Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

berlin

Дмитрий Быков (комментарии) // «Facebook», 24 февраля 2022 года

Елизавета Лавинская («Facebook», 24.02.2022):

Утром Мишка когда узнал всё — впал в слёзы. Потом было ещё много всего — брата с инсультом отправила в больницу, поехала с Мишкой в полуклиникку на узи. Приехали домой — у Мишки опять его джентльменский набор — плачет, чешется, температура.

Как же правы были умные дяди — Алексей Тиматков, Дмитрий Львович Быков, которые свалили в Америку. А я себе никогда не прощу, что осталась с ребёнком здесь.





из комментариев:

Julia Yuzbasheva: а Быкова как раз туда провожали?

Елизавета Лавинская: да

Julia Yuzbasheva: типа насовсем?

Елизавета Лавинская: Julia Yuzbasheva кто ж знает

Дмитрий Львович Быков: Да никуда я не свалил. Начался весенний семестр, я как уехал преподавать, так и приеду.

Елизавета Лавинская: Дмитрий Львович Быков лучше не приезжайте, я бы не приехала

Дмитрий Львович Быков: Елизавета Лавинская мне кажется, сейчас события будут развиваться быстро. Горизонт планирования — час.

Елизавета Лавинская: Дмитрий Львович Быков люблю тебя, Дима

Дмитрий Львович Быков: Елизавета Лавинская да и я тебя

Леонид Соколов: Дмитрий Львович Быков А ночной эфир будет?

Дмитрий Львович Быков: Леонид Соколов куда денется. Я предпочёл бы его сегодня отменить, но ведь должностные лица на многих постах во многих странах сегодня тоже предпочли бы стать рядовыми обывателями.
berlin

Дмитрий Быков (видео)

ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА.

Кризисы, страхи, отцовство и 90-е: Михаил Шац, Дмитрий Быков и Михаил Козырев

Вместе с Натальей Синдеевой Михаил Козырев, Дмитрий Быков и Михаил Шац рассуждают о том, какими переживаниями для мужчин сопровождается преодоление отметки в пятьдесят лет, какие мысли сопровождают их в этот период жизни, как складываются их отношения с женщинами и детьми и как не бояться начать пробовать что-то новое для себя.

// программа «Синдеева», телеканал «Дождь», 21 февраля 2022 года





00:00 — Начало
02:30 — Кризис среднего возраста
05:59 — Козырев: «Я сказал "нет" наркотикам»
08:26 — Быков: «Нет психотерапевта, которого я считал бы умнее себя»
12:10 — Шац: «Я не знаю, что такое "кризис среднего возраста"»
14:26 — «Я боюсь ненужности»
18:33 — «Я боюсь беспомощности»
20:02 — «Я боюсь рака»
21:19 — Застрахуйте себя!
23:04 — Отцы и дочери
32:30 — Молодые люди взрослых дочерей
33:55 — «Я приехал их выкупать!»
34:55 — «Ты всегда должен быть на стороне ребенка»
36:53 — Предсказание от дочери Быкова
37:36 — Может ли мужчина быть слабым?
40:22 — Мужской климакс: миф или реальность?
41:45 — Шутки про виагру
42:47 — «Голова хочет секса, а тело — спать»
44:54 — Достигаторство и романы Быкова
47:26 — Козырев про «Наше радио»
50:38 — «Брат-2»: «Я жалею, что принял в этом участие»
53:44 — Что такое успех в 20 лет и в 50?
56:56 — Муза
1:01:16 — Как женщина может помочь мужчине в кризисе?
1:03:50 — «Вытягивать страну предстоит нам!»
1:05:02 — Несут ли ответственность мужчины 50+ за сегодняшнюю Россию?
1:07:54 — «F@ck this job»: прокат фильма в России!
berlin

Модераторское....





Дмитрий Быков в программе «Один» от 7-го января 2022 года:

Так получилось, что я встречаюсь с вами сегодня по «Zoom». <...> Нам же, в общем, не так принципиально, где видеться. <...> Простите, у нас ненадолго нарушилась связь, но мы тут же вернулись <...> Я вижу, что прерывается трансляция. <...> Давайте и дальше заставку рассматривать как фото, а меня просто слушать. <...> «Вас стало плохо слышно». Ребята, я не виноват.

Совершенно верно. «Один» — радио-программа, и «видеться» в ней особой надобности нет. Но вот «слышаться» — такая потребность есть. И, по-моему, ясно же, что «Zoom» это всегда говнозвук, а если он прерывается, так вообще слово подобрать сложно. Почему эта проблема не решается элементарным образом — параллельной записью на мобильник? Warum? Почему не записывались многочисленные эфиры из Штатов? Почему слушателям достаётся dlb-ый звук программы, если автор не в студии «Эха»?
berlin

Дмитрий Быков (видео)




Дмитрий Быков («Instagram. dmi_bykov», 31.12.2021):
Дмитрий Львович Быков («Facebook», 31.12.2021):

Дорогие друзья, наш лекторий называется «Прямая речь», потому что мы отвечаем за свои слова, потому что это прямое высказывание от первого лица.

Я желаю вам в новом году, чтобы у вас все было как можно более прямое. Чтобы мы вспомнили навык прямохождения, чтобы у нас были прямые спины. Чтобы наши слова были прямы, как сказано в Евангелии: «будет слово ваше: да, да; нет, нет», а все остальное от лукавого.

Чтобы наши прямые действия приводили к прямым результатам, чтобы отношения были прямыми, без лишних экивоков и лишних выяснений. Вообще, чтобы все было прямо.

И наша речь — это речь прямого действия, она имеет конкретную цель. Я хочу, чтобы мы в наступающем году вступили на финишную прямую, которая прямо нас поведет к уходу от нынешнего положения дел и к старту нового, старту всего веселого и прекрасного.

И конечно, приходите к нам, в @pryamaya_ru, потому что нам дорого прямое общение. Приходите не только на лекции, не только за деньги, а приходите пообщаться, выслушать, понять, сказать что-то. Потому что мы — это место, где люди пока еще разговаривают друг с другом прямо. Я надеюсь, что так и будет.

С Новым годом, ребята, с новым счастьем! Со счастьем прямой речи, которая всегда выбирает точную мишень.



berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №1, январь 2022 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Henry DargerГенри Дарджер

1

Пишу я это в Чикаго, где Дарджер (а никто до сих пор не знает, как правильно,— Даргер или Дарджер, потому что никто к нему по фамилии не обращался) прожил всю жизнь, с незначительными отлучками. 81 год страданий, одиночества и комплексов, сублимированных в 25.000 страниц двух его фантастических романов. Есть люди, которые читали их целиком. В Чикаго, где когда-то Дарджеру было так одиноко, есть теперь размещающийся в трёх комнатках мемориальный центр его имени. Одну из комнаток занимает полная, хотя и чуть уменьшенная, реконструкция его меблирашки, в которой он, старейший жилец, просуществовал полвека, ведя дневник наблюдений за погодой и коллекционируя пузырьки от пилюль, их нашлось у него несколько сотен. Он также писал свою автобиографию, хранил множество журналов, вырезал из них картинки и делал коллажи. Он также рисовал акварельные иллюстрации к своим книгам, они стоят теперь от тысячи долларов на виртуальных аукционах и неуклонно дорожают.

Мы как-то поспорили с моим другом и соавтором Максимом Чертановым (он же Маша Кузнецова, но Машу никто не знает, кроме близких, а Чертанов — знаменитый писатель, у него порядка двадцати бестселлеров): судьба Дарджера трагична или триумфальна? Понятно, что одно другому не мешает, но чего больше? Я считаю, что даже на фоне XX века, в котором кровавых зверств зашкаливающе много, его жизнь исключительно печальна; печальней, чем у Андрея Платонова, у Шаламова даже, хотя последние их годы чем-то схожи. А Чертанов говорит: нет, это судьба победителя, и не только посмертно. Он сумел из своих обстоятельств сделать символ, и не зря теперь безумцы всего мира выставляются в музее его имени, и значки с его изображением, перерисованным с единственной сохранившейся фотографии, носят гордые аутсайдеры, представители маргинального искусства. Он победил, потому что написал своё, пусть даже это своё никто не читает, кроме специалистов. Судить, короче, вам.

Что мы о нём знаем достоверно? Немногим больше, чем соседи по этой меблирашке. Чикаго вообще город суровый, ветреный, режущий, ледяной, хотя и красивый добротной американской красотой рубежа XIX–XX веков, когда он развивался чуть ли не быстрей всей остальной Америки. Он знаменит бойнями, на которых забивали скот, и бойнями, которые устраивала мафия, битком набит бандитьём, коммерсантами и прочими инициативными людьми. Человеку здесь одиноко, особенно вечером, если ему, конечно, некуда пойти. Огромному большинству людей пойти некуда. Если бы Генри Дарджер написал свои книги об этом, они стали бы бестселлерами. Но он писал не об этом, а об огромной вымышленной планете, где девочки — сёстры Вивиан — подняли восстание против рабовладельцев, использующих детский труд.

Он родился 12 апреля 1892 года, дом сохранился (350 W. 24th Street), до него у родителей было двое детей, судьбы которых неизвестны. Отец — тоже Генри, моряк на пенсии, инвалид, мать — Роза, домохозяйка, она умерла четыре года спустя, рожая младшую сестру Дарджера. В школу Генри Дарджера приняли сразу в третий класс по причине выдающегося интеллекта, но когда ему было девять, отец впал в полную беспомощность и попал в дом престарелых, где прожил ещё восемь лет; младшую сестру отдали на удочерение, и след её потерялся, а Генри попал в католический приют Богородицы, откуда его за плохое поведение перевели в приют для умственно отсталых. Никаким умственно отсталым он, разумеется, не был, но это была такая репрессивная мера, нередко применяемая и в наше время, только уже не в Штатах: у него было пристрастие к мастурбации, за которое он и поплатился. Кому там было разбираться с его психологическими травмами и высоким интеллектом? Ещё он издавал всякие непонятные звуки и делал неконтролируемые движения, иногда среди урока,— скорей всего, у него был синдром Туретта или целый набор обсессий, но это уже догадки позднейших исследователей. Кроме того, он много выдумывал про себя, создавал целый биографический миф, и это пошло по разряду вранья, вызывало насмешки одноклассников и репрессии учителей, и всё это привело к перемещению в школу для дураков, где ему стало вовсе уж невыносимо. Детей там привлекали к разнообразному тяжёлому труду и жестоко наказывали. Он сбежал, его вернули, год спустя удрал снова — на этот раз удачно — и прибежал к своей крёстной матери, которая сумела его пристроить уборщиком в католический госпиталь, на каковой должности он и проработал до 1963 года, пока не вышел на пенсию. Все остальные события в его жизни были воображаемыми. А, нет, было ещё два. Во время Первой мировой его ненадолго призвали в армию, но вскоре он вернулся в Чикаго. Больше никуда не отлучался. И у него был единственный друг в приюте, Уильям Шлёдер, с которым они поклялись всю жизнь защищать детей от эксплуатации и насилия, но ничего сделать не могли, потому что до них никому не было дела. Шлёдер покинул Чикаго в тридцатые, но до самой его смерти в 1959 году они с Дарджером состояли в переписке.

В 1913 году он наблюдал разрушительный торнадо — на Пасху — и описал его в последнем своём романе, сравнительно кратком, всего на четыре тысячи страниц. Он называется «Сладкий пирог».

Был ещё один эпизод, самый двусмысленный. В Чикаго, в семье австро-венгерских эмигрантов Парубеков, 40-летней домохозяйки Каролины и 42-летнего маляра Франтишка, росла пятилетняя дочь Илей (Элишка), то ли восьмой, то ли девятый ребёнок в семье. Поскольку католики Парубеки в Штатах перестали посещать церковь, хотя и сохранили веру, церковных записей о точном количестве детей и датах их рождения нет. 8 апреля 1911 года Илей отпросилась у матери пойти к тётке, но до тётки не дошла; на следующее утро Франтишек обратился в полицию. Тут же возник слух, что девочку похитили цыгане — легенда о похищениях детей цыганами так же всемирна и живуча, как кровавый навет. Как тут не вспомнить о законе парных случаев: ровно за месяц до этого, 11 марта 1911 года, был убит Андрюша Ющинский, убийство которого немедленно было интерпретировано «Союзом русского народа» как ритуальное, и началось потрясшее всю Россию «дело Бейлиса». Тут же дети вспомнили, что видели Илей, якобы отбивающуюся, в руках у двух женщин — наверняка цыганок,— а потом вспомнили, что она разговаривала на улице с незнакомцем, тоже явно цыганом, кем ещё мог быть незнакомец? Как раз неподалёку от того района в Чикаго, где жили Парубеки, видели фургон бродячих цыган, и такой фургон немедленно задержали уже в 50 милях от Чикаго, и в нём обнаружили девочку-блондинку, но вот беда, девочка оказалась цыганкой, бывает. Как и в случае Бейлиса, выплеснулось самое пещерное мракобесие: отец Илей обратился к ясновидящему, тот сказал, что девочка в Висконсине, стали обыскивать всех цыган Висконсина, а 11-летняя Лилиан Вульф рассказала, что её за четыре года до этого тоже похищали цыгане и заставляли просить милостыню, но она сбежала с помощью встречного фермера и готова рассказать все подробности. Девочка попала в газеты, а один из искателей-добровольцев вспомнил, что в Висконсине живёт Элайджа Джордж, которого называют цыганским королём, но притянутый к ответу Элайджа Джордж ничего полезного сообщить не мог и был отпущен. 9 мая 1911 года тело Илей выловили из чикагского дренажного канала, отец её поначалу не опознал, но мать сказала: «Да, это Илей; слава Богу, девочка моя, что ты не у цыган». Реакция странная, но в шоке и не такое говорят. Поскольку девочку искали всем городом и окрестностями, на её похоронах было около трёх тысяч человек, ход поисков подробно освещался в газетах, фотографию Илей печатали на первых полосах — странная и страшная фотография, надо сказать: ничего ангельского, испуганное, как бы инопланетное лицо.

Убийцу так и не нашли. Никаких следов насилия на теле не было, и полиция предположила, что Илей задушили (изнасилована она не была, одежда не повреждена). Генри Дарджер, который в это время уже работал санитаром и снимал комнату в меблирашке, следил за расследованием, а фотография Илей Парубек стала его фетишем. Однажды он её потерял — и решил, что его ограбил сосед по пансиону; этого соседа он возненавидел (точней, ненавидел и раньше, но тут прямо-таки уверился в его злонамеренности. Пропало не только фото, но и что-то ещё из его богатств — подобранные на улице игрушки, какие-то пузырьки...). Разумеется, никакой сосед его не грабил, но Дарджеру надо было кого-то винить в своих бедах. Он молился, чтобы фотография вернулась (часто посещал мессу в соборе, вообще был ревностным католиком). А вскоре начал сочинять роман — Илей Парубек стала прототипом Анни Аронбург, отважной девочки, поднявшей восстание против угнетателей и замученной ими в результате жестоких пыток. Пытки описаны с обычным для Дарджера тщанием. Тогда и возникла версия, что Дарджер сам мог быть каким-то образом причастен к её убийству. В пользу невиновности Дарджера говорит то, что маньяк обычно не может остановиться после первого убийства — а никаких аналогичных нераскрытых случаев в Чикаго не было, и жизнь его всегда была на виду у соседей, и ничего маньяческого в его поведении не было. Между тем психиатр Макгрегор сделал собственный вывод по рукописям и биографии Дарджера: «Психологически он был несомненный серийный убийца». То есть социальный аутизм и фиксация на пытках и насилии налицо, но иногда подобные импульсы удаётся подавлять — если, например, так же маниакально писать обо всём, что маньяку представляется. Допускаю, что Дарджер, человек слабый и запуганный, выбрал такой способ сублимации обуревавших его желаний — описывая пытки, казни и массовые убийства на тысячах страниц своего романа «История сестёр Вивиан, известная как Царство несбыточного, гландеко-ангелинианская война, вызванная восстанием детей против рабства» (1911 — конец 1930-х, 15.145 страниц).

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №106, декабрь 2021 года — январь 2022 года

тема номера: Деньги

Деньги матери

Писатель Дмитрий Быков рассказывает про свою маму, и дай Бог каждому так рассказать про свою. «Сын виноват всегда» и «мне теперь вообще не для кого стараться» — попробуйте себе в таком признаться, и вы поймете, может быть, что значит написать такую колонку. Но у нас — можно.


Мать оставила мне довольно много денег, но я не могу ими воспользоваться. Тут есть над чем подумать, хотя обо всём, что с ней связано, мне думать невыносимо. Когда умерла мать, со мной случилось худшее, что я мог себе представить, то, чего я всю жизнь боялся, то, из-за чего моя жизнь постоянно обрастала новыми ритуалами, хотя причину их происхождения я прекрасно понимал. Теперь мне вообще не для кого стараться, в том числе в литературе. Дети обойдутся без моих литературных успехов, жена тем более меня любит не за это. Мать мной гордилась, хотя бы перед друзьями, а больше мной никто не гордится. Это верно, впрочем, применительно ко всем. Вы можете быть нужны многим, но гордятся вами только родители. Дети могут гордиться в лучшем случае вашими возможностями.

Мать никогда не брала у меня денег, всучить ей хоть что-то всегда было проблемой. Я придумал для этого довольно надежный способ — привлек её к составлению композиций, которые начитывал в качестве аудиокниг, и она бралась за это и делала, как всегда, безупречно: отбирала рассказы Паустовского, главы «Войны и мира», лучшие повести Тургенева,— я ей потом вручал долю в специально реквизированных для этой цели конвертах с маркировкой издательства. Все эти конверты я нашёл у неё нераспечатанными. Она отнюдь не брезговала моими деньгами, но у неё был принцип — ничего на себя не тратить; в этой аскезе, как у лучших людей ее поколения, был источник душевных сил. Она опиралась только на себя и этим гордилась. Работы ей хватало до последнего дня, к ней стояла репетироваться очередь из старшеклассников, и не всегда это было связано с необходимостью поступать в институты (сейчас пошли такие родители и такие абитуриенты, что поступление в любой вуз покупается на раз): это следующее поколение её выпускников обеспечивало своим детям нормальное развитие, а себе — сносную старость. Ужасно же стареть рядом с идиотом. Поэтому репетиторская работа была и помогала ей вставать по утрам и самоорганизовываться, не впадая в обычную стариковскую депрессию. Я, в общем, такой же. Мне важны не деньги, которые платят за работу, а востребованность. В старости я, кажется, готов буду клеить коробочки, как в «Королевском парке». Это про меня еврейский анекдот — «во-первых, навар, а во-вторых, я всё-таки при деле». Ничего не поделаешь, нас так учили: человек нужен, пока нужен, востребованность — главный показатель, самодостаточности не существует. Я думаю, это по крайней мере трезвый взгляд.

Мать копила деньги не на меня, она хотела обеспечить себя на то время, когда не сможет работать, чтобы ни от кого не зависеть и никого не отягощать; правда, представить себе время, когда она не смогла бы работать, я не могу, она и в Склифе объясняла молоденьким медсестрам, почему «Отцы и дети» так называются. И когда рядом с ней в реанимации буянил доставленный туда алкаш, она одна по-учительски сумела его утихомирить. Состояние зависимости вообще было не по ней. Но вышло так, что ей эти деньги не понадобились. Я мог отправить её в платную больницу и сам эту больницу оплатить, но скорая сказала: лучше всего Склиф, там лучшие профессионалы. Эти профессионалы мне сразу сказали, что в её возрасте шанс невелик, но будем стараться. Наверное, они старались. Претензий к ним у меня нет, хотя, наверное, в платной ей уделяли бы больше внимания, больше разговаривали,— зато не факт, что пускали бы меня, а здесь пускали, и это нам обоим было нужно. Так что потратить деньги на больницу она не успела, и теперь они достались мне — как положено, через полгода. Полгода выжидают нотариусы на случай, что появятся другие наследники. В нашем случае таких наследников нет.

В силу того, что у матери был хороший вкус, воспитанный семьей, старой профессурой и русской классикой, я был избавлен от неизбежных, казалось бы, разговоров о том, что я единственная надежда и опора и должен вести себя соответственно. Хороших сыновей не бывает, или, верней, это понятие временное, окказиональное, как счастье. Примерно так и с любовниками: в разгар романа тебе всегда говорят, что ты лучший и что до этого она ни с кем ничего не чувствовала, а ретроспективно, следующему, обязательно говорят, что ты был эгоистом и думал только о своём удовольствии. Так и хорошим сыном бываешь в немногие минуты душевной гармонии, а в любом разговоре с подругой обязательно выходишь неблагодарной сволочью, которая неправильно выбрала жену, плохо воспитывает собственных детей и редко звонит. Про меня всего этого набора пошлостей никогда не говорили. И тем не менее хороших сыновей не бывает — так же, как, согласно формуле Маши Трауб, нет правильных родителей: мы виноваты уже хотя бы тем, что переживаем матерей, а если не переживаем, это еще хуже, мы их бросаем сиротами. Получается неразрешимая ситуация: я всегда хотел быть для матери хорошим, для других никогда, потому что цену этим другим я примерно знаю, а для неё хотел; и именно это как раз невозможно. Потому что сын, называющий себя хорошим,— это примерно как человек, заявляющий, что он прожил прекрасную жизнь, что он этой жизнью вполне доволен. Такому человеку можно было, я думаю, вовсе не родиться, ничего бы принципиально не изменилось. Если человек после пятидесяти считает, что его жизнь прошла не зря,— вы можете быть стопроцентно уверены, что имеете дело либо с эго-маньяком, либо с серьезным грешником. Это как в главном правиле здоровья: если после шестидесяти у вас с утра ничего не болит, значит, вы не проснулись. Я не был хорошим сыном уже потому, что мать жила одна, хоть я и бывал у неё почти ежедневно, потому что жил всегда по соседству. Могу себе представить, во что превратилась бы её жизнь, если бы к ней в квартиру вперлись мы с Катькой (а такой опыт был), а потом ещё и с бэбзом, тетешкать которого она отнюдь не стремилась,— но даже с регулярными визитами коллег и с помощницей по хозяйству она всё-таки была одна, и это был её выбор, в котором я ничего не мог изменить. Я был бы виноват при любом раскладе, потому что сын виноват всегда. Из-за этой внутренней вины я не могу воспользоваться её деньгами. По сравнению с моими собственными заработками, учительскими и книжными, это не такие большие деньги, но дело не в их количестве. Я не совсем могу объяснить отношение к ним — это примерно как если бы от неё осталось старое домашнее животное, которое бы меня не любило (старые домашние животные вообще мало кого любят), или вот, например, у неё в квартире есть цветы. У нас никаких цветов нет, потому что мы в беспрерывных разъездах, мы везде ездим вместе, так повелось с самого начала (это и спасло мне жизнь в слишком известной ситуации, про которую лучше бы пореже вспоминать, но теперь уж ничего не поделаешь). А у матери живут два очень старых лимона, которые я помню с детства, несколько кактусов и бегоний, и мне кажется очень важным поддерживать в них жизнь, потому что это, в общем, единственное живое, что мне от неё осталось. По этой же причине я никогда не смогу раздать бедным её гардероб, содержавшийся в идеальном состоянии. Я сейчас уехал преподавать туда, где это, кажется, нужнее,— и поливать цветы дважды в неделю заходит мой старший сын, вообще очень добрый мальчик; вот он хороший сын, на случай, если его когда-нибудь будет терзать совесть по этому вопросу, но надеюсь, что в этике нового века такие терзания отойдут в прошлое.

…Откладывала она, конечно, не только на лечение. У неё был в жизни один праздник, по крайней мере в последние годы,— санаторий летом. По месяцу в каждом. Это были старые советские санатории, построенные в расчете на престарелых партийных бонз, а теперь переходящие от ведомства к ведомству — то мэрии, то министерству обороны. Мать не имела возможности прилично отдыхать в советские годы и на старости лет полюбила эти санатории, там её тоже все обожали, она немедленно обрастала толпой подруг. Вообще, надо сказать, она удивительным образом везде, даже в реанимации, притягивала людей, и большим счастьем было ездить к ней летом, навещать её в этих санаториях и видеть вокруг неё толпу людей, которым она что-то весело рассказывала. Рассказывала она лучше меня, то есть очень хорошо. Мне из этих санаториев теперь всё время звонят, обещают ей скидки. Наверное, самое лучшее было бы поехать туда летом, как бы за неё, но это будет уж совсем невыносимо; да и кому мне там рассказывать о том, о чём я умею? Я боюсь, уже и бэбзу-то это будет ни зачем не нужно.

Кстати, я никогда публично не называл её мамой, скажите еще «мамочкой», некоторые тоже практикуют. Или матушка, как бы иронически. Мне и на радио писали: почему вы всегда говорите «мать», ведь это грубо? Они знают слово «мать» только в одном контексте. Им это грубо. Нет, товарищи, это у вас мать бывает только ядрёна. Для меня она мать, так это всегда принято в доме, не считая всяких взаимных насмешливых прозвищ. Думаю, отчасти это потому, что она мне вполне заменила Родину — и в качестве идеала, и в качестве нравственного образца.

Моя мать была гораздо лучше моей Родины, я теперь могу это сказать вслух, хотя для этого требуется известная храбрость. «Настоящих людей очень мало, на планету совсем ерунда, на Россию — одна моя мама, только что она может одна?» — спето в лучшей, по-моему, и уж точно самой отважной песне Окуджавы, которую ему так и не простили. Но почему бы не назвать вещи своими именами: Родина по отношению к нам ведет себя совершенно не по-матерински. Получается так, что не она себе во всём отказывает ради нас, а как-то мы, наоборот, должны себе во всём отказывать и оставаться виноватыми, потому что ведь насытить её невозможно. Как написал недавно один отставной писатель, это не хорошо и не плохо, это физика. У нас нет и не будет проблем, как распорядиться наследством нашей Родины, потому что, во-первых, Родина бессмертна, а во-вторых, она нам ничего не оставит. Она как-нибудь устроит так, чтобы подпалить дом вместе со всеми нами, иначе такие истории не кончаются. А вот мы ей всегда всё оставляем — чтобы она распорядилась этим очень неадекватно: либо запретила, либо изуродовала. Вообще всё, что нельзя использовать для военных нужд, проходит у неё по разряду хлама. Иногда от одиноких стариков остается такой хлам, вроде растрёпанной, со вставками, рукописи, над которой он корпел всю жизнь, и его спокойно выбрасывают новые хозяева. Повезло в этом смысле только Генри Дарджеру, который всю жизнь писал два романа — один 15.000 страниц, другой 10.000; он стал самым известным американским писателем-аутсайдером, по нему книги издают и симпозиумы проводятся, но это он жил не в России. Какая-нибудь тварь, каких сейчас расплодилось очень много, обязательно прошипит: вот, Быков даже о матери не может написать, чтобы не плюнуть в Россию; но что поделать, если на фоне моей матери про Россию особенно все понятно?

Почему я придаю такое значение этим деньгам, не особенно большим? Потому что это ещё одно живое, что осталось, и ещё одно безусловное доказательство того, что мать всю жизнь занималась настоящим делом. Сама она, честно говоря, не была так уж в этом уверена и часто повторяла — вслед за дедом, все сбережения которого Родина, по своему обыкновению, обнулила в начале девяностых,— что жизнь ушла непонятно на что и шестьдесят лет ранних подъемов, бесконечных уроков, проверяния тетрадей и составления отчётов ушли, в общем, псу под хвост, особенно если учесть, что уроки русской классики никем не усвоены и никого не спасли. Из всей этой классики осталось «Гром победы раздавайся», а когда закончится эта эпоха, всё будет уже настолько скомпрометировано, что переоценивать три скромных века русской светской культуры будет особенно некому. Но вот от всей этой невыносимо богатой, напряженной и трудной жизни осталось некоторое количество денег, которыми я должен распорядиться. Отдавать их на благотворительность я не буду — именно потому, что мне проще отдать свои: это как-то психологически мне непонятно. Я отдам их, наверное, старшему сыну — другому человеку, перед которым я виноват, потому что перед детьми мы тоже всегда виноваты. Ничего не поделаешь, единственное назначение денег — это форма откупа. Больше они ни для чего не нужны. Прокормить жену и младшего я и так как-нибудь могу.

Вообще отношения единственного сына с матерью легкими не бывают, и сколь бы, скажем, Волошин ни идеализировал их,— у него с Пра всё тоже было непросто, она хотела видеть его не таким и не особенно это скрывала. Иногда мне казалось, что и мать желала бы видеть на моём месте что-то совсем другое, поглупей, попроще и помягче. Но по крайней мере в одном она могла не сомневаться: хороша она или нехороша, но всё-таки лучше всех, кого я видел и знал. А вот что нам делать теперь со всем тем лучшим, что мы видели и знали, со всем тем лучшим, чего больше никогда не будет в этой стране и, может быть, за её пределами,— вот это совершенно непонятно. И что делать с её книгами — я тоже не понимаю, хотя вырос на всех этих книгах и никогда и никому не смогу их отдать. Да по большому счету я не знаю даже, что делать с квартирой, где сам я жил до восемнадцати лет и нередко ночевал потом. Никому отдать её я не могу, жить в ней тоже не могу. И вот это уж точно про Родину. Извините за откровенность, больше не буду.

рустем кмс по боксу @AndreyBykov1 («Twitter», 29.08.2021):

у меня ща столько бабок что я могу жить на них всю оставшуюся жизнь при условии что убью себя завтра
berlin

Анонс встречи с Дмитрием Быковым // «non/fictio№23», 4 декабря 2021 года

Международная ярмарка интеллектуальной литературы «non/fictio№23»
2–6 декабря 2021 года

Москва, комплекс «Гостиный двор», ул. Ильинка, д.4



4 декабря 2021 года — суббота — 14:00

зал: Территория познания

Как наша недавняя трагическая история влияет на сегодняшнюю реальность и зачем нам всем нужны «Ленинградские сказки»?

Цикл книг Юлии Яковлевой — о судьбах детей в годы Большого Террора, блокады, Великой отечественной войны. Герои серии — дети, чьи родители объявлены врагами народа. Реальность, в которой приходится взрослеть Тане, Шурке и Бобке настолько страшная и не вмещающаяся в сознание, что время от времени становится сказкой. Лабиринт испытаний, через которые проходит семья, кажется бесконечным. «Ленинградские сказки», — это летопись семьи автора и миллионов детей из очень разных семей, чье детство пришлось на страшный периодов в истории нашей страны. Они выжили, но какими они станут? Как пережитое отразится на их потомках — нас с вами? Благодаря одному из самых смелых книжных циклов в современной российской литературе, мы можем разговаривать с подростками о том, что еще вчера было табу и объяснить нашим детям, что эта ужасная сказка — быль, которая не должна повториться. Ирина Балахонова, Дмитрий Быков, Наталья Ломыкина, Сергей Сдобнов представят финальную книгу саги.

Организатор: Издательство «Самокат»


Дмитрий Быков о «Жуках»: https://ru-bykov.livejournal.com/3191343.html
berlin

Вынужденная реклама...




Дмитрий Быков («Instagram. dmi_bykov», 18.11.2021):
Дмитрий Львович Быков («Facebook», 18.11.2021):

Вспоминаю наш разговор с Людмилой Улицкой, одним из моих любимых писателей, живым классиком и автором «Казуса Кукоцкого», «Даниэля Штайна, переводчика», «Лестницы Якова» и многих других романов.

Как вы знаете, творческие вечера она проводит нечасто, но если уж встречается с читателями, то раскрывает им душу. Такие события запоминаются на всю жизнь. 11 декабря послушать Улицкую можно будет в ЦДЛ, где она расскажет о времени, в котором мы оказались, о детях и семье, о зарабатывании денег и служении великим целям и многом другом. И конечно, почитает что-то свое. Билеты —

Билеты — https://www.pryamaya.ru/lyudmila_ulitskaya_o_tele_dushi_11_12_21