Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

berlin

Дмитрий Быков (фотографии)




Ирина Петровская ("Facebook", 21.04.2019):

Благая весть: Дима Дмитрий Львович Быков вышел из комы и заговорил. Значит, Бычок, родной, ещё споём (это мы на даче у Светы Светлана Сорокина почти четыре года назад)

из комментариев: Светлана Сорокина: Как же я рада этой новости! И надеюсь, что сможем снова вот так посидеть на даче!





Асса Новикова ("ВКонтакте", 21.04.2019):

сегодня дмитрий быков начал самостоятельно дышать. я плачу и тихонько молюсь своей дурацкой молитвой безбожника. и пусть все будет хорошо пожалуйста. это то, чего мне хочется сейчас больше всего.💕

фото: август 2018, подмосковье
berlin

Дмитрия Львовича рисуют...



Collapse )


Ann Gumboldt ("Facebook", 19.04.2019):

Дорогой Дмитрий Львович Быков. Поэт, учитель и друг. Я тебя очень люблю, знаю что ты поправишься. Все твои дети, которых ты учил и вдохновлял, думают сейчас о тебе, и значит все это закончится благополучно. Ведь этих детей очень много. А ты еще такой молодой. Хорошо что у тебя есть твоя жена, мама, дети, друзья. Желаю им много сил и здоровья. Отправляю старые картинки и прикладываю твое стихотворение о радости, твой перефраз, или как это назвать, Саши Чёрного (жить на вершине голой). В отличие от Саши, оно у тебя не очень короткое, ну и ладно.


Collapse )
berlin

СМОТРЮ НА ЗАБРОШЕННЫЕ ДАЧИ… Дмитрия Быкова из сборника БРЕМЯ ЧЁРНЫХ...

Дмитрий Быков


Дмитрий Быков БРЕМЯ ЧЁРНЫХ
// Москва: "Эксмо", 2018, твёрдый переплёт, 224 стр., тираж: 4.000 экз., ISBN 978-5-04-098884-6

* * *

из песен славянских западников

Смотрю на заброшенные дачи,
На забор с просунувшейся веткой,
Облепленной напрасно и густо
Вырождающейся ягодой мелкой, —

И слышу умоляющий шепот,
Хриплый от последних усилий:
– Если б нам каплю заботы —
Как бы мы вам плодоносили!

Если бы нам взгляд небрезгливый,
Если бы нам оклик без мата —
Как бы мы на все отзывались
Дружно, благодарно, богато!

Так и слышу умоляющий лепет
Хоть на зорьке выцветшей, во тьме хоть —
Как если бы дряхлая машина
Клялась, что может еще ехать,

Как если бы старая лошадь
Напрягала изношенное тело,
Как если бы старая пластинка
Под ржавой иголкою скрипела.

…Гляжу ли на осенние рощи
С облетающей листвою зловещей —
И слышу, как скрежещущий шепот
Вещает совсем иные вещи.

– Мольба, состраданье, умиленье —
Утешения для жертвы погрома.
Нам ласкового слова не надо.
Еще чего, мы у себя дома.

Мы брезгуем глинистою почвой,
Вольготно развлекаемся бойней,
Пыткам посвящаем досуги,
Не зная занятия достойней.

Небеса у нас окраски свинцовой,
А реки цвета стали дамасской.
До любви наши души не снисходят,
Довольствуясь палаческой лаской.

Проходя то рощей заросшей,
То осенней чащей горчащей,
Эти два шепота постылых
Слышу я все четче, все чаще.

А третьего голоса не слышу.
Видно, это и есть ее голос —
Угрюмое грозное тупое
Глубокое чистое молчанье.
berlin

"наверное, напечатаю..."




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 3-го июня 2018 года:

«Что бы вы порекомендовали из русской, советской и современной прозы о даче? Мне кажется, что дачное время течет по-другому. Другие источники вдохновения. Наверное, это целая лекция, но вдруг…».

Спасибо, кстати, хорошая тема — дачная проза. Помните, был такой стишок: «Атмосфера дачного романа…»

Знаете, есть такая серьезная идея, что советская дача как жанр исчезла. Но лучшее, что о ней написано — это, мне кажется, роман Трифонова «Старик». Там современная дачная тема. Типажи, которых я хорошо помню: вот эту дуру в открытом сарафане, приезжающую из города, которая все говорит: «Какой у вас воздух, какие свежие фрукты!». Я все это знаю. Такие типажи я знал. Они есть до сих пор.

Была замечательная повесть Михаила Коршунова. Забыл, как она называется — там, где дядю отправили с племянником, и они залили весь дом простоквашей. Очень хорошая дачная проза — детская. Я сам написал повесть, которую скоро, наверное, напечатаю — «92-й километр». Это дачная история. Но я не знаю, честно говоря, надо ли ее печатать. Там, по-моему, многое не получилось, ее надо переписать. Вот сейчас я буду… Ну, не переписать — надо 2 куска улучшить. Но мне кажется, что она неплохая.

Ну, дачная идея, дачное лето. Есть гениальные стихи у Инны Кабыш про дачу, их довольно много. Замечательные песни Вероники Долиной. «То призрачное, то прозрачное, летело отрочество дачное». А вот большой дачный роман, мне кажется, не написан. Я всю жизнь мечтал о такой книге. Гениальные сцены дачи в «Москва слезам не верит».

Черт, а правда, вы хороший вопрос задали: где есть дачная литература? Так сразу и не найдешь. Рассказы какие-то есть — у Токаревой, в частности. Вот санаторная, пансионатская жизнь отражена в массе воспоминаний. Жизнь в Домах творчества… А дачи сейчас просто не приходят в голову. Но я потом повспоминаю.

Дело в том, что для меня это действительно едва ли не лучшее, что есть в жизни — дача. Поэтому я так ее берегу. И то, что сейчас там живут мои студенты, это для меня тоже большой праздник.
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // "Facebook", 30 августа 2017 года

Светлана Большакова is with Дмитрий Львович Быков.

Это из августа 88 года... 29 лет назад написано...
Я тогда в Гнесинку поступала, помню

Чуть ночь, они топили печь.
Шел август. Ночи были влажны.
Сначала клали, чтоб разжечь,
Щепу, лучину, хлам бумажный.

Жарка, уютна, горяча,
Среди густеющего мрака
Она горела, как свеча
Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу
И запахам дымка и прели,
Они сидели на полу
И, взявшись за руки, смотрели.

…Чуть ночь, они топили печь.
Дрова не сразу занимались,
И долго, перед тем как лечь,
Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть
В мешке у входа на террасу,
Их нежелание гореть
Рождало затруднений массу,

Но через несколько минут
Огонь уже крепчал, помедлив,
И еле слышный ровный гул
Рождался в багроватых недрах.

Дым очертания менял
И из трубы клубился книзу,
Дождь припускал по временам,
Стучал по крыше, по карнизу,

Не уставал листву листать
Своим касанием бесплотным,
И вдвое слаще было спать
В струистом шелесте дремотном.
…Чуть ночь, они топили печь.
Плясали тени по обоям.
Огня лепечущая речь
Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой
Печное пышущее чрево,
И не жил там никто другой —
Леса направо и налево,

Лишь дождь, как полуночный ткач,
Прошил по странному наитью
Глухую тишь окрестных дач
Своею шелестящей нитью.

Казалось, осень началась.
В июле дачники бежали
И в эти дни, дождя боясь,
Сюда почти не наезжали, —

Весь мир, помимо их жилья,
Был как бы вынесен за скобку, —
Но прогорали уголья.
И он вставал закрыть заслонку.

…Чуть ночь, они топили печь,
И в отблесках ее свеченья
Плясали тени руки и плеч,
Как некогда — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла,
Что веяла дымком и прелью,
Чуть, колебалась и плыла
Над полом, креслом, над постелью,

Над старой вазочкой цветной,
В которой флоксы доживали,
И над оплывшею свечой,
Которую не зажигали.


Дмитрий Быков, 1988, Времена года. Подражание Пастернаку.


из комментариев:

Vladislav Boretskiy: ну да. подражание

Sergey Belogolovtsev: Прекраснейшее подражание!!!

Дмитрий Львович Быков: Лидия Гинзбург тонов сказала: нет, это не подражание. Пастернак здесь присутствует, это другое дело

Дмитрий Львович Быков: Тонов - тогда. Автокоррекция творит чудеса
berlin

в июле на даче рассчитываю дописать / вот этой осенью / буквально до конца августа (с)


фрагмент репортажа Ольги Логош // "Питерbook", 8 октября 2012 года:

<...> Один из читателей восхитился плодовитостью Быкова. «Что вы, я очень малопишущий писатель! Если сравнить с Золя, Толстым, Солженицыным…», кокетливо ответил тот. В самом деле, сейчас заканчивает сказочную книгу «92-й километр». Одновременно пишет роман «Квартал», переводит современных американских писателей… Не считая статей и стихов на актуальные темы. <...>



фрагмент интервью с Дмитрием Быковым // "Источник новостей", №28, 9 июля 2016 года:

— Лето — традиционное время для отпусков. Собираетесь куда-нибудь на отдых?

У меня есть дача в 70 км от Москвы, которая нуждается в непрерывном уходе. Раньше я ездил в Крым на машине, сейчас я не могу этого сделать по ряду причин, хотя бы уже потому, что на машине туда теперь не очень проедешь. А дача — это, как говорил один мой приятель, словно «Запорожец» — требует приложения рук. Вы не можете просто сесть и ездить на этой машине. Так и дача: без ухода зарастает, скудеет. Там я сейчас пишу детскую книгу «92-й километр», про дачный посёлок. И писать её можно только на даче, потому что там всё это — вокруг. Там, лежа в траве, написан «ЖД», «Остромов». Дача — такой странный центр моей жизни. Поэтому я не очень люблю оттуда уезжать.



Дмитрий Быков в программе ОДИН от 15 сентября 2016 года:

«Вы упомянули, что написали свой первый роман в восемь лет. О чём была эта книга?»

Знаете, я сейчас пытаюсь эту книгу переписать. Называлась она «Приключения в Волшебном лесу». Ну как вам сказать? Я сейчас пишу вот такой детский роман странный. Наверное, это будет моя самая такая заветная книга, называться она будет «92-й километр». Я сегодня как раз на вечере «Русского пионера» читал оттуда главу, и я надеюсь её напечатать. Ну, я люблю эту книгу. Я её придумал очень давно. Вот в восемь лет я её придумал, а сейчас её пытаюсь написать. Это история о приключениях двух друзей на даче. Мне кажется, это будет лучшее моё произведение. Вот как я «Квартал» придумал в семилетнем, что ли, возрасте, идею, так я лет в восемь придумал «Приключения в Волшебном лесу». Но сейчас это будет называться, конечно, «92-й километр». И я всё Бога молю, чтобы он дал мне написать эту книгу не хуже, чем она начата.

Вот я начал её три года назад, а потом разные другие вещи у меня как-то её от меня оттеснили: «Квартал», потом «Тринадцатый апостол»… Сейчас я с «Июнем» развязываюсь и никак не могу развязаться, потому что он превращается во что-то другое, и я не знаю, как с ним быть — такой роман-наваждение, от которого нельзя избавиться. Но я его закончу! Помяните моё слово. И после этого, видимо, мне придётся писать «92-й километр». И эта книга будет, наверное… я не скажу, что последняя, нет, у меня впереди их ещё очень много, но она будет такая главная, вот так мне кажется. Во всяком случае, по интонации она мне наиболее дорога.

И знаете… Вот тут вопрос: как я выбираю друзей? Я нескольким людям рассказывал сюжет «92-го километра» и спрашивал их после этого: «Что же находится на 92-м километре?» 92-й километр — это станция, которую поезд проходит, никогда не останавливаясь. Всегда там на станциях объявляют: «Следует мимо станций таких-то, таких-то…» — и 92-й километр. Вот его он проезжает всегда. Один есть поезд, который тащится три часа, останавливается на всех станциях, и вот там можно в крошечную секунду туда попасть. Вот я всем пересказываю этот сюжет, он довольно таинственный, странный, там много всего. Это такая вообще поэма. Ну и вот я всех спрашиваю: «Что же всё-таки на 92-м километре?» Один человек угадал. Естественно, что в этого человека я тут же зубами вцепился.

<...>

«Думаю, что на 92-м километре находится настоящее время. Хочется прочесть эту книгу. Загадка классная».

Серёжа, нет, совсем не это.



глава из повести // «Русский пионер», №7(67), октябрь 2016 года:




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 14 октября 2016 года:

«Есть ли у вас что-то для детей и подростков?»

Саша, я заканчиваю эту детскую книжку — «92-й километр». Мне кажется она моей самой поэтичной прозой. И думаю, что это… Ну, как всегда, «для подростков надо писать лучше, чем для взрослых», как сказал Маршак.



Дмитрий Быков на презентации сборника «Если нет…» (Москва, магазин «Республика») от 13 февраля 2017 года:

<…> Потому что в августе я должен сдать следующую книгу — детский роман «92-й километр», который я в июле на даче рассчитываю дописать. Это, по-моему, хорошая книга. Очень… совсем простая. <…>

<...> Я человек примитивный. Я люблю то, что мне близко, то, что мне родное. И вот женщина, которую я люблю сильней всего на свете, вообще как никогда никого, я полюбил именно после того как я ей рассказал один свой сюжет, и спросил что по-моему… по её мнению будет. И она угадала. А никто больше никогда не угадал. И это был решающий аргумент. Это было решено и подписано. И после этого уже всё — вопросы отпали любые. <...>



Дмитрий Быков в программе ОДИН от 3(4)-го августа 2017 года:

«Была ли у вас задумка написать повесть о современных подростках?»

Ну, задумок у меня вообще никогда не бывает. Это какое-то ужасное подростковое слово. Но тем не менее… И даже не подростковое, а комсомольское, я бы сказал. Но повесть такую я пишу. Это маленький роман, который называется «92-й километр», который сейчас находится примерно на середине работы. И я рассчитываю до конца осени, а может быть, и раньше, до конца сентября, если у меня будет время, я рассчитываю его сдать.

Тут, понимаете, проблема в том, что я все время езжу, у меня очень много разъездов. Вот сейчас я в Одессе. Потом я буду в Выборге. Потом — по всей вероятности, на Дальнем Востоке. А мне для того, чтобы эту вещь закончить, мне нужно недели три просидеть на даче — просто потому, что она про дачу, про детство мое, про Чепелево. Мне надо там просидеть недель две-три — и она будет закончена. Но, к сожалению, необходимость разъездов диктуется, во-первых, журналистскими моими работами, а во-вторых, просто необходимостью как-то зарабатывать лекциями, стихами, ну и необходимостью общаться с аудиторией, не в последнюю очередь. Поэтому если у меня будет две-три недели спокойной работы вот этой осенью, я эту вещь довольно скоро закончу. Мне кажется, она хорошая. Она какая-то, знаете… Ну, во всяком случае, она самая задушевная из всего… Простите меня еще раз это комсомольское тоже слово. Самая задушевная из всего, что я когда-либо писал.



фрагмент интервью Дмитрия Быкова для «Radio Shark» (Одесса) от 4 августа 2017 года:

<…> У меня лежит текст под названием «92-й километр», это давно придуманная повесть, которую я обязательно допишу. Я просто её отложил, пока роман писал. С романом я, кстати, вот разделался, он сдан. А повесть я буду дописывать вот сейчас буквально до конца августа. <…>



фрагмент интервью Дмитрия Быкова для "Литературно" от 21 августа 2017 года:

<…> Я опубликую еще одну подростковую повесть, она почти готова <…>
berlin

Вадим Степанцов читает "Случай с газетчиком Быковым на даче у Шаляпина"



Случай с газетчиком Быковым на даче у Шаляпина

Накрывши пузо грязным пледом,
Я ехал в бричке с ветерком.
Моим единственным соседом
Был штоф с кизлярским коньяком.

Столбы мелькали верстовые,
Закат над лесом угасал.
Коньяк кизлярский не впервые
От горьких дум меня спасал.

Увы, опять я всё прошляпил!
А так всё было хорошо:
Фёдор Иванович Шаляпин
Мне соиздателя нашел,

В миру - известная персона,
Из Мамонтовых, Савватей.
Расселись, крикнули гарсона
Купчина начал без затей:

"Что ж, мой любезный юный гений,
Что будем с вами издавать?" -
"Журнал литературных прений" -
"Как назовём?" - "Ебёна мать".

"Что, прямо так?" - "Нельзя иначе!
Шок, буря, натиск и - барыш!" -
"Н-да. Надо обсудить на даче.
Фёдор Иваныч, приютишь?"

И вот к Шаляпину на дачу
Летим мы поездом в ночи.
Владимир. Полустанок. Клячи.
И в ёлках ухают сычи.

В вагоне мы лакали водку,
А Савва Мамонтов стонал:
"Газета "Заеби молодку"!
Нужна газета, не журнал!"

Сошлись мы с Саввой на газете,
Названье дал я обломать -
Синод, цензура, бабы, дети -
Решили: будет просто "Мать".

И вот знаток осьми языков,
Кругом - вельможные друзья,
Патрон редактор Дмитрий Быков,
К Шаляпину приехал я.

Проспал я в тереме сосновом
До двадцать пятых петухов.
Как сладко спится в чине новом!
Bonjour, bonjour, месье Bikoff!

Шаляпинская дочь Ирина
На фортепьянах уж бренчит.
Прокрался на веранду чинно,
А плоть-то, плоть во мне кричит!

Пушок на шейке у красотки
И кожа, белая, как снег.
Я тихо вышел, выпил водки
И вновь забылся в полусне.
И грезится мне ночь шальная,
Одежды, скинутые прочь,
И, жезл мой внутрь себя вминая,
Вопит шаляпинская дочь.

А рядом, словно Мефистофель
Из бездны огненной восстал,
Поёт папаша, стоя в профиль,
Как люди гибнут за металл.

И, адским хохотом разбужен,
Из кресел вывалился я.
"Мосье Быкофф, проспите ужин!" -
Хохочут добрые друзья.

Хватив глинтвейну по три кружки,
Мы стали с Саввой рассуждать
О том, как счастлив был бы Пушкин
Печататься в газете "Мать",

Не говоря уж про Баркова
И прочих озорных господ,
Которым жар ржаного слова
Вдохнул в уста простой народ.

"Ах, как бы Александр Сергеич
Язвил обидчиков своих,
Когда б средь ямбов и хореев
Мог вбить словечко в бельма их!

А Лермонтов, невольник чести!
А Писарев, а Лев Толстой!
Им по колонке слов на двести -
Такое б дали - ой-ой-ой!"

Глинтвейн, и херес, и малага,
И водочка смешались вдруг,
И в сердце вспыхнула отвага,
И Ирку я повел на круг,

Сказал: "Играй, Фёдор Иваныч!
Желает Быков танцевать!
Мамзель, почешем пятки на ночь
В честь славной газетёнки "Мать"?"

И тут фонтан багряно-рыжий
Нас с барышней разъединил,
И всю веранду рвотной жижей
Я в миг единый осквернил.

Сидят облёванные гости,
Шаляпин и его жена,
А Савва Мамонтов от злости
Сует кулак мне в рыло - на!

Вмиг снарядили мне карету,
Кричали в спину дурака.
Не знаю сам, как из буфета
Я стибрил штофчик коньяка.

И вот, как дурень еду, еду...
А всё же сладко сознавать:
Почти поймал за хвост победу,
Почти издал газету "Мать"!
berlin

Дмитрий Быков // "Новая газета", №116, 17 июля 2016 года



ШАИРИ

Из лирики этого лета

Будто вся родня на даче; будто долго и устало
Еду к ним на электричке с августовского вокзала;
Город розовый и пыльный, вечер пятницы, закат.
Пригляжусь — никто не видит, или видят, но молчат.

Между тем уже вполнеба, или больше, чем вполнеба,
Что-то тянется такое, то ли сверх, а то ли недо,
Что-то больше всех опасок, заслоняющее свет,
Адских контуров и красок, для которых слова нет.

Но ни паники всеобщей, ни заминки, даже краткой,
Только изредка посмотрят в ту же сторону украдкой —
И опять глаза отводят, пряча жуткое на дне,
Все торопятся уехать — тоже, может быть, к родне.

Ну а, может, в самом деле лишь один я это вижу —
Эти всполохи и всплески, эту бешеную жижу?
Я в последнюю неделю, в эту тяжкую жару,
Явь от сна не отличаю, мыслей всех не соберу?

Но привычно двери пшикнут, и потянутся, ведомы,
Проводов неутомимых спуски плавные, подъемы,
Вспоминаться будут снова и заглядывать в окно
Полустанки сплошь на -ово, или -ское, или -но.

Но среди родных названий вдруг проглянет неродное —
То ли что-то ременное, то ли что-то коренное;
Чья-то девочка заплачет, средь народа не видна,
Лошадь белая проскачет вдруг, без всадника, одна.

Но потом опять все мирно — липы ветками качают,
Бабки с внуками выходят и родителей встречают,
Едут потные родные — сумки белые в руках —
Погулять на выходные, покопаться в парниках.

И меня вот так же встретят километре на тридцатом,
Мы пойдем на свой участок под алеющим закатом,
А плывущий стороною тот, другой, ужасный цвет
Буду чувствовать спиною, но оглядываться — нет.

Впрочем, может, он казался, но смешался и растекся?
Здесь не верится в такое. Запах астры, запах флокса.
Чай по ходу разговора. Чашки жаркие бока.
Вся дорожка вдоль забора в белых звездах табака.

Новостей дурацких детских говорливая лавина.
Черноплодка и малина, облепиха, клещевина.
Все свежо, пахуче, мокро и другим не может стать:
Чай допьем, закроем окна, на веранде ляжем спать.

И выходишь в сад притихший, где трава пожухла жутко,
И стараешься не видеть, как кусты к забору жмутся,
Как вступает лакримоза в айне кляйне нахт мюзик
И распарывает небо ослепительный язык.

Шаири — один из основных стихотворных размеров грузинской поэзии, классические образцы которого даны в поэме Шота Руставели «Витязь в барсовой шкуре». подробнее

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 2-го октября 2016 года:

<...> Но у меня есть сильное предубеждение против всяких окончательных переездов. Не только потому, что «где родился, там и пригодился». И не только потому, что это травма очень серьёзная всегда. А потому что, понимаете, моя любовь к Родине… Ну, это не любовь, это как бы вопрос не логический, а физиологический. Я собираюсь как раз сейчас об этом написать. У меня уже, в принципе, книжка сдана, но я, наверное, ещё один стишок туда всё-таки дошлю, потому что он мне кажется важным. <...>
berlin

Дмитрий Быков (интервью) // "Источник новостей", №28, 9 июля 2016 года

IN_28_09.07.2016.jpg

ДМИТРИЙ БЫКОВ: «В 90-Х У МЕНЯ БЫЛ РОМАН С ВЯТСКОЙ ДЕВУШКОЙ»

Писатель, публицист, журналист, литературный критик, преподаватель, радио- и телеведущий. Это всё о Дмитрии Быкове, столичном госте, который накануне побывал в Кирове по приглашению арт-студии «Маска». Впрочем, в областном центре наш герой предстал лишь в одной ипостаси — поэта. Он читал кировчанам свои стихи, лирические и сатирические, известные и новые. Несмотря на то, что билеты на творческий вечер в Театре кукол доходили до 2,5 тысяч рублей, желающих увидеть и услышать автора нашлось немало. Зашёл Быков и в редакцию «Источника». В интервью нам собеседник рассказал, чем хороша Вятка, забавен Кирово-Чепецк и привлекательны кировчанки.

— Дмитрий Львович, насколько я знаю, вы в Кирове не первый раз.

— Был раза четыре. Для меня важно, что я посетил ваш театральный музей и видел автограф Евгения Шварца, расписавшегося за зарплату, поскольку он работал в кировском театре во время эвакуации. Именно в Вятке Шварц написал одну из лучших своих пьес «Одна ночь». У вас в эвакуации был ещё и Заболоцкий была ещё и [Екатарина] Заболоцкая. Вообще много ленинградцев, буквально от голода умирающих и у вас тут спасшихся. Для меня это довольно значимо, поскольку я отчасти сам ленинградец. Так что Вятка — хорошее место.

— Вятка многим известна именно как знаковое место ссылки...

— Не только ссылки, но и эвакуации! Это настоящая глубинная Россия, которая прячет своих детей. Как спрятала Герцена от активной жизни. Шварца от голода. Что касается Вятки современной, так, братцы, это же к вам вопрос: сделайте что-нибудь такое, о чём говорила бы вся Россия. Пока мы знаем только выражение «вятские ребята хватские». Хватские — безусловно. Вятка показала себя в обеих мировых войнах очень хорошо. А вот какова она сейчас, только от вас зависит. Покажите нам примеры высокой литературы, грандиозного театра, мощных публицистов герценовского класса, и тогда мы о них заговорим.

— Какое мнение сложилось у вас о кировчанах?

— Это люди, начисто лишённые провинциальных комплексов. Обычно провинциальный комплекс — это такое странное сочетание крайнего самоуничижения и гордыни: «Мы самые малые, самые блёклые, нас никто не замечает, зато мы лучше всех». В Вятке этого нет совершенно. Вятка искренне считает себя — и поэтому не комплексует — какой-то точкой равновесия, очень спокойной и уверенной. Может быть, это потому, что ссыльные внесли некую ноту достоинства и уверенности. Ведь сосланному человеку чего бояться? Дальше его не пошлют, разве что в Сибирь.

— А в столице как?

— В Москве слишком много истерики, москвичи всегда веселятся как в последний день. Москвич даже обедает так, как будто ужинать уже не будет. Это, кстати, касается всех российских реформ, расхищений и так далее. В Вятке это не так заметно. И в женщинах эти уверенность и спокойствие чувствуются. Как-то, ещё в первой половине 90-х, у меня была любовь с очень симпатичной местной девушкой... Мне нравится местный женский тип, такой молочно-белый. очень хозяйственный, фигуристый... Вы же понимаете: это впечатление очень молодого человека, который сюда приехал в 25 лет и смотрел на девушек, а не на достопримечательности.

— Какое название вам ближе: «Киров» или «Вятка»?

— Мне это совершенно не важно. Киров, по моему ощущению, был неплохой человек. Конечно, мне смешно название города Кирово-Чепецк, который, в шутку говорят, назван в честь чепца Кирова. Киров хорош как факт культуры, как миф — «в железных ночах Ленинграда по городу Киров идёт». Киров как альтернатива Сталину — это миф хороший, про плохого человека такую легенду не придумают. Судя по сохранившимся речам, он был приятным и неглупым малым. При всех издержках большевизма Киров был бы лучше, на мой взгляд, для страны. Поэтому вопрос переименования — сугубо ваше личное дело.

— Лето — традиционное время для отпусков. Собираетесь куда-нибудь на отдых?

У меня есть дача в 70 км от Москвы, которая нуждается в непрерывном уходе. Раньше я ездил в Крым на машине, сейчас я не могу этого сделать по ряду причин, хотя бы уже потому, что на машине туда теперь не очень проедешь. А дача — это, как говорил один мой приятель, словно «Запорожец» — требует приложения рук. Вы не можете просто сесть и ездить на этой машине. Так и дача: без ухода зарастает, скудеет. Там я сейчас пишу детскую книгу «92-й километр», про дачный посёлок. И писать её можно только на даче, потому что там всё это — вокруг. Там, лежа в траве, написан «ЖД», «Остромов». Дача — такой странный центр моей жизни. Поэтому я не очень люблю оттуда уезжать.

— Творить, наверное, проще в одиночестве. Или с семьёй тоже на даче часто бываете?

— Я не очень люблю быть один. Тексты, написанные в одиночестве, отличаются. Я люблю, когда полон дом народу, и вот тогда можно уйти в соседнюю комнату и там писать.

— Кстати, расскажите о своих близких.

— Дочь Женя опять уехала к жениху, скорее всего, до осени — она сейчас живёт на две страны. Женя — психолог, и, на мой взгляд, хороший. От неё исходит покой. Очень тихий, глубокий человек. А ещё у неё в детстве обнаружились удивительные способности. Она безошибочно вынимала выигрышный билет в лотерею, всегда находила спрятанный предмет не глядя. Андрюша, как большинство литераторских детей, пошёл по кино- и театральной линии. Учится на режиссёра. Он на меня не похож в том смысле, что он мальчик очень тихий, очень интеллигентный. Мне всё время кажется, что он слишком робкий, слишком культурный. Андрей в жену пошёл: худощавый, с тяжёлым, тихим сибирским характером. Но он талантливый, хотя и не моим талантом, не литературным.

— Дмитрий Львович, как вы познакомились с супругой?

— У меня был роман с её подругой, которая показала мне лукьяновские, то есть моей будущей жены, рассказы. Они произвели на меня сильное впечатление. После этого мы с Ириной познакомились, потом она переехала в Москву, и мы уже практически не расставались.

— Что привлекло вас в будущей супруге?

— Большая чувствительность, проницательность, тихий сибирский ум. Виктор Астафьев, прочитав её прозу, сказал: «Эта баба будет с тобой в любых испытаниях. Если придёшь пьяный, она тебя разует, разденет и спать уложит, но утром она вгонит в тебя бурав и будет его крутить». Действительно, Лукьянова — человек въедливый, бескомпромиссный. Ирина сейчас довольно известная писательница.

— Вы с супругой конкуренты по писательскому цеху?

— Нет, конкуренция не чувствуется. Лукьянова во многих отношениях лучше меня: например, она кандидат в мастера спорта по гимнастике, кандидат философских наук. Очень моральный человек, очень церковный. Приятно рядом с собой иметь праведника и делать его жизнь невыносимой, то есть ещё более праведной.

Беседовала Влада Исакова