Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

berlin

Дмитрий Быков // «Огонёк», №16(4291), 10–17 апреля 1993 года

рубрика «Это мы»

Правила поведения в раю


В плане географическом Артек являет собою гигантскую бухту между Аю-Дагом и Генуэзской скалой. Аю-Даг — недоразвитый вулкан, который вспучился, но не прорвался. Этим он похож на Съезд народных депутатов. Ещё он похож на мышь (Б. Пастернак) и на медведя (народ). Генуэзская скала известна тем, что в ней есть таинственный ход. Там снимался «Узник замка Иф», и по ходу ползал артист Авилов в лохмотьях.

В плане социальном Артек являет собой самый большой в мире Международный детский центр общей площадью в полтора Монако. Он состоит из десяти лагерей плюс скаутский маленький лагерь «Феникс» в изголовье медведя.
В плане метафизическом Артек являет собой рай.

*

Владимир Вагнер, о котором ниже, однажды сказал: «Во всякой революции первыми получают по морде либералы».

Владимир Молчанов, недавно посетивший зимний Крым и попутно снявший авторскую программу, назвал Артек «кладбищем детства». Он угодил как раз в пересменок. Пустой лагерь, над которым возвышался железный Ленин, производил впечатление гнетущее. Этого Ленина в Артеке называют «Кинг-Конг» — главным образом за размеры и позу. Рядом с Лениным возвышается загадочная конструкция, прозванная в Артеке «вилкой с куском мяса».

В сознании современного обывателя знаки поменялись кардинально. Артек представляется ему цитаделью коммунистической педагогики, купелью молодой номенклатуры, гигантским кострищем, где раз в год, по случаю приезда очередного вождя, разводился жертвенный костёр великой дружбы. У костра стояли Павлики Морозовы и рапортовали. Вымуштрованные девочки во всем накрахмаленном подвергались смачному поцелую. В последние годы Брежнев стабильно садился мимо кресла. Обывателю рисуются вожатский произвол, хоровое пение, перманентный пионерский салют и секретарские сынки. Тогда идеологами пионерского движения владела философия общего дела, которая не снилась Фёдорову. Была популярна военизированная терминология: «марш», «рапорт», «отряд», «смотр», «равнение». Знамя было вносимо и... невыносимо.

...Начать с того, что для секретарских сынков Артек, что называется, кипарисами не вышел. Секретарские сынки по пионерлагерям не ездили. Артек был бесплатным лагерем, куда в порядке поощрения направлялась детская элита того времени,— это да. Впрочем, не только элита, но и дети-сироты, инвалиды Чернобыля и передовые труженики — юные помощники типа «плакат с Мамлакат».

Это были хорошие дети.

Здесь следует несколько скорректировать понятие детской элиты. Неприязненное слово «элита» в сознании того же обывателя поныне ассоциируется с номенклатурой. Между тем Артек принадлежал тем детям, которые его заслуживали. Это были молодые гении — Надя Рушева писала друзьям, что жизнь её делится на две части: до Артека и после. Это были активисты, сочинители, изобретатели, авиамоделисты, неформальные лидеры и, словом, те, из кого сегодня получаются бизнесмены. Тогда энергия нестандартного ребёнка канализировалась иначе, вот и всё.

В большинстве своём это были дети бедные, которым без Артека не видать бы моря, как собственных оттопыренных ушей. На месяц они попадали в рай. Артек создавался Богом в минуту вдохновения. Там есть всё.

Collapse )


Дмитрий Быков: «Радость, которая в сердце навек» (А что, Артек еще существует?)
// «Консерватор», №17, 23—29 мая 2003 года

Дмитрий Львович Быков («Facebook», 20 декабря 2011 года): Боря! Спасибо! Мы непременно еще там увидимся, и Артек еще непременно будет общий, такой, как надо. Люблю нежно. Ваш ДБ
berlin

Алина Саратова // «YouTube. Camera Obscura», 17 июня 2020 года




Дмитрий Быков: Насильное

Монолог вымышленного лица.

Закон о домашнем насильи — сторонники, чур без обид! — не просто не нужен России, но даже ее оскорбит. Закон затевался во имя победы твоей, толераст, но всё это между своими, а свой своего не предаст. Ведь мы же не где-то, а в центре духовных, возвышенных чувств! Закон ваш не нравится церкви и светским начальникам чужд. Мы в самой духовной кутузке. Не нравится — дуйте отсель.

Ведь это же так не по-русски — пускать омбудсмена в постель! Все это семейное дело, чужое семье и врачу. Что значит — она не хотела? Решаю тут я. И хочу. И так же — с проблемой любою: вопросы у Киева есть? То споры славян меж собою, и в это вам нечего лезть. Не спорьте, такое бывает промежду родными людьми: отец дочерей растлевает? Но это же все от любви! Детей государство сажает за вслух выражаемый стыд? Но их же оно обожает. Растлит — для того и растит! Семья — это область святая, она недоступна для смут; инцест — это вид воспитанья, иначе они не поймут! Детей не обучишь толстовством. Подход наш упорен и рьян — единый и в деле московском, и с сестрами Хачатурян.

Российское царство по сути — модель всенародной семьи, и вы в эту тайну не суйте поганые лапы свои. Сакрально слиянье с Отчизной верховного мужа-жреца, но западный разум нечистый его не поймет до конца. Скажите, какой ненормальный, мечтая раздуть беспредел, юстиции тут ювенальной когда-то еще захотел?! Об этом лишь выродки спорят в надежде страну побороть. Детей, разумеется, порют. Но как, если их не пороть?! Они же нам скажут спасибо. Отцовский ремень не тяжел. Спросите любого сислиба: он сам через это прошел!

Семья — это остров покоя среди мирового гнилья. Семья — это дело такое. Суровое дело семья. Того, кто Отчизне изменит, того, кто изменит жене, — того и противник не ценит, а бабы тем более не. Народ наш любовно пассивен, не то что развратный Сион. Кто гладит меня — тот бессилен. Кто лупит меня — тот силен. Под знаком домашних насилий прошел завершившийся год. Народ Украин или Сирий когда-нибудь тоже поймет, что новое вовсе не ново, что слаще привычный режим, что лучше страдать от родного, чем гнусно резвиться с чужим!

Любимый, единственный, милый, подобный былому вождю, насилуй меня, о, насилуй, ты знаешь, я этого жду! Бери нас поштучно и трахай — без грусти, сомненья, стыда. Когда я кричу тебе «Хватит» — я этим кричу тебе «Да».


// «Новая газета», №144, 23 декабря 2019 года
berlin

Толстый Бёртон!





Дмитрий Быков: «Про Чарли и шоколадную фабрику», 10-го мая 2020 года:

Тим Бёртон очень много страдал в школе, и дома его не очень понимали. Особенно его не понимали из-за того, что он всё время вместо делания уроков рисовал свои бесконечные комиксы. И кроме того он был толстый. Обратите внимание, что ветка, связанная с Глупом, она ну не такая жестокая, как у Даля. Толстый Бёртон, он как-то относится к этому что ли более толерантно, к толщине.


Дмитрий Быков: «Алиса в Стране Советов», 31-го мая 2020 года:

Бёртон — толстый школьник, переживший травлю. Поэтому он понимает, что такое непонятный жестокий мир школы, мир тоталитарный, мир насилия, и высмеивания, и подлости всякой, мир, который для ребёнка очень мучительный. Бёртон понимает с чем имеет дело. Поэтому… Ну, его гнобили в школе всю жизнь за то, что он вместо того, чтобы делать уроки, рисовал. И из этих его картинок получились его фильмы.


Тим Бёртон: Беседы с Марком Солсбери:

Ребёнком я был чрезвычайно сосредоточен на себе самом. Мне нравилось думать, что я все воспринимаю не так, как другие. Я делал всё то, что любят делать другие дети: ходил в кино, играл, рисовал. Ничего необычного. Гораздо необычнее сохранять желание делать всё это, и когда становишься старше. Наверно, в школе я был тихим ребёнком. Толком я себя не осознавал: я не очень хорошо все помню, словно меня несло по реке событий. В общем, не лучшие годы моей жизни. Я не плакал во время прогулок и не рассчитывал на то, что дорога будет всё время идти под гору. И у меня были друзья. Я никогда по-настоящему не ссорился с людьми, но и не слишком старался удержать друзей. Такое чувство, будто людям хотелось не нарушать моего одиночества, уж не знаю почему. Словно я распространял вокруг себя некую ауру: «Оставьте меня в покое, черт вас возьми!» <…> Друзей у меня было немного, но в кинотеатрах шло достаточно всяких причудливых фильмов, так что можно было подолгу обходиться без приятелей и смотреть каждый день что-нибудь новенькое — эти фильмы словно вели с тобой диалог. <...> Наверно, из-за того, что я никогда не читал, эти фильмы про чудовищ были моими сказками. Для меня это примерно одно и то же. <…> Школу я посещал, но программа обучения меня не слишком интересовала. Я принадлежу к тому несчастному поколению, для которого телевизор во многом заменил чтение. Читать я не любил и не люблю до сих пор. Как лучше всего получить хорошую оценку? Конечно же, сделать коротенький фильм. Помню, однажды нам задали прочитать книгу и подготовить по ней Двадцатистраничный отчёт, но я решил вместо этого снять фильм под названием «Гудини». Я снял себя в ускоренном темпе на восьмимиллиметровую черно-белую плёнку — как я благополучно ускользаю с железнодорожных путей, а потом меня сбрасывают в пруд, но я и оттуда выбираюсь, в общем, весь этот набор глупых трюков в духе Гудини. Было по-настоящему весело. Никакой книги я не прочёл, зато вволю порезвился на заднем дворе. То был лёгкий путь получить высший балл, и, конечно же, отметка оказалась выше, чем если бы я попытался изложить свои мысли на бумаге. Случилось это в первых классах неполной средней школы — мне было, наверно, лет тринадцать. А потом я сделал для школы ещё одно задание по психологии. Просто заснял много всяких книг, а фоном поставил пластинку Элиса Купера «Добро пожаловать в мой кошмар». Получилось очень психологично. И ещё в конце сделал покадровую съёмку кресла с бобовым пуфом, как бы атакующего меня во сне. <…> Бёртон не обнаружил каких-то особых способностей, обучаясь в школе, но его потенциал как художника вскоре проявился. В девятом классе он выиграл десять долларов и первый приз в городском конкурсе на лучший «антимусорный» плакат, который в течение двух месяцев украшал мусоровозы Бербанка. На Рождество и хеллоуин он нередко зарабатывал деньги, украшая и разрисовывая окна жителей города снежными пейзажами, фонарями из тыквы, пауками и скелетами — в зависимости от времени года. <…> Один из учителей средней школы поощрял мои увлечения, и мне дали стипендию для учёбы в Кэл-Артс. <…> Если в школе задавали что-то выучить, трудно было найти ученика хуже меня. Когда мне кто-то что-то говорит, у меня возникает реакция отторжения — я просто перестаю его слушать. Вот почему у меня такие проблемы с именами. Даже не знаю, откуда это. Возможно, все дело в некой странной внутренней защите. Из школьного курса в моей памяти не сохранилось ничего, кроме нескольких названий облаков. Я не помню дат, вообще ничего не помню. <…> Помню ощущение своего детства: насколько же ограничено пространство для признания! В очень раннем возрасте вас учат: нужно подчиняться определённым правилам. По крайней мере для Америки характерна ситуация, с которой приходится сталкиваться с первого школьного дня: этот ученик способный, а тот — не очень, один — хороший спортсмен, другой — нет, один странный, другой нормальный. С самого начала ребёнка относят к той или иной категории. Именно это дало сильнейший импульс к созданию фильма. Помню, сижу в школе и слышу, как учитель говорит: дескать, вот этот парнишка глуп. На самом же деле он вовсе не глуп, а наоборот — гораздо умнее и задорнее многих других, просто он не соответствует представлениям этого учителя о хорошем ученике. Так что, мне кажется, этот фильм — своего рода протест против подобной категоризации. Я попал в число странных, потому что был тих, погружен в себя. <…> Смешно, но когда я пришёл на встречу выпускников, вопреки всем ожиданиям так и случилось: те, кого в школе считали чудаками и изгоями — причём в гораздо большей степени, чем меня, Я-ТО БЫЛ ТИХОНЕЙ И ОСТАВАЛСЯ КАК БЫ В СТОРОНЕ, а некоторых мучили по-настоящему, — в конце концов оказались самыми приспособленными к жизни, наиболее привлекательными (не просто физически красивыми, но интересными как люди) и преуспевающими. <…> Спортсмена, которого играл Холл, в конце фильма убивают: эта сцена шокировала многих, они считали, что из-за этого радикально меняется весь тон картины. Это была своего рода фантазия, запоздалая месть за школьные обиды, таившиеся где-то глубоко внутри. Не знаю, может быть, я таким образом выпускал пар. <…> Дело даже не столько в отсутствии политкорректности, сколько в тяге детей ко всему пугающему и опасному. Именно подобные вещи нередко сопровождают ребёнка в процессе его роста и развития, пробуждают творческий потенциал. Есть замечательные дети, но все мы ходим в школу и знаем, что дети могут быть куда более жестоки к своим сверстникам, чем взрослые. Вот почему мне представляется, что Даль изобразил их верно. Я точно не знаю, как он относился к детям, да, в сущности, и не важно, любил он их или нет, но, несомненно, ему удалось передать их психологию. И уж конечно, он не говорил с ними свысока, умел найти точки соприкосновения. Именно поэтому детям нравится эта книга, ставшая классическим произведением: писатель говорит их языком и находит у них отклик. <…>


...МИФ ПРО ТОЛСТОГО БЁРТОНА — ОТКУДА ОН?



berlin

Дмитрий Быков // «iностранец», №40(149), 16 октября 1996 года

рубрика «Культура» > Словарь омонимов

Старики и дети


— Какие сволочи!— убеждённо говорила Джоан.— Ты только подумай, ещё вчера они все её навзрыд жалели, а сегодня возят детей на это чёртово озеро! Да в моё время знаешь что бы с ним сделали, с этим её парнем? Нашлись бы ребята, которые оторвали бы ему все причиндалы на главной площади, вот что! И попробуй кто вякни!

Говоря о своём времени, Джоан имела в виду американскую ситуацию конца тридцатых годов, когда ей было пятнадцать лет. К этому времени относились самые яркие впечатления её жизни. Она ещё помнила, как убили Бонни и Клайда. Сейчас она держала в Спрингфилде, штат Иллинойс, антикварную лавку, куда я приходил каждый вечер. Как большинство столиц штатов, городишко был маленький и двухэтажный, поскольку ни одно здание не имеет права быть выше Капитолия. В пять вечера жизнь замирала. Цыпленок в меду по-гречески в ресторанчике напротив гостиницы оказался обычной курицей в кляре, «Форреста Гампа» в главном кинотеатре я уже посмотрел (нас было в зале пятеро маргиналов — я, китаец и три негра). Пьянствовать с местной прессой, в которой я стажировался, мне надоело: все разговоры были о рекламе, предстоящих выборах в Сенат и о деле Сьюзен Смит, которое многим наверняка памятно.

Сьюзен Смит, двадцатитрехлетняя красавица из Южной Каролины, отличница и любимица городишки, вышла замуж за бой-френда своих школьных лет, но поймала его на измене: он спал с её подругой. Сама Сьюзен только что родила ему второго, денег абсолютно не было, но даже страх перед нищим будущим не помешал девчонке выгнать мужа. Тот не особенно сопротивлялся. Потом у неё завёлся дружок — сын владельца мебельной фабрики, где она прирабатывала, мальчик с фольклорным именем Финдлей. Абсолютно одинокая и привязчивая, она к нему прикипела всем сердцем, как свидетельствовали о том все знавшие её (никто о ней там ничего толком не знал, кстати: все были убеждены, что у Сьюзен Смит классная жизнь, дети всегда чистенькие и ухоженные — а у неё вот уже год не было денег расплатиться с врачом, принимавшим вторые роды). Финдлею она быстро надоела, тем более, что у этого папенькина сынка был в окрестностях городка личный замок для оргий: чего ему было делать с отличницей Сьюзен Смит, которая ничего толком не умела? Он написал ей политкорректное письмо, которое на всякий случай не стер из персонального компьютера и потом предъявил корреспондентам, этакая мразь. Сьюзен Смит решила покончить с собой, села в свою «Мазду» девяностого года и поехала с детьми на берег местного озера с твёрдым намерением загнать машину в озеро и погибнуть вместе с ними. В последний момент, когда машина была уже у кромки воды, инстинкт самосохранения сработал: она выпрыгнула. Дети погибли. А Сьюзен, судя по всему, рехнулась.

Она обратилась к полицейскому, солгав, что машину с её детьми угнал какой-то негр (в профиль, кстати, безумно похожий на её мужа — так вышло по словесному портрету, который она составила в полиции). Детектор лжи расколол её очень быстро. Вскоре она созналась, что сама утопила детей. Страна, которая только что вела бешеные поиски и вовсю сопереживала Сьюзен Смит, вспыхнула праведным гневом. Родители возили детей на озеро, откуда только что подняли «Мазду» с двумя трупами, и дети по ночам в кошмарах кричали: «Мамочка, а ты не утопишь меня?!» Короче, общенациональная пятиминутка ненависти, и умом я понимал, что Сьюзен Смит всё это заслужила, но мне почему-то было очень жалко бедную девку, которой сроду не помог никто из соседей и которую теперь приходится прятать от разъярённого городского населения, больше всего уязвлённого тем, что их городок заподозрили в расизме. Она ведь на негра свалила! Эту же тему особенно пылко муссировали ребята из спрингфилдской прессы, и я в своём сострадании к детоубийце, которую обличали по телевизору раскалённые, раскормленные домохозяйки, чувствовал себя монстром. Поэтому я ходил к Джоан и отводил душу.

Ей было здорово за семьдесят. Она настаивала, чтобы я называл её по имени, поила кофием, угощала самокрутками и рассказывала о своём товаре. Тут была вся Америка за пятьдесят лет от Великой депрессии до Великой эйфории времён раннего Рейгана. Народу заходило мало, большею частью туристы, приехавшие на родину великого Линкольна.

— Кстати, не верь, что наш Эбби был голубой. Его присвоили нынешние голубые, а на самом деле у него всё было в порядке. У него были дети, и вообще тогда не было никаких голубых. Они скоро скажут, что Вашингтон был гей и что все они на радостях совокуплялись в ночь подписания Декларации,— и она хохотала.— Другое дело, что у Эбби жена была стерва. Она потом съехала. Он ещё говаривал: вот я будто бы освободил негров, и негры могли бы в благодарность освободить меня от этой чокнутой!— Вообще, если верить Джоан, у Линкольна были солоноватые шуточки. Голубых она терпеть не могла и вообще была единственным человеком, у которого я находил сочувствие своим некорректным взглядам.

Нрав её не особенно изменился с тех полулегендарных пор, когда в гангстерской, весёлой и страшной Америке от души сочувствовали двум влюблённым убийцам, разъезжавшим в машине по родному штату и храбро уходившим от полиции («А знаешь, почему их никак не могли поймать? Тогда только-только начали строить приличные дороги. И кроме того, у Клайда была мощная машина. Однажды они убили шерифа!» — она ужасно ими гордилась). Поскольку в юности Джоан застала депрессию, у неё не было никаких иллюзий насчёт того, что человек человеку чем-нибудь должен помогать. Сочувствие — другое дело. При всей нашей дружбе она не уступала мне ни цента. Джоан закрывалась к восьми и, гулко кашляя, хохоча, обзывая себя старой требухой, двигалась на свой второй этаж — смотреть телевизор и спать; я прощался и с очередным сокровищем — музыкальная шкатулка, книжка, пластинка Боба Дилана шестьдесят пушистого года — выдвигался в гостиницу. Так я и гостил у неё по вечерам все две недели, что торчал в Спрингфилде. Её сын, уже в годах, прилетевший навестить мать в день её рождения, катал меня в дряхлом «Форде» по медно-красным осенним окрестностям.

— Мать — классная старуха,— доверительно сообщил он.— В России есть такие старики?

— Есть,— сказал я после паузы.— Но мало.

Collapse )
berlin

...a propos «The Servant»




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 27-го декабря 2019 года:

«В прошлом году просил вас порекомендовать кино для новогоднего просмотра, вы порекомендовали Антониони, за что спасибо. Наберусь окаянства (да что вы!) попросить еще рекомендацию для просмотра».

Мне очень понравился последний сериал Шьямалана — «Дом с прислугой». Это очень интересно придумано. Стартовую коллизию даже не буду рассказывать. Очень похоже на «Ребенка Розмари», но ясно, что вынырнет в совершенно другую область.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 4-го февраля 2020 года:

«Расскажите про сериал «The Servant». Что там все это значит, что это за няня, откуда она пришла, что это за секта, почему у героя занозы, почему он потерял вкус, что означает свет из холодильника?»

Свет из холодильника — это цитата из старого анекдота: «Куда девается свет, когда его выключаешь?» Но я не думаю, что Шьямалан знает этот анекдот.

«В предпоследней серии показывается, что девушка прислала резюме еще до смерти ребенка. Может быть, она как-то повлияла на трагедию?»

Такие крючки (это называется «хук») раскиданы по всему пространству картины, чтобы можно было снимать два, а то и три сезона. Мне показалось, что при всей замечательной такой атмосфере некоторой извращенности, смещенности этого сериала, он недостаточно динамичен. Я посмотрел честно — чего не посмотреть, серия полчаса. У меня возникло ощущение все-таки некоторого… «спустя рукава» некоторой работы. Это все-таки не так динамично, не так бредово, как последний «Твин Пикс», не так плотно, как первый, и в общем, не очень увлекательно, хотя загадки раскиданы замечательные.

То, что девочка из секты — это довольно примитивный ход, лобовой, и мне не очень это интересно. Вот если бы она оказалась служительницей какого-то еще не описанного культа, какие бывают у Лавкрафта (кстати о) — вот это было бы забавно. Но в любом случае, некоторые ходы про утрату вкуса, вот эта постоянная такая обратная эстетизация с эстетикой безобразного, с приготовлением еды, с нарастанием отвращения к еде, занозы хорошо придуманы. Чем иррациональнее, тем лучше. Ведь понимаете, эти занозы — они не вписываются как-то в сюжет и не имеют рационального объяснения. Шьямалан большой молодец, я люблю очень «Шестое чувство», да и, в общем, «Знаки» не самая плохая картина. Последние две мне меньше понравились, но мне очень понравилась эта картина, забыл как она называется… «Визит», «Визит»! Как они приезжают к бабушке и дедушке, причем Шьямалан искренне считает, что это комедия, но сцена, когда голая бабушка лазает между столбов террасы (не примите за спойлер) — это шикарно, это шикарно.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 21-го февраля 2020 года:

«Я досмотрел последнюю серию «Дома с прислугой», и мне показалось, что это комедия, игра с эмоциями и зрителем, и прежде всего — американская сатира на злобу дня. Действующие лица — условно замороченные прогрессисты-демократы против ватников-трампистов».

Знаете, эта коллизия есть сейчас во всей мировой культуре, но я, если честно, там ее не замечал. Может быть, просто она присутствует опосредованно, может быть, Трамп и есть такая заноза в каком-либо месте американской демократии, но я так глубоко не трактую. Вообще, конечно, идея очень интересная.


Wikipedia: Shyamalan stated that he envisions the series to stretch for 60 half-hour episodes, or six seasons.
berlin

Дмитрий Быков (радио-эфир) // "Эхо Москвы", 8 января 2020 года



Дмитрий Быков в программе ОСОБОЕ МНЕНИЕ

звук (.mp3)

ведущий: Алексей Соломин





Алексей Соломин: Вы есть в Фейсбуке, и в вашей ленте периодически появлялась фотография Путина в Спасо-Преображенском соборе.

Дмитрий Быков: Да. Путин и дети — замечательная фотография.

Алексей Соломин: Многие пользователи Фейсбука постили эту фотографию и комментировали по-разному. Как бы вы откомментировали?

Дмитрий Быков: Ну, как? Отец нации, позиционирование себя в качестве отца — совершенно нормально. Мы все его дети.

Алексей Соломин: Возлюбленное стадо мое?

Дмитрий Быков: Да, все дети, возлюбленное стадо.


Nikolai Rudensky («Facebook», 08.01.2020):

Дмитрий Львович Быков на «Эхе»:

«Победа в войне в традиционном смысле могла быть до XVII, XVIII, самое большее до XIX века. Это завоевание территории, уничтожение суверенитета».

Какой-то неожиданный взгляд на историю войн. Ни в Столетней, ни в Тридцатилетней, ни в Северной, ни в Семилетней войне, ни в наполеоновских войнах и т.д. суверенитет побежденного противника не уничтожался. А вот, например, в 1939 году Польша действительно была разделена между Германией и СССР и временно утратила государственность.


без комментариев


ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
berlin

Дмитрий Быков // "Новая газета", №144, 23 декабря 2019 года

Насильное

Монолог вымышленного лица.

Закон о домашнем насильи — сторонники, чур без обид! — не просто не нужен России, но даже ее оскорбит. Закон затевался во имя победы твоей, толераст, но всё это между своими, а свой своего не предаст. Ведь мы же не где-то, а в центре духовных, возвышенных чувств! Закон ваш не нравится церкви и светским начальникам чужд. Мы в самой духовной кутузке. Не нравится — дуйте отсель.

Ведь это же так не по-русски — пускать омбудсмена в постель! Все это семейное дело, чужое семье и врачу. Что значит — она не хотела? Решаю тут я. И хочу. И так же — с проблемой любою: вопросы у Киева есть? То споры славян меж собою, и в это вам нечего лезть. Не спорьте, такое бывает промежду родными людьми: отец дочерей растлевает? Но это же все от любви! Детей государство сажает за вслух выражаемый стыд? Но их же оно обожает. Растлит — для того и растит! Семья — это область святая, она недоступна для смут; инцест — это вид воспитанья, иначе они не поймут! Детей не обучишь толстовством. Подход наш упорен и рьян — единый и в деле московском, и с сестрами Хачатурян.

Российское царство по сути — модель всенародной семьи, и вы в эту тайну не суйте поганые лапы свои. Сакрально слиянье с Отчизной верховного мужа-жреца, но западный разум нечистый его не поймет до конца. Скажите, какой ненормальный, мечтая раздуть беспредел, юстиции тут ювенальной когда-то еще захотел?! Об этом лишь выродки спорят в надежде страну побороть. Детей, разумеется, порют. Но как, если их не пороть?! Они же нам скажут спасибо. Отцовский ремень не тяжел. Спросите любого сислиба: он сам через это прошел!

Семья — это остров покоя среди мирового гнилья. Семья — это дело такое. Суровое дело семья. Того, кто Отчизне изменит, того, кто изменит жене, — того и противник не ценит, а бабы тем более не. Народ наш любовно пассивен, не то что развратный Сион. Кто гладит меня — тот бессилен. Кто лупит меня — тот силен. Под знаком домашних насилий прошел завершившийся год. Народ Украин или Сирий когда-нибудь тоже поймет, что новое вовсе не ново, что слаще привычный режим, что лучше страдать от родного, чем гнусно резвиться с чужим!

Любимый, единственный, милый, подобный былому вождю, насилуй меня, о, насилуй, ты знаешь, я этого жду! Бери нас поштучно и трахай — без грусти, сомненья, стыда. Когда я кричу тебе «Хватит» — я этим кричу тебе «Да».