Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

berlin

Дмитрий Быков и Ирина Лукьянова // «Вечерний клуб», 8 сентября 2000 года

Сова на связь не выйдет

В пятницу, 25 августа сего года, ведущему народной программы «Весточки» Алексею Ромашкину позвонил одноклассник Марков. Они до сих пор жили в одном дворе, при встрече кивали друг другу, но давно уже не общались.

— Слушай,— сказал Марков.— У меня к тебе дурацкая просьба. В воскресенье у тестя день рожденья, я тут кое-что придумал…

— Ну, а я тут при чём?— невежливо удивился Ромашкин.

— Короче… дело к ночи,— когда Марков не мог сразу придумать, что сказать, он сыпал глупыми поговорками.— Ты можешь в воскресенье прямо в эфире сказать всего одну фразу?

— Я много фраз в эфире говорю. Но заказных поздравлений мы не берём, это ты куда-нибудь на радио звони.

— У меня тесть — ваш фанат, каждое воскресенье — умри всё живое — «Весточки» смотрит. Ты можешь в этот раз в эфире сказать «Как сказал один мудрый человек, что сову об пенёк, что пеньком сову»? Он писать кипятком будет от счастья. Это его любимая поговорка. Только в самом начале, минуты через две-три после начала, а то ещё заснёт среди программы, с ним это бывает.

Ромашкину это было сказать совсем нетрудно, тем более, что и фраза вписывалась в его намётки предполагаемой программы. Прямо от неё можно было перейти к сюжету о детях в скаутском лагере, зажаривших ворону из живого уголка. Для порядку Ромашкин немножко повыламывался.

— Не знаю, у нас ведь жёсткий сценарий. И потом, мы очень зависим от зрительских звонков,— ни он сам, ни Марков не заметили противоречия в этих отговорках.

— Ну слушай, Лёх, ну сделай раз в жизни. В долгу буду… как в шелку. Давай в понедельник «Москвича» твоего посмотрю, если хочешь. Только если сам не сможешь, там заболеешь или что, пусть кто другой непременно скажет.

Пожилой «Москвич» у Ромашкина заглох ещё месяц назад и теперь понуро стоял во дворе, а Марков был автослесарь.

Ромашкин замялся. Он совсем было хотел согласиться, но этот поворот его смутил, хотя исправная машина нужна была позарез. Просто Ромашкин был чрезвычайно щепетилен, и схема «ты мне, я тебе» за годы несоветской власти так и не вписалась в его представления о порядочности. Он ещё немного помучился, согласился и повесил трубку с неясным чувством, что сделал что-то нехорошее. Немного подумав, правда, он решил, что перемудрил и нет ничего плохого в том, чтобы порадовать старика и заодно починить безнадёжную машину.

В субботу с утра ему позвонил коллега Коровкин. В «Весточках» было трое ведущих: мягкий джентльмен Ромашкин, брутальный хмырь Коровкин и хрупкая блондинка Гвоздилина. Злые языки, а на телевидении других не бывает, поговаривали, что в программу ведущих отбирают по глупости звучания фамилии.

— Тебе из ментовки не звонили?— хрипло поинтересовался Коровкин.

— В смысле?

— Да мне сейчас звонил какой-то, не знаю, следователь не следователь, оперативник не оперативник, я в них не разбираюсь,— с похмелья Коровкин вообще слабо разбирался в жизни, а утром в субботу у него почти всегда было похмелье, поскольку в пятницу он поздно вечером вёл свою программу и всю ночь после неё расслаблялся в буфете.— Чушь какую-то спрашивал, не было ли у вас заказов на частную рекламу, не просили сказать что-то в эфире,— я, короче, ни хрена не понял.

Ромашкин испытал неприятное ощущение: как будто он плывёт по реке, а в воде его хватает холодная рука и голос спрашивает, как в анекдоте, плюс два или минус два.

— Минус два,— почти вслух сказал Ромашкин, давая себе страшную клятву всегда слушаться внутреннего голоса и не соглашаться на предложения, если они вызывают хотя бы минимальные сомнения. Он быстро отделался от Коровкина и стал перекапывать телефонные книжки, чтобы позвонить Маркову и наотрез отказаться. Номер не находился: Алексей не звонил Маркову с восьмого класса. Он стал искать в книжке хоть какого-нибудь одноклассника, но телефон грозно зазвонил.

— Здравствуйте,— произнёс тихий мужской голос,— я следователь Чугуев из МУРа.

Collapse )

Сообщайте ваши ответы в редакцию по телефону 229-52-52 во вторник 12 сентября с 10 до 18 часов. Имена первых десяти отгадчиков будут опубликованы в следующем номере «ВК», а первые трое получат наши призы книги и видеокассеты.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков (фотографии)




Ирина Петровская ("Facebook", 21.04.2019):

Благая весть: Дима Дмитрий Львович Быков вышел из комы и заговорил. Значит, Бычок, родной, ещё споём (это мы на даче у Светы Светлана Сорокина почти четыре года назад)

из комментариев: Светлана Сорокина: Как же я рада этой новости! И надеюсь, что сможем снова вот так посидеть на даче!





Асса Новикова ("ВКонтакте", 21.04.2019):

сегодня дмитрий быков начал самостоятельно дышать. я плачу и тихонько молюсь своей дурацкой молитвой безбожника. и пусть все будет хорошо пожалуйста. это то, чего мне хочется сейчас больше всего.💕

фото: август 2018, подмосковье
berlin

Дмитрия Львовича рисуют...



Collapse )


Ann Gumboldt ("Facebook", 19.04.2019):

Дорогой Дмитрий Львович Быков. Поэт, учитель и друг. Я тебя очень люблю, знаю что ты поправишься. Все твои дети, которых ты учил и вдохновлял, думают сейчас о тебе, и значит все это закончится благополучно. Ведь этих детей очень много. А ты еще такой молодой. Хорошо что у тебя есть твоя жена, мама, дети, друзья. Желаю им много сил и здоровья. Отправляю старые картинки и прикладываю твое стихотворение о радости, твой перефраз, или как это назвать, Саши Чёрного (жить на вершине голой). В отличие от Саши, оно у тебя не очень короткое, ну и ладно.


Collapse )
berlin

"наверное, напечатаю..."




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 3-го июня 2018 года:

«Что бы вы порекомендовали из русской, советской и современной прозы о даче? Мне кажется, что дачное время течет по-другому. Другие источники вдохновения. Наверное, это целая лекция, но вдруг…».

Спасибо, кстати, хорошая тема — дачная проза. Помните, был такой стишок: «Атмосфера дачного романа…»

Знаете, есть такая серьезная идея, что советская дача как жанр исчезла. Но лучшее, что о ней написано — это, мне кажется, роман Трифонова «Старик». Там современная дачная тема. Типажи, которых я хорошо помню: вот эту дуру в открытом сарафане, приезжающую из города, которая все говорит: «Какой у вас воздух, какие свежие фрукты!». Я все это знаю. Такие типажи я знал. Они есть до сих пор.

Была замечательная повесть Михаила Коршунова. Забыл, как она называется — там, где дядю отправили с племянником, и они залили весь дом простоквашей. Очень хорошая дачная проза — детская. Я сам написал повесть, которую скоро, наверное, напечатаю — «92-й километр». Это дачная история. Но я не знаю, честно говоря, надо ли ее печатать. Там, по-моему, многое не получилось, ее надо переписать. Вот сейчас я буду… Ну, не переписать — надо 2 куска улучшить. Но мне кажется, что она неплохая.

Ну, дачная идея, дачное лето. Есть гениальные стихи у Инны Кабыш про дачу, их довольно много. Замечательные песни Вероники Долиной. «То призрачное, то прозрачное, летело отрочество дачное». А вот большой дачный роман, мне кажется, не написан. Я всю жизнь мечтал о такой книге. Гениальные сцены дачи в «Москва слезам не верит».

Черт, а правда, вы хороший вопрос задали: где есть дачная литература? Так сразу и не найдешь. Рассказы какие-то есть — у Токаревой, в частности. Вот санаторная, пансионатская жизнь отражена в массе воспоминаний. Жизнь в Домах творчества… А дачи сейчас просто не приходят в голову. Но я потом повспоминаю.

Дело в том, что для меня это действительно едва ли не лучшее, что есть в жизни — дача. Поэтому я так ее берегу. И то, что сейчас там живут мои студенты, это для меня тоже большой праздник.
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // "Facebook", 30 августа 2017 года

Светлана Большакова is with Дмитрий Львович Быков.

Это из августа 88 года... 29 лет назад написано...
Я тогда в Гнесинку поступала, помню

Чуть ночь, они топили печь.
Шел август. Ночи были влажны.
Сначала клали, чтоб разжечь,
Щепу, лучину, хлам бумажный.

Жарка, уютна, горяча,
Среди густеющего мрака
Она горела, как свеча
Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу
И запахам дымка и прели,
Они сидели на полу
И, взявшись за руки, смотрели.

…Чуть ночь, они топили печь.
Дрова не сразу занимались,
И долго, перед тем как лечь,
Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть
В мешке у входа на террасу,
Их нежелание гореть
Рождало затруднений массу,

Но через несколько минут
Огонь уже крепчал, помедлив,
И еле слышный ровный гул
Рождался в багроватых недрах.

Дым очертания менял
И из трубы клубился книзу,
Дождь припускал по временам,
Стучал по крыше, по карнизу,

Не уставал листву листать
Своим касанием бесплотным,
И вдвое слаще было спать
В струистом шелесте дремотном.
…Чуть ночь, они топили печь.
Плясали тени по обоям.
Огня лепечущая речь
Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой
Печное пышущее чрево,
И не жил там никто другой —
Леса направо и налево,

Лишь дождь, как полуночный ткач,
Прошил по странному наитью
Глухую тишь окрестных дач
Своею шелестящей нитью.

Казалось, осень началась.
В июле дачники бежали
И в эти дни, дождя боясь,
Сюда почти не наезжали, —

Весь мир, помимо их жилья,
Был как бы вынесен за скобку, —
Но прогорали уголья.
И он вставал закрыть заслонку.

…Чуть ночь, они топили печь,
И в отблесках ее свеченья
Плясали тени руки и плеч,
Как некогда — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла,
Что веяла дымком и прелью,
Чуть, колебалась и плыла
Над полом, креслом, над постелью,

Над старой вазочкой цветной,
В которой флоксы доживали,
И над оплывшею свечой,
Которую не зажигали.


Дмитрий Быков, 1988, Времена года. Подражание Пастернаку.


из комментариев:

Vladislav Boretskiy: ну да. подражание

Sergey Belogolovtsev: Прекраснейшее подражание!!!

Дмитрий Львович Быков: Лидия Гинзбург тонов сказала: нет, это не подражание. Пастернак здесь присутствует, это другое дело

Дмитрий Львович Быков: Тонов - тогда. Автокоррекция творит чудеса
berlin

в июле на даче рассчитываю дописать / вот этой осенью / буквально до конца августа (с)


фрагмент репортажа Ольги Логош // "Питерbook", 8 октября 2012 года:

<...> Один из читателей восхитился плодовитостью Быкова. «Что вы, я очень малопишущий писатель! Если сравнить с Золя, Толстым, Солженицыным…», кокетливо ответил тот. В самом деле, сейчас заканчивает сказочную книгу «92-й километр». Одновременно пишет роман «Квартал», переводит современных американских писателей… Не считая статей и стихов на актуальные темы. <...>



фрагмент интервью с Дмитрием Быковым // "Источник новостей", №28, 9 июля 2016 года:

— Лето — традиционное время для отпусков. Собираетесь куда-нибудь на отдых?

У меня есть дача в 70 км от Москвы, которая нуждается в непрерывном уходе. Раньше я ездил в Крым на машине, сейчас я не могу этого сделать по ряду причин, хотя бы уже потому, что на машине туда теперь не очень проедешь. А дача — это, как говорил один мой приятель, словно «Запорожец» — требует приложения рук. Вы не можете просто сесть и ездить на этой машине. Так и дача: без ухода зарастает, скудеет. Там я сейчас пишу детскую книгу «92-й километр», про дачный посёлок. И писать её можно только на даче, потому что там всё это — вокруг. Там, лежа в траве, написан «ЖД», «Остромов». Дача — такой странный центр моей жизни. Поэтому я не очень люблю оттуда уезжать.



Дмитрий Быков в программе ОДИН от 15 сентября 2016 года:

«Вы упомянули, что написали свой первый роман в восемь лет. О чём была эта книга?»

Знаете, я сейчас пытаюсь эту книгу переписать. Называлась она «Приключения в Волшебном лесу». Ну как вам сказать? Я сейчас пишу вот такой детский роман странный. Наверное, это будет моя самая такая заветная книга, называться она будет «92-й километр». Я сегодня как раз на вечере «Русского пионера» читал оттуда главу, и я надеюсь её напечатать. Ну, я люблю эту книгу. Я её придумал очень давно. Вот в восемь лет я её придумал, а сейчас её пытаюсь написать. Это история о приключениях двух друзей на даче. Мне кажется, это будет лучшее моё произведение. Вот как я «Квартал» придумал в семилетнем, что ли, возрасте, идею, так я лет в восемь придумал «Приключения в Волшебном лесу». Но сейчас это будет называться, конечно, «92-й километр». И я всё Бога молю, чтобы он дал мне написать эту книгу не хуже, чем она начата.

Вот я начал её три года назад, а потом разные другие вещи у меня как-то её от меня оттеснили: «Квартал», потом «Тринадцатый апостол»… Сейчас я с «Июнем» развязываюсь и никак не могу развязаться, потому что он превращается во что-то другое, и я не знаю, как с ним быть — такой роман-наваждение, от которого нельзя избавиться. Но я его закончу! Помяните моё слово. И после этого, видимо, мне придётся писать «92-й километр». И эта книга будет, наверное… я не скажу, что последняя, нет, у меня впереди их ещё очень много, но она будет такая главная, вот так мне кажется. Во всяком случае, по интонации она мне наиболее дорога.

И знаете… Вот тут вопрос: как я выбираю друзей? Я нескольким людям рассказывал сюжет «92-го километра» и спрашивал их после этого: «Что же находится на 92-м километре?» 92-й километр — это станция, которую поезд проходит, никогда не останавливаясь. Всегда там на станциях объявляют: «Следует мимо станций таких-то, таких-то…» — и 92-й километр. Вот его он проезжает всегда. Один есть поезд, который тащится три часа, останавливается на всех станциях, и вот там можно в крошечную секунду туда попасть. Вот я всем пересказываю этот сюжет, он довольно таинственный, странный, там много всего. Это такая вообще поэма. Ну и вот я всех спрашиваю: «Что же всё-таки на 92-м километре?» Один человек угадал. Естественно, что в этого человека я тут же зубами вцепился.

<...>

«Думаю, что на 92-м километре находится настоящее время. Хочется прочесть эту книгу. Загадка классная».

Серёжа, нет, совсем не это.



глава из повести // «Русский пионер», №7(67), октябрь 2016 года:




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 14 октября 2016 года:

«Есть ли у вас что-то для детей и подростков?»

Саша, я заканчиваю эту детскую книжку — «92-й километр». Мне кажется она моей самой поэтичной прозой. И думаю, что это… Ну, как всегда, «для подростков надо писать лучше, чем для взрослых», как сказал Маршак.



Дмитрий Быков на презентации сборника «Если нет…» (Москва, магазин «Республика») от 13 февраля 2017 года:

<…> Потому что в августе я должен сдать следующую книгу — детский роман «92-й километр», который я в июле на даче рассчитываю дописать. Это, по-моему, хорошая книга. Очень… совсем простая. <…>

<...> Я человек примитивный. Я люблю то, что мне близко, то, что мне родное. И вот женщина, которую я люблю сильней всего на свете, вообще как никогда никого, я полюбил именно после того как я ей рассказал один свой сюжет, и спросил что по-моему… по её мнению будет. И она угадала. А никто больше никогда не угадал. И это был решающий аргумент. Это было решено и подписано. И после этого уже всё — вопросы отпали любые. <...>



Дмитрий Быков в программе ОДИН от 3(4)-го августа 2017 года:

«Была ли у вас задумка написать повесть о современных подростках?»

Ну, задумок у меня вообще никогда не бывает. Это какое-то ужасное подростковое слово. Но тем не менее… И даже не подростковое, а комсомольское, я бы сказал. Но повесть такую я пишу. Это маленький роман, который называется «92-й километр», который сейчас находится примерно на середине работы. И я рассчитываю до конца осени, а может быть, и раньше, до конца сентября, если у меня будет время, я рассчитываю его сдать.

Тут, понимаете, проблема в том, что я все время езжу, у меня очень много разъездов. Вот сейчас я в Одессе. Потом я буду в Выборге. Потом — по всей вероятности, на Дальнем Востоке. А мне для того, чтобы эту вещь закончить, мне нужно недели три просидеть на даче — просто потому, что она про дачу, про детство мое, про Чепелево. Мне надо там просидеть недель две-три — и она будет закончена. Но, к сожалению, необходимость разъездов диктуется, во-первых, журналистскими моими работами, а во-вторых, просто необходимостью как-то зарабатывать лекциями, стихами, ну и необходимостью общаться с аудиторией, не в последнюю очередь. Поэтому если у меня будет две-три недели спокойной работы вот этой осенью, я эту вещь довольно скоро закончу. Мне кажется, она хорошая. Она какая-то, знаете… Ну, во всяком случае, она самая задушевная из всего… Простите меня еще раз это комсомольское тоже слово. Самая задушевная из всего, что я когда-либо писал.



фрагмент интервью Дмитрия Быкова для «Radio Shark» (Одесса) от 4 августа 2017 года:

<…> У меня лежит текст под названием «92-й километр», это давно придуманная повесть, которую я обязательно допишу. Я просто её отложил, пока роман писал. С романом я, кстати, вот разделался, он сдан. А повесть я буду дописывать вот сейчас буквально до конца августа. <…>



фрагмент интервью Дмитрия Быкова для "Литературно" от 21 августа 2017 года:

<…> Я опубликую еще одну подростковую повесть, она почти готова <…>
berlin

Вадим Степанцов читает "Случай с газетчиком Быковым на даче у Шаляпина"



Случай с газетчиком Быковым на даче у Шаляпина

Накрывши пузо грязным пледом,
Я ехал в бричке с ветерком.
Моим единственным соседом
Был штоф с кизлярским коньяком.

Столбы мелькали верстовые,
Закат над лесом угасал.
Коньяк кизлярский не впервые
От горьких дум меня спасал.

Увы, опять я всё прошляпил!
А так всё было хорошо:
Фёдор Иванович Шаляпин
Мне соиздателя нашел,

В миру - известная персона,
Из Мамонтовых, Савватей.
Расселись, крикнули гарсона
Купчина начал без затей:

"Что ж, мой любезный юный гений,
Что будем с вами издавать?" -
"Журнал литературных прений" -
"Как назовём?" - "Ебёна мать".

"Что, прямо так?" - "Нельзя иначе!
Шок, буря, натиск и - барыш!" -
"Н-да. Надо обсудить на даче.
Фёдор Иваныч, приютишь?"

И вот к Шаляпину на дачу
Летим мы поездом в ночи.
Владимир. Полустанок. Клячи.
И в ёлках ухают сычи.

В вагоне мы лакали водку,
А Савва Мамонтов стонал:
"Газета "Заеби молодку"!
Нужна газета, не журнал!"

Сошлись мы с Саввой на газете,
Названье дал я обломать -
Синод, цензура, бабы, дети -
Решили: будет просто "Мать".

И вот знаток осьми языков,
Кругом - вельможные друзья,
Патрон редактор Дмитрий Быков,
К Шаляпину приехал я.

Проспал я в тереме сосновом
До двадцать пятых петухов.
Как сладко спится в чине новом!
Bonjour, bonjour, месье Bikoff!

Шаляпинская дочь Ирина
На фортепьянах уж бренчит.
Прокрался на веранду чинно,
А плоть-то, плоть во мне кричит!

Пушок на шейке у красотки
И кожа, белая, как снег.
Я тихо вышел, выпил водки
И вновь забылся в полусне.
И грезится мне ночь шальная,
Одежды, скинутые прочь,
И, жезл мой внутрь себя вминая,
Вопит шаляпинская дочь.

А рядом, словно Мефистофель
Из бездны огненной восстал,
Поёт папаша, стоя в профиль,
Как люди гибнут за металл.

И, адским хохотом разбужен,
Из кресел вывалился я.
"Мосье Быкофф, проспите ужин!" -
Хохочут добрые друзья.

Хватив глинтвейну по три кружки,
Мы стали с Саввой рассуждать
О том, как счастлив был бы Пушкин
Печататься в газете "Мать",

Не говоря уж про Баркова
И прочих озорных господ,
Которым жар ржаного слова
Вдохнул в уста простой народ.

"Ах, как бы Александр Сергеич
Язвил обидчиков своих,
Когда б средь ямбов и хореев
Мог вбить словечко в бельма их!

А Лермонтов, невольник чести!
А Писарев, а Лев Толстой!
Им по колонке слов на двести -
Такое б дали - ой-ой-ой!"

Глинтвейн, и херес, и малага,
И водочка смешались вдруг,
И в сердце вспыхнула отвага,
И Ирку я повел на круг,

Сказал: "Играй, Фёдор Иваныч!
Желает Быков танцевать!
Мамзель, почешем пятки на ночь
В честь славной газетёнки "Мать"?"

И тут фонтан багряно-рыжий
Нас с барышней разъединил,
И всю веранду рвотной жижей
Я в миг единый осквернил.

Сидят облёванные гости,
Шаляпин и его жена,
А Савва Мамонтов от злости
Сует кулак мне в рыло - на!

Вмиг снарядили мне карету,
Кричали в спину дурака.
Не знаю сам, как из буфета
Я стибрил штофчик коньяка.

И вот, как дурень еду, еду...
А всё же сладко сознавать:
Почти поймал за хвост победу,
Почти издал газету "Мать"!
berlin

Дмитрий Быков // "Новая газета", №116, 17 июля 2016 года



ШАИРИ

Из лирики этого лета

Будто вся родня на даче; будто долго и устало
Еду к ним на электричке с августовского вокзала;
Город розовый и пыльный, вечер пятницы, закат.
Пригляжусь — никто не видит, или видят, но молчат.

Между тем уже вполнеба, или больше, чем вполнеба,
Что-то тянется такое, то ли сверх, а то ли недо,
Что-то больше всех опасок, заслоняющее свет,
Адских контуров и красок, для которых слова нет.

Но ни паники всеобщей, ни заминки, даже краткой,
Только изредка посмотрят в ту же сторону украдкой —
И опять глаза отводят, пряча жуткое на дне,
Все торопятся уехать — тоже, может быть, к родне.

Ну а, может, в самом деле лишь один я это вижу —
Эти всполохи и всплески, эту бешеную жижу?
Я в последнюю неделю, в эту тяжкую жару,
Явь от сна не отличаю, мыслей всех не соберу?

Но привычно двери пшикнут, и потянутся, ведомы,
Проводов неутомимых спуски плавные, подъемы,
Вспоминаться будут снова и заглядывать в окно
Полустанки сплошь на -ово, или -ское, или -но.

Но среди родных названий вдруг проглянет неродное —
То ли что-то ременное, то ли что-то коренное;
Чья-то девочка заплачет, средь народа не видна,
Лошадь белая проскачет вдруг, без всадника, одна.

Но потом опять все мирно — липы ветками качают,
Бабки с внуками выходят и родителей встречают,
Едут потные родные — сумки белые в руках —
Погулять на выходные, покопаться в парниках.

И меня вот так же встретят километре на тридцатом,
Мы пойдем на свой участок под алеющим закатом,
А плывущий стороною тот, другой, ужасный цвет
Буду чувствовать спиною, но оглядываться — нет.

Впрочем, может, он казался, но смешался и растекся?
Здесь не верится в такое. Запах астры, запах флокса.
Чай по ходу разговора. Чашки жаркие бока.
Вся дорожка вдоль забора в белых звездах табака.

Новостей дурацких детских говорливая лавина.
Черноплодка и малина, облепиха, клещевина.
Все свежо, пахуче, мокро и другим не может стать:
Чай допьем, закроем окна, на веранде ляжем спать.

И выходишь в сад притихший, где трава пожухла жутко,
И стараешься не видеть, как кусты к забору жмутся,
Как вступает лакримоза в айне кляйне нахт мюзик
И распарывает небо ослепительный язык.

Шаири — один из основных стихотворных размеров грузинской поэзии, классические образцы которого даны в поэме Шота Руставели «Витязь в барсовой шкуре». подробнее

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 2-го октября 2016 года:

<...> Но у меня есть сильное предубеждение против всяких окончательных переездов. Не только потому, что «где родился, там и пригодился». И не только потому, что это травма очень серьёзная всегда. А потому что, понимаете, моя любовь к Родине… Ну, это не любовь, это как бы вопрос не логический, а физиологический. Я собираюсь как раз сейчас об этом написать. У меня уже, в принципе, книжка сдана, но я, наверное, ещё один стишок туда всё-таки дошлю, потому что он мне кажется важным. <...>
berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №7(67), октябрь 2016 года

BykovRP.jpg

92 КИЛОМЕТР

глава из повести

Писатель и поэт Дмитрий Быков на последних «Пионерских чтениях» прочел главу из романа, который еще только пишет. Это детский, по его словам, роман, называется «92 километр». Дмитрий Быков считает, что это, может, лучшее из того, что он сделал за жизнь. Ну и мы тоже. Вот эта глава. (Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»)

С утра Леха отпросился у матери в лес, поклявшись, что не будет дольше часа купаться в Махре и не пойдет в ближайшую деревню, где его могут побить местные, а только прочешет опушку насчет земляники. Макс забежал за ним в девять — Леха еще только доедал крестьянский завтрак, как называла мать омлет с сосисками.

— Ты до скольки отпросился, капитан?— деловито осведомился Макс. Леха попал у него в капитаны по непонятной, но по-своему убедительной логике. «Твоя как фамилия?» — «Майоров».— «Майор,— задумчиво протянул Макс, словно пробуя прозвище на вкус.— Не подходит. Будешь капитан». Леха согласился на капитана — в этом было даже нечто морское.

— До трех.

— Мало. Я до пяти. До трех только дойдем, и надо же осмотреть.

— Что осматривать-то?

Макс начал рассказывать о таинственных явлениях, наблюдаемых на бывших полигонах с зараженной почвой, и очень скоро Леха перестал обращать внимание на комаров, обитавших в высокой траве, на землянику на редких сухих островках под елками и даже на то, что в лес они уходили все дальше, а сам лес становился все глуше. Поначалу им на каждом шагу попадались следы цивилизации — то пустая автомобильная камера, то кострище от дачного пикника, то выброшенная сумка, набитая хламом («Спорим, капитан, там чья-нибудь голова»), но по мере того, как они продвигались дальше от поселка — «строго на север», клялся Макс, издали показывая старый компас,— все это редело, исчезало, и скоро Лехе уже хотелось, чтобы попался навстречу дружелюбный грибник или хоть поезд издали пропел со станции. Но у поездов, как назло, был долгий, до двух, перерыв, а для грибников начало июля — время не самое подходящее. Макс нашел только огромный моховик да целую россыпь белянок, которые он называл груздями и уверял в их съедобности.

— У нас на участке растет одна,— сказал Леха.— Мать говорит, они горькие.

Collapse )