сила,— как раз и предстоит разрешить новому искусству, тем, кто собирается писать и снимать о войне.

В русском желудке и ёж перепреет,— это не большевизм мобилизовал Россию, но Россия приспособила к своим нуждам большевизм; каковы были эти нужды и что, собственно, такое наша страна — вот вопрос, на который нам ещё только предстоит отвечать, освободившись от либеральных и антилиберальных гипнозов; накануне этого нового философского и художественного ренессанса (дай Бог, чтобы его не прервали так же грубо и искусственно, как предыдущий) важно хотя бы поставить вопросы.

Победы не бывает?

Один из таких вопросов как раз и ставит, например, фильм Николая Лебедева «Звезда» — безусловно, самое профессиональное кино, снятое за последнее время о войне. Взята за основу полузабытая, но очень популярная в своё время повесть Казакевича — одного из немногих авторов, кто в своих сочинениях пытался вытащить разговор о войне не на социальный и не на исторический, а на экзистенциальный уровень.

Лебедев, как в своё время и Ростоцкий («А зори здесь тихие…»), снимает фильм о гибели маленькой обречённой группы, которая никакого подвига так и не совершила — просто потому, что не успела. Подобные повести пишет и лучший из наших военных писателей — так мне кажется, простите за эту слабость к однофамильцу,— Василь Быков, с самого начала задавшийся главным вопросом: что следует выбирать в ситуации, где и предательство, и подвиг равно бессмысленны? Быков первым написал о том, что победы — не бывает; что единственно возможная победа — над собой. Это чрезвычайно важное открытие, до сих пор нашим кинематографом и литературой толком не освоенное: по-настоящему прекрасен только бессмысленный подвиг в безвыходной ситуации.

За что не страшно умереть?

Фильм Лебедева — профессиональный, но отнюдь не эстетский. Как всегда, снимая триллер (это уже третья его картина — и третья удача), Лебедев задаётся важным вопросом, который куда шире частной темы его фильма: что может заставить человека расстаться с жизнью, когда ему, по словам одного из героев, «так умирать не хочется»? «За что не страшно умереть?» — спрашивает в одном из своих стихотворений прекрасная питерская поэтесса Ольга Бешенковская. Герои Быкова, Казакевича и Лебедева умирают даже не за Родину,— они умирают за человеческое достоинство. И своё, и человеческое вообще. Вот почему проблематика Отечественной войны не снимается даже после того, как рухнула советская идеология и советская власть: это была не советская война и даже не война за Россию, хотя, конечно, и за Россию тоже. Речь шла о самой человеческой природе; и вот что это за природа, что в ней выходит на первый план в предельных ситуациях — об этом нашему искусству и предстоит думать сегодня.

Я допускаю, что новые фильмы о войне и новые книги о ней будут далеки от реальности и неточны в деталях. То, что пишут неочевидцы, то, что снимают дети и внуки победителей,— наверняка будет отличаться от окопной, солдатской, генеральской и любой другой правды. Но сегодня начинает проступать главное — метафизическая реальность войны; и именно она должна стать одной из основных тем нашего искусства в ближайшие годы. Нам надо понять, что дороже жизни для нас, сегодняшних. Понять это можно, только учитывая опыт Великой Отечественной. Ибо жить без сверхличных ценностей, как все мы успели убедиться, невозможно в принципе — осталось выбрать и назвать эти ценности, которые спасали Россию на протяжении всей её истории.