Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

berlin

Дмитрий Быков // «Facebook», 20, 21 и 23 марта 2020 года




Дмитрий Львович Быков («Facebook», 20.03.2020) answered a question.

🍲
In my fridge, there's always...

Колбаса




из комментариев:

Elena Stishova: Кто бы сомневался!

Дмитрий Львович Быков: Елена Стишова но ведь дорог я вам не этим?

<...>

Vladimir Zarkhin: Дмитрий Львович Быков Это вопрос с подтекстом: если в холодильнике, значит не съел ещё. У меня, к примеру, всегда там есть очень острые соусы — не успеваю поглощать. 😊

Дмитрий Львович Быков: Vladimir Zarkhin ровно те же пристрастия



Наталья Бученкова: Лучше спросить чего в вашем холодильнике никогда не бывает)

Дмитрий Львович Быков: Наталья Бученкова водки. Увы

Наталья Бученкова: Не печальтесь Дмитрий Львович, это чувство пройдет, лет через 7)) Будет онлайн вещание, если нас закроют?

Дмитрий Львович Быков: Наталья Бученкова конечно

Дмитрий Львович Быков: Но нас не закроют, как пела группа Тату.



Дмитрий Львович Быков: Я завязал абсолютно

Elena Efimova: А руки помыть? И все гаджеты? )))))

Дмитрий Львович Быков: Елена Ефимова на это есть спецжидкости
berlin

Дмитрий Быков (видео)




Дмитрий Быков на презентации романа «Потерянный дом» в авторской редакции Александра Житинского
// Санкт-Петербург, Арт-клуб «Книги и Кофе» — ул. Гагаринская, д.20, 25 января 2020 года
berlin

Анонс встречи с Дмитрием Быковым // Санкт-Петербург, 25 января 2020 года

25 января 2020 года — суббота — 15:30

Арт-клуб «Книги и Кофе» — Санкт-Петербург, ул. Гагаринская, д.20

Презентация романа «Потерянный дом» в авторской редакции Александра Житинского. Ведущий Дмитрий Быков


25 января в "Книги и кофе" — Дмитрий Быков, который не смог пропустить эту важную дату и не быть с нами.

В этот день мы вспоминаем Александра Николаевича Житинского — известного петербургского писателя, драматурга, сценариста, журналиста и основателя арт-клуба "Книги и кофе".

В день памяти Александра Николаевича, Дмитрий Быков проведет презентацию романа Житинского "Потерянный дом, или разговоры с Милордом". Роман впервые издан в авторской, несокращенной редакции.

"Александр Житинский был — и останется — моим любимым писателем, лучшим человеком, которого я знал, и огромной частью моей собственной жизни…" Это слова большого друга Александра Николаевича — Дмитрия Быкова. Без Александра Николаевича Житинского не было бы нас — "Книг и кофе". Без Житинского и Петербург, поверьте, был бы другой. Проза Житинского пронзительна и нежна, ему удавалось всегда оставаться искренним и чувствовать время, он обладал способностью услышать другого и постараться понять его точку зрения, такой редкой в сегодняшние дни и такой нужной сегодняшнему дню.


зарегистрироваться


Alexandra Zhitinskaya («Facebook», 15.01.2020):

Очень радостно, что в день памяти папати, в клубе «Книги и кофе», придуманном им в 2008 году, состоится такое событие! Дмитрий Львович Быков специально приедет в Петербург на презентацию папиного романа, спешите зарегистрироваться, кто хочет прийти и попасть. А мне не терпится увидеть и прочитать «Потерянный дом» в том виде, в котором его изначально увидел и услышал сам автор.
berlin

Предисловие Дмитрия Быкова к сборнику Ольги Аничковой // «Эксмо», 2019 год

Ольга Аничкова «#Малоизвестная актриса и #Простостихи» // Москва: «Эксмо», 2019, твёрдый переплёт, 384 стр., ISBN 978-5-04-104692-7

* * *

Ольга Аничкова стала известным поэтом благодаря своему циклу «пирожков» про малоизвестную актрису, который изначально публиковался в журнале «Русский пионер». Малоизвестная актриса, лирическая героиня Аничковой, страдала от профессиональной и женской невостребованности. Приучив читателя к этому несколько сентиментальному авторскому образу, заставив его таким образом расслабиться и подставить брюшко, Аничкова начала публиковать свои безжалостные, точные, бьющие под дых эссе и рассказы. Вообще опасно верить в женскую беспомощность, она чаше всего не более чем миф.

Аничкова училась на журфаке и прекрасно умеет всё, чему там учат: выбирать больную тему и раскрывать её с профессиональной дотошностью. Но прежде всего она актриса, и здесь у неё совсем другие умения: например, влезать в чужую шкуру или превращать свои уязвимые места в главные достоинства. Её тексты рассчитаны на устное произнесение в сильной, атакующей манере. Она замечает за собой и другими всё, о чём предпочитают молчать. Её поэзия и проза — театр одной актрисы, насмешливой, умной, наблюдательной и красивой. У нас человека вечно стыдят его избытками: избытком таланта, ума, совести. Аничкова — воплощённый избыток: больше, чем актриса, больше, чем журналист, больше, чем красивая женщина. И я не могу не испытывать с ней горячей профессиональной солидарности — как поэт, как журналист и как человек.

Дмитрий Быков


Дмитрий Львович Быков («Facebook», 3 июня 2018 года) > Ольга Аничкова:

Оля, я вас люблю! С днём варенья.

из комментариев:

Ольга Аничкова: Дмитрий Львович Быков, спасибо! Я вас тоже! Давайте кофе пить и разговоры разговаривать.



Дмитрий Львович Быков‎ («Facebook», 3 июня 2019 года) > Ольга Аничкова:

Оля, с днюхой! Увидимся завтра на пионерских!

из комментариев:

Ольга Аничкова: Дима, спасибо! 🤗 К сожалению, меня не взяли читать, малоизвестная я очень))). Лечу завтра в Питер клоуном работать. Увижусь с удовольствием с тобой и Катькой в любой летний день за кофе или чем покрепче. Обнимаю обоих.

Дмитрий Львович Быков: Ольга Аничкова ты знаешь, мать, предпочёл бы в Питер клоуном

Ольга Аничкова: Дмитрий Львович Быков, ну так погнали!)))
berlin

Дмитрий Быков // «ФАС», №9(18), 9 марта 2000 года

новые русские сказки

Дремучий Василий

В некотором царстве, некотором государстве, на берегах мелководной красавицы Десны, в дремучих брянских лесах, известных своими лосями, грибами и партизанами, проживал дремучий дядька Василий. Был он напорист, как лось, крепок, как гриб, и суров, как партизан. Дядька Василий любил труд. Он гордился своей трудовой закалкой, трудовой биографией и трудовыми мозолями, и не было в нём ничего нетрудового, включая доходы. День-деньской он вертелся как белка в колесе, бился как рыба об лёд, жужжал, как пчела, вкалывал как Карло, и шуршал что немой. За это восхищённые сограждане поставили его наставником над своими детьми, которые к этому времени чрезвычайно обленились. Дело в том, что в воздухе как раз тогда стал носиться сладкий аромат лёгких денег, как будто мимо пролетела Фея Быстрой Наживы, и запах этот вскоре стал забивать даже могучий дух брянского леса с его лосями, грибами и особенно партизанами. Молодое поколение знай себе зачарованно водило носами по ветру и грызло семечки, потому что ещё не успело узнать, что выбирает пепси.

— Вы все заразу эту нюхаете,— назидательно выговаривал им дядька Василий,— а пороху не нюхали. А кто пороху не нюхал, землю потом не поливал, за сохой не ходил, кровавой юшки не утирал, на дядю не горбатился, вшей не кормил, кого жареный петух в зад не клюнул, тот, скажу я вам, не стоит ломаного гроша. Выеденного яйца. Билета МММ не стоит. Козячего дерьма, короче, я так вам скажу.

— Нештяк мужик,— лениво посмеивались брянские хлопцы.

— Да ну яво к свиням собачим,— певуче возражали румяные девки, поглядывая на хлопцев не без умысла.

Дядька Василий сердито хмурил затылок, сдвигал густые брови на кончик носа и продолжал рассказывать о пользе ручного неквалифицированного труда, поскольку только такой род занятий он считал достойным настоящего человека — за полной своей неспособностью к любым другим.

Слава о дремучем Василии скакала впереди него, как очумелая мышь впереди лесного пожара. Во всем Брянске и окрестных лесах знали этого проповедника немудрящей трудовой жизни. Люди стекались к нему отовсюду, чтобы послушать о пользе труда. Погутарив с народом, дядька Василий обычно требовал от собравшихся показать руки на предмет мозолей, с позором прогоняя от себя тех, кто не пахнул ядрёным рабочим потом и не имел натруженных рук. Напрасно иные хитрецы показывали ему писчую мозоль от шариковой ручки на среднем пальце правой руки. «Почем я знаю,— громыхал Василий, грозно размахивая бровями,— может, ты ложкой натёр или ещё чем. Ты мне, знаешь, ещё на большом и указательном мозоль покажи! Нет уж, поди поработай! Ты дерьма похлебай! Лопатой помахай, граблями пограбь! Ты у станка не стоял, автотранспорта не чинил, вагона не грузил, лыка не вязал, дров не колол, каши не варил, за водой не ходил, не дадим тебе каши!»

О той поре в государстве появилось новое поветрие: глядеть в золотое яблочко — серебряное блюдечко на свои власти. Раньше серебряное блюдечко показывало власти крайне неохотно, и то в ракурсе снизу-вверх. Теперь же оно вообще ничего, кроме властей в разных ракурсах, не показывало. Граждане с удовольствием разглядывали свои власти и убеждались, что у них тоже по две ноги, по две руки и по голове на брата, причём и головы были какие-то подозрительно пустые на вид.

— Это разве рабочие люди?— восклицал непреклонный дядька Василий.— Сидят там, бамбук курят, груши чем ни попадя околачивают! Штаны протирают, бока пролёживают, задницу отсиживают! Моё мнение такое, что ты пойди сперва снег покидай да портянок понюхай, а потом уже народом командуй.

Collapse )


текст взят из сборника «Как Путин стал президентом США: новые русские сказки» // Санкт-Петербург: «RedFish», 2005, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 7.000 экз., ISBN 5-483-00085-4

Поскольку большинство реалий, упомянутых в сказках, отлично помнятся почти всем очевидцам российской истории, автор решил отказаться от подробного комментария. Ниже упоминаются только факты, без которых понимание сказок будет затруднено. И потом — дети. Дети ведь любят сказки, а поводы для них знают вряд ли. Так что всё это ради них.

20. ДРЕМУЧИЙ ВАСИЛИЙ

Василий Шандыбин (1941 г.р.) — депутат двух Дум от Брянска, коммунист, «профессор рабочих наук», настоящий пролетарий, знаменитый лысиной, бровями и громкими эскападами. Между прочим, в Брянске его обожали. Он сделал для региона много добра. Вообще Шандыбин — человек простой, добрый и неглупый. Автор к нему хорошо относился. В нынешней Госдуме без него скучно.



беседа Дмитрия Быкова с Василием Шандыбиным
Другой Шандыбин
// «Вечерний клуб», 14 февраля 2002 года
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник+» (Люди, на которых держится мир), №9, октябрь 2019 года

Андрей Сахароврубрика «Человек-легенда»

Андрей Сахаров

Андрей Сахаров — один из крупнейших физиков второй половины ХХ века, самый известный русский диссидент и самый влиятельный правозащитник. Путь, проделанный им за 68 лет жизни, — из советской элиты в ссыльные изгои и назад во власть, — колоссален. Проблема в том, что оценить его со стороны крайне сложно. Но публицисту Дмитрию Быкову это по силам.

Сегодня ему пришили бы разглашение гостайны

Современная физика — вещь почти эзотерическая: кроме специалистов, разобраться в ней никто не в состоянии. Инакомыслие и правозащита тоже не имеют для нормального человека никакого значения, пока не коснутся лично его — то есть пока он, грубо говоря, не сидит или не защищает сидящих.

Физиков и политзаключенных по определению немного, то и другое — высококвалифицированный труд, именно поэтому большинство современников Сахарова могли оценить масштаб его личности именно по размаху крайностей: сначала — академик (минуя стадию членкорства) в 32 года, лауреат Ленинской и Сталинской премий, трижды Герой Социалистического Труда, потом — фактический враг народа, лишенный всех этих званий и сосланный в Горький (Андропов настоял на ссылке, многие в ЦК требовали ареста или лишения гражданства, но выслать отца водородной бомбы за границу никто бы не решился, да и посадить — рискованно, поздний СССР боялся общественного мнения). А потом — личный звонок Горбачева по специально проведенному телефону, возвращение в Москву, избрание народным депутатом. А посмертно — 60 городов России и мира, в большинстве которых он сроду не бывал, где есть улица Сахарова или памятник ему: от Нью-Йорка до Еревана, от Москвы до Барнаула.

Сегодняшняя Россия близка к тому, чтобы многие из этих улиц переименовать — как еще ей достать Сахарова? Его освистывали и в Совете народных депутатов, а посмертно вообще объявили пособником США в развале СССР. Сегодня он, конечно, ссылкой бы не отделался — на приличия давно махнули рукой: мгновенно пришили бы разглашение гостайны, как Сутягину, или экстремизм, или оскорбление чувств… И участие в создании оружия массового поражения было бы скорей отягчающим обстоятельством: тоже, гуманист — сделал «царь-бомбу», взрыв которой 31 октября 1961 года был самым мощным в истории человечества, ударная волна три раза обошла земной шар! Сидел бы в оборонке глубоко засекреченным, пользовался всеми благами, а в свободное время сколько угодно молился и каялся, — нет, он занимался политической деятельностью, которая по своим разрушительным масштабам превзошла «царь-бомбу», весь СССР разнесла… Представление о Сахарове-разрушителе (а не о мыслителе и тем более не о гуманисте) сегодня усиленно навязывается и почти не встречает сопротивления. Потому что понимать его деятельность — прерогатива немногих.

Предчувствовал войну с фашизмом

Сахаров родился 21 мая 1921 года в русской интеллигентной семье: дед — артиллерист, общественный деятель, борец против смертной казни; отец — преподаватель физики, самодеятельный музыкант, автор знаменитого задачника.

Сахаровские убеждения, сформировавшиеся в юности и, как ни странно, не особенно сильно менявшиеся, не так просты, чтобы охарактеризовать их одним словом. Он понимал, что социализм плох для производства и хорош для укрепления власти. Видел, что главной опасностью является национализм — любой, независимо от нации: «Сейчас уже не кажется невозможным, что русский национализм станет опять государственным. Одновременно — в том числе и в «диссидентской» форме — он изменяется в сторону нетерпимости. Все это только утверждает мою позицию, развивающуюся с юности».

Кстати, националистов среди диссидентов хватало, число их росло, и он, защищавший всех, был в курсе этой динамики. Отношение его к Ленину тоже было сложней нынешних черно-белых оценок (да и вообще постсоветский мир сильно упростился): «Я не могу не ощущать значительность и трагизм личности Ленина и его судьбы, в которой отразилась судьба страны, понимаю его огромное влияние на ход событий в мире. Я согласен с высказыванием Бердяева, что исходный импульс Ульянова — и большинства других деятелей революции — был человеческий, нравственный».

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «ФАС», №4(4), 18 ноября 1999 года

новые русские сказки

Разведчик Максимыч

Сейчас уже невозможно установить, почему в тех краях все разведчики были Максимычи. То ли от того, что происходили они все от образцового разведчика, которого звали Максимом Максимовичем фон Штирлицем, то ли род их восходил ещё к тому Максим Максимычу, которого приставили следить за Печориным,— но так или иначе достичь высот в шпионаже можно было только при наличии спасительного отчества. Зависимость эта была подробно обоснована в советологическом труде «The Importance of Being Maximych».

Максимыч, о котором пойдёт речь, был специалистом по тем частям земного шара, где политика делалась папами людоедов и бандитов. Максимычева Родина была в бандитах очень заинтересована, поскольку больше её никто не поддерживал, а создавать видимость международного красного фронта приходилось. Конечно, не сказать, чтобы бандиты и людоеды любили максимычеву Родину бескорыстно. Так любить её могли только те, которые, кроме неё, ничего сроду не видели или те, кого очень уж восхищало любое величие, будь то даже величие болота с огромной мясорубкой посередине. Поскольку человечины на Родине хватало, она не считала зазорным подкармливать диких африканских людоедов в обмен на поддержку. Людоедам же сплавлялось бракованное оружие и стеклянные бусы, а посредником в этих сделках как раз и выступал Максимы — человек исключительно солидной внешности.

Талант ладить с бандитами был у него врождённый. Бывало, какой-нибудь западный резидент, приглашённый на ужин к африканскому людоеду, слишком плоско понимал слово «ужин» и, ни о чём не подозревая, являлся перед гостями уже с пучком петрушки во рту; но Максимыч держался так солидно, что сама мысль о том, чтобы его съесть, представлялась кощунственной даже самому голодному людоеду. Иногда ему даже подносили вырезку из какого-нибудь врага трудового народа, и, поскольку идея была для Максимыча превыше всего, он немного ломался для приличия, но аппетит и любопытство скоро брали своё. Правда, отказаться от ножа, вилки и накрахмаленной салфетки он был не в силах даже за людоедским столом и посильно просвещал туземцев, так что некоторые из них даже начали мыть руки перед едой.

Сбор разведданных в тех краях был задачей несложной. Требовалось говорить то, что всем и так давно известно, но с таким видом, будто сообщается бог весть какая новость. Все знали, что Максимыч — разведчик, потому что простого журналиста идейными врагами не кормят. Периодически Родина запрашивала Максимыча, насколько надёжен в идейном смысле тот или иной людоед.

— Вождь Чернопуп Первый,— докладывал Максимыч,— является сторонником прогрессивных сил и, как истинный отец нации, желает своему народу одного только счастья.

Собственно, Максимыч при этом нимало не лукавил, поскольку отцом народа Чернопуп был в буквальном смысле, регулярно употребляя лучших женщин племени и не заботясь о контрацептивах, дабы новые граждане унаследовали его добродетели. Насчёт желания счастья всё тоже было точно, поскольку в узком сознании Чернопупа Первого непременным условием народного счастья как раз и было чернопупово вечное правление, а вечного правления он от души желал, так что Максимыч доносил правильно. Все бандиты желают своему и даже вражескому народу одного только счастья, а счастье это полагают в своём беспрепятственном людоедстве. Некоторые людоеды с помощью Максимыча выдумали целую теорию, согласно которой император, вкушая своих подданных, тем самым приобщает их к своей божественной сущности, и максимычева Родина эту теорию горячо одобрила, поскольку и сама пробавлялась понемногу людоедством и называла это зрелым социализмом. Отличительной чертой зрелого социализма являлось, как мы знаем, человеколюбие, а слово «любить», как и слово «ужин», можно трактовать широко. Правители максимычевой Родины так любили людей, в особенности свежезамороженных, отбитых или вяленых, что иной Чернопуп Первый при всей своей черноте смотрел на них с белой завистью.

Немудрено, что Максимыч быстро шёл в гору и, начав свою карьеру в роли скромного информатора при людоедских дворах, скоро возглавил Институт человеколюбия, где готовили новых Максимычей. Причудливые идеологические зигзаги максимычевой Родины нимало его карьере не препятствовали, поскольку главными промыслами её руководителей оставались бандитизм и людоедство. Только если во времена зрелого социализма жертву сжирали с костями и глазами, не особенно церемонясь, то с 1985 года впасть пользовалась ножом и вилкой. Она даже проводила какие-то реформы — что-то насчёт постепенной замены человечины на говядину,— но, поскольку говядины взять было по-прежнему негде, а Запад всё-таки не мог прокормить одну шестую суши своим мясом, пришлось в конце концов возвращаться к привычному родному сырью. Тем более что даже потенциальные жертвы отечественного человеколюбия возмущались обилием импорта. Это унижало их как национальный продукт.

Collapse )
berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Эдуардом Лимоновым

Эдуард Лимонов: Я сидел в одной камере с министром культуры

После своего освобождения Эдуард Лимонов уже предпринял одну политическую акцию — впрочем, скорее правозащитную. Он попросил о встрече Бориса Грызлова, министра внутренних дел России.

— Я сделал это потому, что очень много членов НБП находятся сейчас в заключении, либо против них возбуждены уголовные дела, либо их преследуют и мешают проводить акции, которые, как правило, вполне законны — вроде демонстраций или пикетов. Получается, что НБП — самая опасная партия, что государство видит в ней своего главного врага. Практически любой наш партиец бывал в милиции, и практически всегда эта встреча нацболов с государством сопровождалась избиениями. Мне хочется эту ситуацию сломать. Государство у нас остаётся по сути репрессивным, палаческим, его главная задача — сломать своих граждан, заставить молчать, соглашаться, забыть о своих правах. Такое государство перекрывает России воздух, не даёт ей смотреть в будущее.

— Вы допускаете, что последовал какой-то сигнал сверху насчёт вашего освобождения?

— Допускаю, потому что без этого сигнала мало что делается.

— Что вы намерены делать сейчас?

— Заниматься политикой. Писать — только если это будет нужно для денег. Для издания газеты, например.

— Вы собирались писать биографию Ленина…

— Да, и со временем, может быть, напишу. Вообще в «Священных монстрах» всё главное уже сказано. Я больше всего не люблю иронии. На одной тотальной иронии нельзя построить ничего великого, на релятивизме далеко не уедешь. В России сейчас к героическому относятся с насмешкой, потому что так проще. Так оправдывается собственное животное состояние. Я рад, что Гергиев поставил, говорят, всю тетралогию Вагнера. Я хочу это посмотреть. Вагнер — явление титаническое. И Ленин тоже. Ему почти удался великий проект…

— Выскользнувший у него из рук.

— Почему? Он сделал, что хотел. Всякая революция рано или поздно перерождается, тогда нужно снова все перетрясать… Я много читал в тюрьме ленинские письма, ведь у нас им толком не занимались. Наворочены горы вранья. Печатали их — и сами не понимали, что печатают. Например, он пишет Арманд: непременно почитайте «Аванти», очень интересная газета, в особенности до четырнадцатого года… И не помнят, что до четырнадцатого года её редактировал Муссолини, впоследствии ушедший в «Попполо д'Италиа».

— Вам очень трудно было в Лефортове настроиться на то, чтобы писать?

— Мне никогда это не было трудно. В Лефортове это была для меня форма побега. Сел к столу — и убежал. Мне выдали лампу — старую, зелёную, военную, я ещё спросил: что, Блюхер небось под такой показания подписывал? Провод весь в паутине… Выводили в одиночную камеру — обычно после обеда,— и я писал; они потом сами привыкли и спрашивали: работать сегодня пойдёте? Вообще в Лефортове отношение было уважительное: на подъёме стучали — «вставайте, пожалуйста»… В колонии я писать бы не смог — там себе не принадлежишь ни секунды. Очень строго, весь день заполнен, всё время маршировка, личного времени нет вообще.

— Вам пришлось, насколько я знаю, посидеть и с двумя крупными саратовскими чиновниками.

— Да, обоих в камере звали «дядя Юра». Оба действительно Юрии, один — министр культуры области, бывший, естественно,— типичный лабух, ресторанный музыкант, попавшийся на взятке, что-то смешное, три тысячи долларов и четырнадцать тысяч рублей. Второй — племянник губернатора Аяцкова, вице-губернатор Моисеев. Этот произвёл на меня большее и лучшее впечатление, чем министр культуры, хотя просидел только десять дней, почти сразу вышел. Он отважно посылал надзирателей, чего я не делал никогда. Попал он по смешному делу — у Аяцкова с прокурором области трения, так вот Моисеев был избран оружием возмездия. Он когда-то давно, ещё в бытность председателем колхоза, вместе с приятелем поймал на поле человека, воровавшего морковку, и сильно его побил. Кажется, голову покалечил. Тогда дело закрыли, а сейчас возбудили, и его прямо на допросе арестовали, чтобы тут же выпустить. Ему успели принести страшное. количество еды — в камере на полу буквально гнили груши, мясные копчёности, балыки… Помню, я впервые за долгое время съел осетрину. Санек, кстати, её не оценил, а мне очень понравилось. И после ухода дяди Юры эти килограммы еды долго ещё не могли доесть, а отдать их в соседнюю камеру нам не разрешали — так все и лежало, пока не начало гнить и невообразимо вонять.

— Интересно, вас можно назвать государственником?

— Нет. Любое сильное государство рано или поздно начинает террор. На свете нет ничего важнее свободы — а в сегодняшней России свободы ещё меньше, чем было в девяносто втором. Человек унижен, у него все отнято, теперь он и сказать об этом не может. Это возвращение к русской традиции, традиции адата, к архаическому государству, к постоянному насилию над людьми. Патриотизм измеряется именно мерой этого насилия. С этим надо кончать.

— О чём ваша последняя, ещё не опубликованная книга?

— Это, кажется, первая моя книга, в которой нет ничего обо мне. Она называется «Тюремные истории». Там истории людей, с которыми я встречался и говорил. Например, Цыганков, руководитель банды «Чайки». Человек ещё молодой, лет тридцати с небольшим, с высшим образованием — юрист. Он сам никого не убивал, организовывал только. Очень интересно с ним было поговорить о Боге… Я никого не оправдываю и не сужу, я просто говорю, что видел интересных и трагических людей. Таких же людей, как все, обычных. Надо помнить, что любой может попасть в тюрьму и подвергнуться пыткам, которые при дознании стали повсеместной практикой, обычным делом. «Ласточка», дыба, пропускание электрического тока через наручники… Это может случиться с любым. Помните, что выжить в тюрьме можно. Не надо только оговаривать себя — ни при каких обстоятельствах. Обещанных поблажек вам не дадут, а сломают навеки.

— Я тут перечёл «Укрощение тигра в Париже», только что изданное «Амфорой» в составе вашего нового собрания сочинений. И мне показалось, что вы очень сентиментальный писатель — для меня это самый большой комплимент, который можно сделать литератору…

— Нет, я бы себя сентиментальным не назвал. Жалость к себе мне не свойственна, мне вообще в последние три года приходилось быть гораздо жёстче, чем обычно. Я не мог расслабиться ни на минуту и сам удивлялся крепости своих нервов. Когда прокурор попросил для меня четырнадцать лет строгого режима, я спокойно это выслушал, спокойно вернулся в камеру, попил чаю, поговорил с ребятами и заснул. Многие удивлялись. Нет, я и других жалеть не очень склонен… наверное, потому, что жалость вообще разрушительна.