Top.Mail.Ru
? ?
Дмитрий Львович Быков, писатель
«Хоть он и не сам ведёт ЖЖ, но ведь кому-то поручил им заниматься?» ©
ru_bykov — еда — LiveJournal 

Дмитрий Быков




Дмитрий Быков в кафе «Sherlock»
// Одесса, ул. Бунина, д.11, 6 августа 2021 года

Кухня: европейская, украинская. Фирменное блюдо: похлебка по-английски, ребрышки барбекю, семга по рецепту Холмса, ладья викингов.




Дмитрий Быков
31st-Jul-2021 01:21 pm - про усы...
Дмитрий Быков и Шервуд


Дмитрий Быков в программе «Один» от 30-го июля 2021 года:

«Помните, когда-то Дугин распинался про брадолюбие как христианскую добродетель? Какую роль в жизни и внешности человека (например, вашей) играют усы?»

Кира, я понимаю, что этот вопрос абсолютно иронический. Но если говорить серьезно, то усы — это для меня такой компромисс между тотальной цивилизованной безликой выбритостью и интенсивной бородатой волосатостью, которая указывает на связь с корнями, на стремление к архаике и так далее.

Я очень многих бородачей любил лично. В частности, я совершенно восхищался Николаем Богомоловым или Андреем Синявским, который принципиально в лагере отказывался сбривать бороду. Наверное, еще и потому, что борода для Синявского была таким знаком нонконформизма, как оно вообще и было в 60–70-е. A в 90-е это было уже таким, если угодно, знаком ориентации на почвенничество. Но не сбривать же, в самом деле?

Усы? Почему я ношу усы, это понятно. Потому что просто и лень бриться, да и потом, вообще как-то нравится мне. Я не могу объяснить, почему. Бороду не ношу именно потому, что борода, во-первых, чешется, во-вторых, она как-то старит. Может, она и согревает в холода, но я вообще очень мало мерзну. Я холод переношу довольно легко.

У меня была такая статья «Усное народное творчество» — гениальное название, придуманное Сережей Козицким, прекрасным переводчиком и редактором. Это было в «Огоньке». Когда я был в Турции, я там зашел к местному парикмахеру побриться. Просто мне стало интересно пронаблюдать такую экзотику — никогда не брился у цирюльника. И он мне пояснил, что каждой конкретной форме усов соответствует мессидж, послание — то, с чем вы приходите в мир.

Определенной формой усов вы приглашаете девушку на свидание и говорите, что вы свободны. Определенной вы признаетесь в тиранических повадках. Определенной формой вы намекаете на любовную неопытность и так далее. Всё подробно было мне расписано. Я попросил как раз сделать мне те усы, которые бы как бы призывали — посмотреть, что будет. Никакого эффекта, но сам процесс подстрижки усов был необычайно приятен — чувствуешь себя значительным клиентом.

Усы для меня — это скорее, если брать знаменитые пушкинские стихи об усах, такая доблесть, если угодно. Не могу сказать, что это как у Сальвадора Дали, который сравнивал их с ракетами. Не могу сказать, что это знак мужской экспансии. Это скорее такое чувство долга, когда мачизм, мужественность воспринимается как набор обязанностей, а не преференций. Вот так бы я сказал. И большинство симпатичных мне усоносителей, усоносцев — такие, например, как Лермонтов — они вот из этой породы. Представить Лермонтова с бородой мне было бы ужасно. Хотя он, по-моему, ее иногда отращивал.

Дмитрий Быков
Усное народное творчество

Самые «правильные» в мире парикмахерские — в Стамбуле. Цирюльники там утверждают, что знают секретный язык усов.

Кто не брился в Стамбуле — тот не брился вообще. Разумеется, речь идёт не о европейских парикмахерских где-нибудь в гостинице или в деловом квартале. Отыщите маленькую тихую цирюльню на узких улочках старого города, по которым, бывало, с таким отвращением карабкались русские аристократы, привыкшие к геометрии Петербурга. В Стамбуле всё очень круто, каменисто и запутано. Найдите парикмахерскую. Если дело происходит в выходной день, обязательно наличествует очередь из двух-трёх посетителей. Они читают газеты и лениво обсуждают новости. В Стамбуле вообще всё делается лениво, с босфорской негой. Вам предложат кофе. Потом, когда очередь дойдёт до вас, начнётся священнодействие. В старых стамбульских парикмахерских и бреют по-старому — никакой пены для бритья в жестяных тубусах, никаких гелей. В тазике обычным помазком взбивается обычная мыльная пена, душистая, густая и обильная. Вас окутывают ею, как яичным белком. Держат за кончик носа, поворачивая лицо туда-сюда. Кончик носа — единственная ахиллесова точка на лице, всё прочее в мыле. Бреют опасной бритвой, скребут жестоко, скалят зубы — чувство такое, что вот-вот полоснут. Долгий, бешеный массаж щёк. Похлопывания, сравнимые с доброй пощёчиной. Стремительное запудривание. Опрыскивание едким одеколоном с густым пряным запахом. Если мастер немножко говорит по-английски (говорящих по-русски я не встречал), он за бесплатно пообщается с вами в процессе. Мне попался разговорчивый турок лет пятидесяти, классический, с брюхом. Феску на нём я домыслил самостоятельно. Всё, как в стихах у Андрюши Добрынина:

Мне хочется сделаться турком
С улыбкою слаще халвы.
В сиропе моих домогательств,
Как муха, ослабнете вы.

Мне хочется сделаться чёртом,
Чтоб в душу внести вам разлад,
Шепча: «Этот турок противный,
Зато он ужасно богат».


Цирюльник разговаривал о прелестях своего квартала. Если верить ему, лучшие сладости пеклись тут, лучшими кебабами меня угостят тут же, а про местных девушек нечего и говорить. Вероятно, окрестные кебабники и сластодельцы ему платили тем же, то есть рассказывали посетителям, как вас здесь побреют. Насчёт кебабов я поверил, а насчёт девушек пожаловался. Местные девушки, сказал я, отводят глаза и вообще большие скромницы.

Read more...Collapse )




Русская жалоба

Монолог диктатора. Исполняется на мотив «Летят перелетные птицы»

«Российские власти рассматривают возможность запретить ввоз пива и других товаров из Чехии после дипломатического скандала и массовой высылки своих дипломатов из Праги». («Эхо Москвы»)



Не нужно мне чешское пиво.
И кнедли. И я заодно
Готов отказаться красиво
От выездов в Прагу и Брно.
Я вспомню мой опыт советский,
Житье в герметичной стране,
Не нужен ни берег турецкий,
Ни берег египетский мне.

Не нужен мне брег Эрдогана,
Врага, не признавшего Крым,
Враждебен мне мир чистогана
С Макдональдсом жирным своим.
Вредны мне грузинские вина —
Ведь средней моей полосе
Противна держав половина,
А втайне, по-моему, все.

Мне чуждо хохлацкое сало,
Хавроньиной туши броня,—
Оно постоянно бросало,
Оно не любило меня!
Мне вреден товар белоруса,
Запасы его творога —
Диктатора, в общем, и труса,
И тайного тоже врага.

Плевал я на просьбы и нужды
Родимой бездонной дыры —
Мне польские яблоки чужды,
Швейцарские мерзки сыры…
Закрыть бы навеки границы,
Впадая в нацистский угар,
От римской сомнительной пиццы,
От брынзы коварных болгар!

Друзей у диктаторов нету.
Они ненавидят в душе
Немецкую бургер-котлету,
Французскую булку-буше,
И хумус, что любят евреи,—
В них вечно таится вражда,—
И даже ким-чха из Кореи
Душе моей втайне чужда.

Но главную тайну нарушу —
И другу, и даже врагу
Признавшись, что русскую душу
Я тоже терпеть не могу.
Противна мне русская масса,
Застолья и стены в коврах;
Российского среднего класса
Я тоже уверенный враг,—

Я сам ненавижу котлету,
И Штирлица, и Колыму…
Такого диктатора нету,
Чтоб нравились люди ему.
Друг друга мы мочим и судим,
Стреляем и в ноги, и в грудь…
Российским не нравятся людям
Российские люди ничуть.

Гордимся мы нашим пейзажем
И кротостью наших скотов,
Но к туркам не выедешь, скажем,—
И всех уничтожить готов!
Выдерживать русское диво
Способен российский Кащей
Лишь с помощью чешского пива
И прочих запретных вещей…

Сомнительных яблок и пиццы,
Котлет и французского шу…
Поэтому чуть потерпите —
Я всё это вновь разрешу,
Поскольку родные Петровы,
Бошировы наши и проч.
Соборно пока не готовы
Отправиться в вечную ночь.





Дмитрий Быков «Крымский бизнес фотографа Бурлака»
// «Огонёк», №25(4700), 18 июня 2001 года
андрюха вкусный текст (12.03.2021): ребята ради бога если у вас есть бабушки/дедушки которые живут одни поставьте им в ванную ручки чтобы держаться и нескользящую поверхность на дно

андрюха вкусный текст (12.03.2021): у меня бабуля в реанимации с ожогами потому что поскользнулась и сорвала кран и оттуда кипяток ливанул и залил квартиру я конечно в ахуе ну жива надеюсь будет все ок

андрюха вкусный текст (13.03.2021): короч все не так плохо она в сознании ест говорит просит книжек врачи говорят что ожог залечат площадь его не велика. только в жёстком шоке. короче поставьте ручки и нескользкое дно бабулям дедулям ребята мир





андрюха вкусный текст (19.03.2021): привет) не хочешь ко мне? Ну не знаю книжки почитаем

андрюха вкусный текст (19.03.2021): я разгрузил и вынес 4 шкафа ща сдохну

андрюха вкусный текст (19.03.2021): а все потому что когда бабуле залило кипятком комнату весь паркет устроил ебейший чилзон и теперь его надо менять [This Tweet is unavailable.]

андрюха вкусный текст (19.03.2021): в процессе также был найден батя краш грузин [This Tweet is unavailable.]


Дмитрий Быков




Если не Феликс, то кто? Диалог поэтов


Воздвиг

Быть памятником на фиг надо,
не это поднимает ввысь.
Позорище, а не награда,
хоть оживи и откажись!

А то сначала изваяют,
возвысят на недолгий срок,
а после, суки, изваляют
в грязюке с головы до ног

и бросят возлежать в ангаре
без уха, носа и руки!
Причем одни и те же твари,
одни и те же дураки

то поклонятся истукану,
то продадут его за грош!
Про зарубеж судить не стану,
зато у нас такое сплошь

в монументальной, блин, культуре,
в последние сто с лишним лет!
Жаль, нету памятника Дури,
российской вековечной Дури!

Зато ему и сносу нет.

Дмитрий Филатов


Блин!

Юноше, обдумыващему житьё,
Решающему — делать жизнь с кого,
Скажу не задумываясь — делай его
С товарища Дзержинского.

Но Феликс был снесён, наконец,
И жизнь уже делать не с кого.
Пожалуй, делай её, юнец,
С древнейшего князя Невского.

Но спорной личностью был и князь,
К тому ж давно похороненный,
И Русь при нём не столь поднялась,
Сколь стала Орды колонией.

С кого бы делать сегодня жизнь,
Что стала такой собачьей,
Представ ареною вечных грызнь,
Раздоров и мегасрачей?

С Немцова делай!— Но власть-сексот —
Натура её проста ведь,—
Его монумент не только снесет,
Но даже не даст поставить.

А вот Навальный — борец-касатик,
Речей изрекатель пламенных,
Но чуть поставят — его посадят,
Хотя он по ходу памятник.

История русская — страшный суд,
Который всегда на марше:
Сперва поставят, потом снесут,
И правда, что ещё делать тут,
Юнец? Не летать на Марс же?

Фонтан устроить — провальный план:
В эпоху путинократии
Россия настолько уж не фонтан,
Что лучше б воду не тратили.

Какой бы выразил исполин
Её, и чтоб не сносим был?
Пустое место, как плоский блин,
Ее сегодняшний символ.

И дырка в центре того блина —
Ведь есть и на солнце пятна:
Тогда получится образ дна,
Пробитого многократно.

А если спросит моё дитя —
Папаша, сделали, блин, с кого?—
То я отвечу ему шутя:
Наверное, с Явлинского*.

Дмитрий Быков


* Вообще-то Явлинского автор любит. Он куда охотнее упомянул бы кого-нибудь из инициаторов этого восстановления. Но они-то уж вовсе не стоят его пера.

Dmitry Filatov («Facebook», 20.02.2021):

СВЕЖЕОПУБЛИКОВАННОЕ

У него есть предыстория о преодолении неких преград. Суть её проста:

• Быкова хлебом не корми, а дай быть хорошим человеком;
• глядя на это, стараюсь ему соответствовать;
• получился еще один повод махнуть друг за друга по слегка.

Кому-то пустяк, а нам нет. Вот придумаю, как об этом рассказать -- и расскажу, если Димка будет не против.
А пока -- свежеопубликованное.

https://novayagazeta.ru/articles/2021/02/20/89320-s-kogo-by-delat-segodnya-zhizn






из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: А повод тот, что открылась после двух лет несуществования наша рюмочная на Никитской!!! Ура!!!

Dmitry Filatov: Если бы я владел кистью! отобразил бы тебя (а лучше -- нас обоих) в ней! под названием «Нечаянная Радость!»

August Richter: Дмитрий Львович Быков ой, правда??? зовите в рюмку

Dmitry Shishkanov: А какие там были гнусные пирожки! Я всегда брал два.

Дмитрий Львович Быков: Дмитрий Шишканов сейчас тоже вкусно!




Джулия Дональдсон «Король и повар»
/ художник: Дэвид Робертс
/ перевод с английского: Дмитрий Быков
// Москва: «Машины творения», 2020, твёрдый переплёт, 32 стр., ISBN: 978-5-907022-50-8
Дмитрий Быков




«Евгения Кузнецова пугает своего папу» размерами торта...

-------------

Дмитрий Быков:

А если я не прав — то и слава Богу.
Значит, я опять проиграл пари своей старшей дочери, которая вообще не ошибается.
Но торт, по крайней мере, останется в семье.

(«Собеседник», №42, 4–10 ноября 2020 года)

-------------

Дмитрий Быков:

Вот и дочери торт… Пока не отдал, подождите. Будет официально объявление, тогда и отдам. Женя у меня без торта не останется. Я много раз очень серьезно поражался способностям этого ребенка, давно уже не ребенка. Я думаю, если бы она поставила их на материальное обогащение (например, стала бы играть на бирже), мы все бы за ней не угнались. Но она, к счастью, понимает, что такие способности можно использовать только бескорыстно. Иногда поспорить там на что-то с отцом, но я никогда не забуду, как Женю, тогда шестилетнюю, таскали в «Собеседник», на работу. Мы же не имели возможности нанять няню. И ей говорили: «Женя, пойдешь в сберкассу, купишь лотерейный билет, выиграешь столько-то, не более. Купишь себе чупа-чупс и газировки». И не было случая, чтобы она приходила с пустыми руками. Иногда и мне перепадали какие-то милые вещи. То есть я к способностям Жени отношусь серьезно, и без торта она не останется.

(«Один», 6 ноября 2020 года)



Петербургские депутаты запретили продавать алкоголь в заведениях, которые находятся в жилых домах, если размер этого заведения не превышает 50 квадратных метров.

В результате в городе закроются сотни небольших ресторанов, кафе и баров.

Писатель Дмитрий Быков, историк Лев Лурье и совладелица баров «Продукты» и «Бейрут» Лиза Извозчикова — об уничтожении барной культуры Петербурга.







[Арсений Веснин:]
— Свою реплику нам тоже выдал поэт, писатель и литературовед Дмитрий Быков. Давайте, мы его тоже послушаем.

[Дмитрий Быков:]
— Если запретить всю продажу алкоголя — просто упразднить, пьяных будет меньше. И упразднить все заведения. А если закрыть все петербургские рестораны, то и вообще люди будут жрать меньше. Надо больше работать, мне кажется, размышлять, гулять по городу, изучать его историю. А пить и жрать не нужно. Я кроме того считаю нужным закрыть большинство библиотек, потому что вместо того, чтобы работать, люди читают, а из чтения получают разные вредные мысли. Ну и детские сады закрыл бы, потому что из детей вырастают люди, которые потом могут подумать что-нибудь не то. Начать надо с рюмочных, а там постепенно и всё остальное.

[Ирина Ананина:]
— Прекрасный комментарий, я считаю.

[Арсений Веснин:]
— Да, это был Дмитрий Быков по поводу петербургских рюмочных. Хотя Дмитрий Львович уточнил, что он не так часто заходит в петербургские рюмочные, кафе или рестораны. Но сам он в общем-то, конечно, их поддерживает.




Светлана Большакова («Facebook», 08.06.2020):

Скорее бы стало актуально снова, хоть той рюмочной больше нет...
и написано уже давно


Рюмочная

У нас, людей московского гламура, есть место близ кремлёвского двора, где наша креативная натура себя реализует на ура. Я не любитель культовых и стильных, безумно дорогих и скучных мест, где не бывает ужинов обильных, поскольку высший свет у нас не ест; я не любитель душных, кокаинных, порочных мест, где всё разрешено; я не ездок на дорогих машинах. Я также не любитель казино. Мне только то и кажется гламуром, что жителей Рублёвки бьёт под дых, не позволяя дуракам и дурам себя пиарить в качестве крутых, продвинутых, когда их место — урна. Их пошлая эпоха утекла. Вот в рюмочной действительно гламурно — поскольку много блеска и тепла.

Здесь, в рюмочных, где горькая сивуха средь кабачковой плещется икры, московского негаснущего духа закатывались скудные пиры. Артист, поэт, скрипач консерваторский, богемные безумцы и врали, бульвар Никитский, Малый Гнездниковский тут споры полуночные вели. Тут уцелели с брежневской эпохи, когда талант ещё бывал в цене, салат из лука, сельди и картохи и ДСП-панели на стене. Я с детства бегал в эти заведенья и до упора им не изменю; я до сих пор дрожу от наслажденья, припоминая местное меню. Хлеб бородинский, с чесноком и шпротой; грибки (мы оба любим их с женой); графинчик длинногорлый, узкоротый, наполненный, естественно, «Ржаной» (иные, старину припоминая, стояли за «Пшеничную» горой, но мне милей суровая «Ржаная» да, может быть, «Кедровая» порой). Курятина, как водится, под сыром, под сыром же — зардевшийся лосось… как это сразу примиряло с миром, как вкусно это елось и пилось! Столы в порезах, стулья вечно шатки, за стойкою стоит уютный гном, и неизменный фикус в круглой кадке томится перед сумрачным окном. А по стеклу — привычные потеки негромкого московского дождя, и сумерки, и тёмные намёки, и шутки про текущего вождя, и споры, протекающие бурно, как в сонные застойные года, и драки — да! Ведь это так гламурно — подраться за идею иногда!

Вот этот мир. Он кажется облезлым, но еле умещается в стишке: ведь я забыл яйцо под майонезом и лобио в дымящемся горшке, компот из сухофруктов и «Саяны», и чай индийский в чашке голубой, но главное — клиенты постоянны, и все имеют право быть собой. Да-с, господа! И сравнивать неловко ваш модный клуб — и клуб, что здесь воспет. Здесь истинно гламурная тусовка, поскольку от неё исходит свет. Омаров нет, и устрицы на блюде пред нами не навалены горой, но все мы состоявшиеся люди, особо если примем по второй. Здесь не дадут угря или дорады, здесь воблу распатронят под пивко, но всё-таки мы все друг другу рады. До этого вам очень далеко. Надменные кривя усмешкой губы и золотую карту теребя, вы ходите в крутые ваши клубы, чтоб там продемонстрировать себя, чтоб бабу поразить, ущучить братца, соперника смутить размахом трат… А в рюмочную ходят, чтоб надраться, да иногда кого-нибудь кадрят.

У нас в стране, где многое нечестно, где гнёмся мы и где имеют нас, тут, в рюмочной, единственное место, где за тобой не смотрит злобный глаз. Как в детстве, здесь уютно и свободно, кичливость тут не принята и лесть — короче, можно быть каким угодно, и это, блин, гламур, каков он есть. Не злобен, не хвастлив и не угрюм он, ему чужды кислотные цвета, он в рюмочной таков, каким задуман: свобода, ум, бухло и чистота. И если даже мы вослед Европам, где нынче воздух распрей накалён, в такие клубы ломанёмся скопом, где рюмка водки стоит, как галлон, я здесь останусь, на родной Никитской, на Павелецкой, Рижской и Тверской, в той рюмочной московской общепитской, где мне нальют за то, что я такой.

«Саквояж СВ», №2, февраль 2008 года




из комментариев:

Валѣрій Васильѣвъ: Дмитрий Львович Быков, говорят, на Большой Никитской рюмочной больше нет 😔

Светлана Большакова: Валѣрій Васильѣвъ это всем давно известно, но стихи есть

Дмитрий Львович Быков: Светлана Большакова а я вот кое-что знаю, но пообещал пока держать в тайне

Светлана Большакова: Дмитрий Львович Быков я тоже в курсе;)))
«Какое произведение лучше всего передаёт состояние сегодняшнего карантина?»

Однозначно и безусловно рассказ Людмилы Петрушевской «Гигиена». Прочтите его сейчас же, и он вам многое скажет. Конечно, может быть, он подучит вас немножко выходить из карантина, но он не об этом. Он о том, что от гигиены легче умереть, чем от болезни.

Гигиена

Однажды в квартире семейства Р. раздался звонок, и маленькая девочка побежала открывать. За дверью стоял молодой человек, который на свету оказался каким-то больным, с тонкой, блестящей розовой кожицей на лице. Он сказал, что пришёл предупредить о грозящей опасности. Что вроде бы в городе началась эпидемия вирусного заболевания, от которого смерть наступает за три дня, причём человека вздувает и так далее. Симптомом является появление отдельных волдырей или просто бугров. Есть надежда остаться в живых, если строго соблюдать правила личной гигиены, не выходить из квартиры и если нет мышей, поскольку мыши — главный источник заражения, как всегда.

Молодого человека слушали бабушка с дедушкой, маленькая девочка и её отец. Мать была в ванной.

— Я переболел этой болезнью,— сказал молодой человек и снял шляпу, под которой был совершенно голый розовый череп, покрытый тончайшей, как плёнка на закипающем молоке, кожицей.— Мне удалось спастись, я не боюсь повторного заболевания и хожу по домам, ношу хлеб и запасы, если у кого нет. У вас есть запасы? Давайте деньги, я схожу, и сумку побольше, если есть — на колёсиках. В магазинах уже большие очереди, но я не боюсь заразы.

— Спасибо,— сказал дедушка,— нам не надо.

— В случае заболевания всех членов семьи оставьте двери открытыми. Я выбрал себе то, что по силам, четыре шестнадцатиэтажных дома. Тот из вас, кто спасётся, может так же, как я, помогать людям, спускать трупы и так далее.

— Что значит спускать трупы?— спросил дедушка.

— Я разработал систему эвакуации трупов путём сбрасывания их в мусоропровод. Понадобятся полиэтиленовые мешки больших размеров, вот не знаю, где их взять. Промышленность выпускает двойную плёнку, её можно приспособить, но где взять деньги, всё упирается в деньги. Эту плёнку можно резать горячим ножом, автоматически сваривается мешок любой длины. Горячий нож и двойная плёнка.

— Нет, спасибо, нам не надо,— сказал дедушка. Молодой человек пошёл дальше по квартирам, как попрошайка, просить денег; как только захлопнули за ним дверь, он звонил уже у соседних дверей, и там ему открыли на цепочку, так, что он вынужден был рассказывать свою версию и снимать шляпу на лестнице, в то время как его наблюдали в щель. Слышно было, что ему кратко ответили что-то и захлопнули дверь, но он всё не уходил, не слышно было шагов. Потом дверь опять открылась на цепочку, кто-то ещё желал послушать рассказ. Рассказ повторился. В ответ раздался голос соседа:

— Если есть деньги, сбегай, принеси десять поллитровок, деньги отдам.

Послышались шаги, и все утихло.

— Когда он придёт,— сказала бабушка,— пусть уж нам принесёт хлеба и сгущёнки… и яиц. Потом надо капусты и картошки.

— Шарлатан,— сказал дедушка,— хотя не похож на обожжённого, это что-то другое.

Наконец встрепенулся отец, взял маленькую девочку за руку и повёл её вон из прихожей — это были не его родители, а жены, и он не особенно поддерживал их во всём, что бы они ни говорили. Они тоже его не спрашивали. По его мнению, что-то действительно начиналось, не могло не начаться, он чувствовал это уже давно и ждал. Его охватила какая-то оторопь. Он взял девочку за руку и повёл её вон из прихожей, чтобы она не торчала там, когда таинственный гость постучит в следующую квартиру: надо было с ним как следует потолковать, как мужик с мужиком,— чем он лечился, какие были обстоятельства.

Бабушка с дедушкой, однако, остались в прихожей, потому что они слышали, что лифта никто не вызвал и, стало быть, тот человек пошёл дальше по этажу; видимо, он собирал деньги и сумки сразу, чтобы не бесконечно бегать в магазин. Или ему ещё никто не дал ни денег, ни сумок, иначе он уже бы давно уехал вниз на лифте, ибо к шестому этажу должно было набраться поручений. Или же он действительно был шарлатан и собирал деньги просто так, для себя, как уже однажды в своей жизни бабушка напоролась на женщину, которая вот так, сквозь щёлочку, сказала ей, что она из второго подъезда, а там умерла женщина шестидесяти девяти лет, баба Нюра, и она по списку собирает ей на похороны, кто сколько даст, и предъявила бабушке список, где стояли росписи и суммы — тридцать копеек, рубль, два рубля. Бабушка вынесла рубль, хотя тёти Нюры так и не вспомнила, и немудрено, потому что пять минут спустя позвонила в дверь хорошая соседка и сказала, что это ходит неизвестная никому аферистка, а с ней двое мужиков, они ждали её на втором этаже, и они только что с деньгами скрылись из подъезда, список бросили.

Бабушка с дедушкой стояли в прихожей и ждали, потом пришёл отец девочки Николай и тоже стал прислушиваться, наконец вышла из ванной Елена, его жена, и громко стала спрашивать, что такое, но её остановили.

Но звонков больше не раздавалось на лестнице. То есть ездил лифт туда-сюда, даже выходили из него на их этаже, но потом гремели ключами и хлопали дверьми. Но всё это был не тот человек в шляпе. Он бы позвонил, а не открывал бы дверь своим ключом.

Николай включил телевизор, поужинали, причём Николай очень много ел, в том числе и хлеб, и дедушка не удержался и сделал ему замечание, что ужин отдай врагу, а Елена заступилась за мужа, а девочка сказала: «Что вы орёте», и жизнь потекла своим чередом.

Ночью внизу, судя по звуку, разбили очень большое стекло.

— Витрина булочной,— сказал дедушка, выйдя на балкон.— Бегите, Коля, запасайтесь.

Read more...Collapse )



Дмитрий Львович Быков («Facebook», 20.03.2020) answered a question.

🍲
In my fridge, there's always...

Колбаса




из комментариев:

Elena Stishova: Кто бы сомневался!

Дмитрий Львович Быков: Елена Стишова но ведь дорог я вам не этим?

<...>

Vladimir Zarkhin: Дмитрий Львович Быков Это вопрос с подтекстом: если в холодильнике, значит не съел ещё. У меня, к примеру, всегда там есть очень острые соусы — не успеваю поглощать. 😊

Дмитрий Львович Быков: Vladimir Zarkhin ровно те же пристрастия



Наталья Бученкова: Лучше спросить чего в вашем холодильнике никогда не бывает)

Дмитрий Львович Быков: Наталья Бученкова водки. Увы

Наталья Бученкова: Не печальтесь Дмитрий Львович, это чувство пройдет, лет через 7)) Будет онлайн вещание, если нас закроют?

Дмитрий Львович Быков: Наталья Бученкова конечно

Дмитрий Львович Быков: Но нас не закроют, как пела группа Тату.



Дмитрий Львович Быков: Я завязал абсолютно

Elena Efimova: А руки помыть? И все гаджеты? )))))

Дмитрий Львович Быков: Елена Ефимова на это есть спецжидкости
рубрика «Иностранная литература»

Две швейцарские истории


— Хорошо бы демократизировать образ Швейцарии,— посоветовал мне коллега, ныне работающий на Switzerland Tourism и возивший нас в Швейцарию специально для этой цели.

Если демократизировать, я всегда пожалуйста. Большинству населения, в которое до недавнего времени входил и я, Швейцария представляется как огромный, идеально неприступный банк, полный сыра. Но неделя в Альпах, среди романтических вершин, крошечных черепичных гостиниц и чрезвычайно обильной пищи, сегодня стоит почти столько же, сколько неделя в Анталии или Тунисе. Пытаясь максимально приблизить к читателю недавно ещё элитарную страну, куда и новых русских-то пускали через одного, я расскажу пару историй из собственного опыта: всё это могло иметь место только в Швейцарии и нигде более.


1. Велосипед

Вид швейцарок будил мою прихотливую похоть. Вот уже три дня, как я не знал женщины. Я не изменяю жене, но сам процесс кадрёжки для меня не менее ценен, чем её результат. К тому же я никогда не кадрил швейцарку. Чтобы ликвидировать этот пробел в своём образовании, я склонил музыкального критика Ухова прошвырнуться по берегу Люцернского озера и склеить симпатичную люцерночку хотя бы на предмет поболтать о джазе.

Мы шли по набережной, распаляя друг друга подробностями предстоящего знакомства. Ухов, пять лет назад читавший тут лекции о советском андеграунде, поведал, что если швейцарка позволила пощекотать пальцем свою ладонь во время рукопожатия, она позволит пощекотать что угодно и чем придётся. Ухов продемонстрировал этот жест, пожимая мне руку, и этим возбудил окончательно.

Внезапно метрах в пяти от набережной, в исключительно прозрачной воде, я увидел вполне целый на вид дамский велосипед — не водный, обычный, красный, с пятью скоростями. В Москве-реке, скорее всего, я не увидел бы его и в трёх метрах от берега. Здесь же он просвечивал со всеми своими бликами.

— Как ты полагаешь,— спросил я Ухова,— откуда здесь мог взяться велосипед?

— Кому-то не достался водный, и он поехал на обычном,— предположил Ухов.— Но велосипед дал течь и утонул.

— Нет, это вряд ли. Скорее всего, этот велосипед послужил орудием убийства.

Некоторое время мы прикидывали, кого и как можно убить дамским велосипедом, но рассудили, что бить им по голове неудобно, а сбить насмерть можно разве что насекомое.

— Скорее всего, его спёрли, но обнаружили неисправность и выкинули,— решил Ухов.

— Спорим, он исправен?

— Спорим. А как ты проверишь?

— А я его сейчас выну.

— Ты что!— принялся урезонивать меня Ухов, человек в высшей степени европейский и законопослушный.— Ты при всех в центре Европы полезешь в воду за велосипедом?

— А что?

— Но, может быть, это наркоман какой-нибудь врезался в воду с передозы!— искал аргументы Ухов.— Может, он весь в СПИДу, этот велосипед.

— СПИД давно смылся, в воде-то.

Read more...Collapse )



ДАЛЕЕ

Дмитрий Быков на презентации романа «Потерянный дом» в авторской редакции Александра Житинского
// Санкт-Петербург, Арт-клуб «Книги и Кофе» — ул. Гагаринская, д.20, 25 января 2020 года



Дмитрий Быков на презентации романа «Потерянный дом» в авторской редакции Александра Житинского
// Санкт-Петербург, Арт-клуб «Книги и Кофе» — ул. Гагаринская, д.20, 25 января 2020 года



ДАЛЕЕ

Дмитрий Быков на лекции «Еда в мировой литературе»
// Bruxelles, Centre Pôle Nord, Chaussée d'Anvers, 208, 10 mars 2018
25 января 2020 года — суббота — 15:30

Арт-клуб «Книги и Кофе» — Санкт-Петербург, ул. Гагаринская, д.20

Презентация романа «Потерянный дом» в авторской редакции Александра Житинского. Ведущий Дмитрий Быков


25 января в "Книги и кофе" — Дмитрий Быков, который не смог пропустить эту важную дату и не быть с нами.

В этот день мы вспоминаем Александра Николаевича Житинского — известного петербургского писателя, драматурга, сценариста, журналиста и основателя арт-клуба "Книги и кофе".

В день памяти Александра Николаевича, Дмитрий Быков проведет презентацию романа Житинского "Потерянный дом, или разговоры с Милордом". Роман впервые издан в авторской, несокращенной редакции.

"Александр Житинский был — и останется — моим любимым писателем, лучшим человеком, которого я знал, и огромной частью моей собственной жизни…" Это слова большого друга Александра Николаевича — Дмитрия Быкова. Без Александра Николаевича Житинского не было бы нас — "Книг и кофе". Без Житинского и Петербург, поверьте, был бы другой. Проза Житинского пронзительна и нежна, ему удавалось всегда оставаться искренним и чувствовать время, он обладал способностью услышать другого и постараться понять его точку зрения, такой редкой в сегодняшние дни и такой нужной сегодняшнему дню.


зарегистрироваться


Alexandra Zhitinskaya («Facebook», 15.01.2020):

Очень радостно, что в день памяти папати, в клубе «Книги и кофе», придуманном им в 2008 году, состоится такое событие! Дмитрий Львович Быков специально приедет в Петербург на презентацию папиного романа, спешите зарегистрироваться, кто хочет прийти и попасть. А мне не терпится увидеть и прочитать «Потерянный дом» в том виде, в котором его изначально увидел и услышал сам автор.
Ольга Аничкова «#Малоизвестная актриса и #Простостихи» // Москва: «Эксмо», 2019, твёрдый переплёт, 384 стр., ISBN 978-5-04-104692-7

* * *

Ольга Аничкова стала известным поэтом благодаря своему циклу «пирожков» про малоизвестную актрису, который изначально публиковался в журнале «Русский пионер». Малоизвестная актриса, лирическая героиня Аничковой, страдала от профессиональной и женской невостребованности. Приучив читателя к этому несколько сентиментальному авторскому образу, заставив его таким образом расслабиться и подставить брюшко, Аничкова начала публиковать свои безжалостные, точные, бьющие под дых эссе и рассказы. Вообще опасно верить в женскую беспомощность, она чаше всего не более чем миф.

Аничкова училась на журфаке и прекрасно умеет всё, чему там учат: выбирать больную тему и раскрывать её с профессиональной дотошностью. Но прежде всего она актриса, и здесь у неё совсем другие умения: например, влезать в чужую шкуру или превращать свои уязвимые места в главные достоинства. Её тексты рассчитаны на устное произнесение в сильной, атакующей манере. Она замечает за собой и другими всё, о чём предпочитают молчать. Её поэзия и проза — театр одной актрисы, насмешливой, умной, наблюдательной и красивой. У нас человека вечно стыдят его избытками: избытком таланта, ума, совести. Аничкова — воплощённый избыток: больше, чем актриса, больше, чем журналист, больше, чем красивая женщина. И я не могу не испытывать с ней горячей профессиональной солидарности — как поэт, как журналист и как человек.

Дмитрий Быков


Дмитрий Львович Быков («Facebook», 3 июня 2018 года) > Ольга Аничкова:

Оля, я вас люблю! С днём варенья.

из комментариев:

Ольга Аничкова: Дмитрий Львович Быков, спасибо! Я вас тоже! Давайте кофе пить и разговоры разговаривать.



Дмитрий Львович Быков‎ («Facebook», 3 июня 2019 года) > Ольга Аничкова:

Оля, с днюхой! Увидимся завтра на пионерских!

из комментариев:

Ольга Аничкова: Дима, спасибо! 🤗 К сожалению, меня не взяли читать, малоизвестная я очень))). Лечу завтра в Питер клоуном работать. Увижусь с удовольствием с тобой и Катькой в любой летний день за кофе или чем покрепче. Обнимаю обоих.

Дмитрий Львович Быков: Ольга Аничкова ты знаешь, мать, предпочёл бы в Питер клоуном

Ольга Аничкова: Дмитрий Львович Быков, ну так погнали!)))
новые русские сказки

Дремучий Василий

В некотором царстве, некотором государстве, на берегах мелководной красавицы Десны, в дремучих брянских лесах, известных своими лосями, грибами и партизанами, проживал дремучий дядька Василий. Был он напорист, как лось, крепок, как гриб, и суров, как партизан. Дядька Василий любил труд. Он гордился своей трудовой закалкой, трудовой биографией и трудовыми мозолями, и не было в нём ничего нетрудового, включая доходы. День-деньской он вертелся как белка в колесе, бился как рыба об лёд, жужжал, как пчела, вкалывал как Карло, и шуршал что немой. За это восхищённые сограждане поставили его наставником над своими детьми, которые к этому времени чрезвычайно обленились. Дело в том, что в воздухе как раз тогда стал носиться сладкий аромат лёгких денег, как будто мимо пролетела Фея Быстрой Наживы, и запах этот вскоре стал забивать даже могучий дух брянского леса с его лосями, грибами и особенно партизанами. Молодое поколение знай себе зачарованно водило носами по ветру и грызло семечки, потому что ещё не успело узнать, что выбирает пепси.

— Вы все заразу эту нюхаете,— назидательно выговаривал им дядька Василий,— а пороху не нюхали. А кто пороху не нюхал, землю потом не поливал, за сохой не ходил, кровавой юшки не утирал, на дядю не горбатился, вшей не кормил, кого жареный петух в зад не клюнул, тот, скажу я вам, не стоит ломаного гроша. Выеденного яйца. Билета МММ не стоит. Козячего дерьма, короче, я так вам скажу.

— Нештяк мужик,— лениво посмеивались брянские хлопцы.

— Да ну яво к свиням собачим,— певуче возражали румяные девки, поглядывая на хлопцев не без умысла.

Дядька Василий сердито хмурил затылок, сдвигал густые брови на кончик носа и продолжал рассказывать о пользе ручного неквалифицированного труда, поскольку только такой род занятий он считал достойным настоящего человека — за полной своей неспособностью к любым другим.

Слава о дремучем Василии скакала впереди него, как очумелая мышь впереди лесного пожара. Во всем Брянске и окрестных лесах знали этого проповедника немудрящей трудовой жизни. Люди стекались к нему отовсюду, чтобы послушать о пользе труда. Погутарив с народом, дядька Василий обычно требовал от собравшихся показать руки на предмет мозолей, с позором прогоняя от себя тех, кто не пахнул ядрёным рабочим потом и не имел натруженных рук. Напрасно иные хитрецы показывали ему писчую мозоль от шариковой ручки на среднем пальце правой руки. «Почем я знаю,— громыхал Василий, грозно размахивая бровями,— может, ты ложкой натёр или ещё чем. Ты мне, знаешь, ещё на большом и указательном мозоль покажи! Нет уж, поди поработай! Ты дерьма похлебай! Лопатой помахай, граблями пограбь! Ты у станка не стоял, автотранспорта не чинил, вагона не грузил, лыка не вязал, дров не колол, каши не варил, за водой не ходил, не дадим тебе каши!»

О той поре в государстве появилось новое поветрие: глядеть в золотое яблочко — серебряное блюдечко на свои власти. Раньше серебряное блюдечко показывало власти крайне неохотно, и то в ракурсе снизу-вверх. Теперь же оно вообще ничего, кроме властей в разных ракурсах, не показывало. Граждане с удовольствием разглядывали свои власти и убеждались, что у них тоже по две ноги, по две руки и по голове на брата, причём и головы были какие-то подозрительно пустые на вид.

— Это разве рабочие люди?— восклицал непреклонный дядька Василий.— Сидят там, бамбук курят, груши чем ни попадя околачивают! Штаны протирают, бока пролёживают, задницу отсиживают! Моё мнение такое, что ты пойди сперва снег покидай да портянок понюхай, а потом уже народом командуй.

Read more...Collapse )


текст взят из сборника «Как Путин стал президентом США: новые русские сказки» // Санкт-Петербург: «RedFish», 2005, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 7.000 экз., ISBN 5-483-00085-4

Поскольку большинство реалий, упомянутых в сказках, отлично помнятся почти всем очевидцам российской истории, автор решил отказаться от подробного комментария. Ниже упоминаются только факты, без которых понимание сказок будет затруднено. И потом — дети. Дети ведь любят сказки, а поводы для них знают вряд ли. Так что всё это ради них.

20. ДРЕМУЧИЙ ВАСИЛИЙ

Василий Шандыбин (1941 г.р.) — депутат двух Дум от Брянска, коммунист, «профессор рабочих наук», настоящий пролетарий, знаменитый лысиной, бровями и громкими эскападами. Между прочим, в Брянске его обожали. Он сделал для региона много добра. Вообще Шандыбин — человек простой, добрый и неглупый. Автор к нему хорошо относился. В нынешней Госдуме без него скучно.



беседа Дмитрия Быкова с Василием Шандыбиным
Другой Шандыбин
// «Вечерний клуб», 14 февраля 2002 года
Андрей Сахароврубрика «Человек-легенда»

Андрей Сахаров

Андрей Сахаров — один из крупнейших физиков второй половины ХХ века, самый известный русский диссидент и самый влиятельный правозащитник. Путь, проделанный им за 68 лет жизни, — из советской элиты в ссыльные изгои и назад во власть, — колоссален. Проблема в том, что оценить его со стороны крайне сложно. Но публицисту Дмитрию Быкову это по силам.

Сегодня ему пришили бы разглашение гостайны

Современная физика — вещь почти эзотерическая: кроме специалистов, разобраться в ней никто не в состоянии. Инакомыслие и правозащита тоже не имеют для нормального человека никакого значения, пока не коснутся лично его — то есть пока он, грубо говоря, не сидит или не защищает сидящих.

Физиков и политзаключенных по определению немного, то и другое — высококвалифицированный труд, именно поэтому большинство современников Сахарова могли оценить масштаб его личности именно по размаху крайностей: сначала — академик (минуя стадию членкорства) в 32 года, лауреат Ленинской и Сталинской премий, трижды Герой Социалистического Труда, потом — фактический враг народа, лишенный всех этих званий и сосланный в Горький (Андропов настоял на ссылке, многие в ЦК требовали ареста или лишения гражданства, но выслать отца водородной бомбы за границу никто бы не решился, да и посадить — рискованно, поздний СССР боялся общественного мнения). А потом — личный звонок Горбачева по специально проведенному телефону, возвращение в Москву, избрание народным депутатом. А посмертно — 60 городов России и мира, в большинстве которых он сроду не бывал, где есть улица Сахарова или памятник ему: от Нью-Йорка до Еревана, от Москвы до Барнаула.

Сегодняшняя Россия близка к тому, чтобы многие из этих улиц переименовать — как еще ей достать Сахарова? Его освистывали и в Совете народных депутатов, а посмертно вообще объявили пособником США в развале СССР. Сегодня он, конечно, ссылкой бы не отделался — на приличия давно махнули рукой: мгновенно пришили бы разглашение гостайны, как Сутягину, или экстремизм, или оскорбление чувств… И участие в создании оружия массового поражения было бы скорей отягчающим обстоятельством: тоже, гуманист — сделал «царь-бомбу», взрыв которой 31 октября 1961 года был самым мощным в истории человечества, ударная волна три раза обошла земной шар! Сидел бы в оборонке глубоко засекреченным, пользовался всеми благами, а в свободное время сколько угодно молился и каялся, — нет, он занимался политической деятельностью, которая по своим разрушительным масштабам превзошла «царь-бомбу», весь СССР разнесла… Представление о Сахарове-разрушителе (а не о мыслителе и тем более не о гуманисте) сегодня усиленно навязывается и почти не встречает сопротивления. Потому что понимать его деятельность — прерогатива немногих.

Предчувствовал войну с фашизмом

Сахаров родился 21 мая 1921 года в русской интеллигентной семье: дед — артиллерист, общественный деятель, борец против смертной казни; отец — преподаватель физики, самодеятельный музыкант, автор знаменитого задачника.

Сахаровские убеждения, сформировавшиеся в юности и, как ни странно, не особенно сильно менявшиеся, не так просты, чтобы охарактеризовать их одним словом. Он понимал, что социализм плох для производства и хорош для укрепления власти. Видел, что главной опасностью является национализм — любой, независимо от нации: «Сейчас уже не кажется невозможным, что русский национализм станет опять государственным. Одновременно — в том числе и в «диссидентской» форме — он изменяется в сторону нетерпимости. Все это только утверждает мою позицию, развивающуюся с юности».

Кстати, националистов среди диссидентов хватало, число их росло, и он, защищавший всех, был в курсе этой динамики. Отношение его к Ленину тоже было сложней нынешних черно-белых оценок (да и вообще постсоветский мир сильно упростился): «Я не могу не ощущать значительность и трагизм личности Ленина и его судьбы, в которой отразилась судьба страны, понимаю его огромное влияние на ход событий в мире. Я согласен с высказыванием Бердяева, что исходный импульс Ульянова — и большинства других деятелей революции — был человеческий, нравственный».

Read more...Collapse )
новые русские сказки

Разведчик Максимыч

Сейчас уже невозможно установить, почему в тех краях все разведчики были Максимычи. То ли от того, что происходили они все от образцового разведчика, которого звали Максимом Максимовичем фон Штирлицем, то ли род их восходил ещё к тому Максим Максимычу, которого приставили следить за Печориным,— но так или иначе достичь высот в шпионаже можно было только при наличии спасительного отчества. Зависимость эта была подробно обоснована в советологическом труде «The Importance of Being Maximych».

Максимыч, о котором пойдёт речь, был специалистом по тем частям земного шара, где политика делалась папами людоедов и бандитов. Максимычева Родина была в бандитах очень заинтересована, поскольку больше её никто не поддерживал, а создавать видимость международного красного фронта приходилось. Конечно, не сказать, чтобы бандиты и людоеды любили максимычеву Родину бескорыстно. Так любить её могли только те, которые, кроме неё, ничего сроду не видели или те, кого очень уж восхищало любое величие, будь то даже величие болота с огромной мясорубкой посередине. Поскольку человечины на Родине хватало, она не считала зазорным подкармливать диких африканских людоедов в обмен на поддержку. Людоедам же сплавлялось бракованное оружие и стеклянные бусы, а посредником в этих сделках как раз и выступал Максимы — человек исключительно солидной внешности.

Талант ладить с бандитами был у него врождённый. Бывало, какой-нибудь западный резидент, приглашённый на ужин к африканскому людоеду, слишком плоско понимал слово «ужин» и, ни о чём не подозревая, являлся перед гостями уже с пучком петрушки во рту; но Максимыч держался так солидно, что сама мысль о том, чтобы его съесть, представлялась кощунственной даже самому голодному людоеду. Иногда ему даже подносили вырезку из какого-нибудь врага трудового народа, и, поскольку идея была для Максимыча превыше всего, он немного ломался для приличия, но аппетит и любопытство скоро брали своё. Правда, отказаться от ножа, вилки и накрахмаленной салфетки он был не в силах даже за людоедским столом и посильно просвещал туземцев, так что некоторые из них даже начали мыть руки перед едой.

Сбор разведданных в тех краях был задачей несложной. Требовалось говорить то, что всем и так давно известно, но с таким видом, будто сообщается бог весть какая новость. Все знали, что Максимыч — разведчик, потому что простого журналиста идейными врагами не кормят. Периодически Родина запрашивала Максимыча, насколько надёжен в идейном смысле тот или иной людоед.

— Вождь Чернопуп Первый,— докладывал Максимыч,— является сторонником прогрессивных сил и, как истинный отец нации, желает своему народу одного только счастья.

Собственно, Максимыч при этом нимало не лукавил, поскольку отцом народа Чернопуп был в буквальном смысле, регулярно употребляя лучших женщин племени и не заботясь о контрацептивах, дабы новые граждане унаследовали его добродетели. Насчёт желания счастья всё тоже было точно, поскольку в узком сознании Чернопупа Первого непременным условием народного счастья как раз и было чернопупово вечное правление, а вечного правления он от души желал, так что Максимыч доносил правильно. Все бандиты желают своему и даже вражескому народу одного только счастья, а счастье это полагают в своём беспрепятственном людоедстве. Некоторые людоеды с помощью Максимыча выдумали целую теорию, согласно которой император, вкушая своих подданных, тем самым приобщает их к своей божественной сущности, и максимычева Родина эту теорию горячо одобрила, поскольку и сама пробавлялась понемногу людоедством и называла это зрелым социализмом. Отличительной чертой зрелого социализма являлось, как мы знаем, человеколюбие, а слово «любить», как и слово «ужин», можно трактовать широко. Правители максимычевой Родины так любили людей, в особенности свежезамороженных, отбитых или вяленых, что иной Чернопуп Первый при всей своей черноте смотрел на них с белой завистью.

Немудрено, что Максимыч быстро шёл в гору и, начав свою карьеру в роли скромного информатора при людоедских дворах, скоро возглавил Институт человеколюбия, где готовили новых Максимычей. Причудливые идеологические зигзаги максимычевой Родины нимало его карьере не препятствовали, поскольку главными промыслами её руководителей оставались бандитизм и людоедство. Только если во времена зрелого социализма жертву сжирали с костями и глазами, не особенно церемонясь, то с 1985 года впасть пользовалась ножом и вилкой. Она даже проводила какие-то реформы — что-то насчёт постепенной замены человечины на говядину,— но, поскольку говядины взять было по-прежнему негде, а Запад всё-таки не мог прокормить одну шестую суши своим мясом, пришлось в конце концов возвращаться к привычному родному сырью. Тем более что даже потенциальные жертвы отечественного человеколюбия возмущались обилием импорта. Это унижало их как национальный продукт.

Read more...Collapse )
Эдуард Лимонов: Я сидел в одной камере с министром культуры

После своего освобождения Эдуард Лимонов уже предпринял одну политическую акцию — впрочем, скорее правозащитную. Он попросил о встрече Бориса Грызлова, министра внутренних дел России.

— Я сделал это потому, что очень много членов НБП находятся сейчас в заключении, либо против них возбуждены уголовные дела, либо их преследуют и мешают проводить акции, которые, как правило, вполне законны — вроде демонстраций или пикетов. Получается, что НБП — самая опасная партия, что государство видит в ней своего главного врага. Практически любой наш партиец бывал в милиции, и практически всегда эта встреча нацболов с государством сопровождалась избиениями. Мне хочется эту ситуацию сломать. Государство у нас остаётся по сути репрессивным, палаческим, его главная задача — сломать своих граждан, заставить молчать, соглашаться, забыть о своих правах. Такое государство перекрывает России воздух, не даёт ей смотреть в будущее.

— Вы допускаете, что последовал какой-то сигнал сверху насчёт вашего освобождения?

— Допускаю, потому что без этого сигнала мало что делается.

— Что вы намерены делать сейчас?

— Заниматься политикой. Писать — только если это будет нужно для денег. Для издания газеты, например.

— Вы собирались писать биографию Ленина…

— Да, и со временем, может быть, напишу. Вообще в «Священных монстрах» всё главное уже сказано. Я больше всего не люблю иронии. На одной тотальной иронии нельзя построить ничего великого, на релятивизме далеко не уедешь. В России сейчас к героическому относятся с насмешкой, потому что так проще. Так оправдывается собственное животное состояние. Я рад, что Гергиев поставил, говорят, всю тетралогию Вагнера. Я хочу это посмотреть. Вагнер — явление титаническое. И Ленин тоже. Ему почти удался великий проект…

— Выскользнувший у него из рук.

— Почему? Он сделал, что хотел. Всякая революция рано или поздно перерождается, тогда нужно снова все перетрясать… Я много читал в тюрьме ленинские письма, ведь у нас им толком не занимались. Наворочены горы вранья. Печатали их — и сами не понимали, что печатают. Например, он пишет Арманд: непременно почитайте «Аванти», очень интересная газета, в особенности до четырнадцатого года… И не помнят, что до четырнадцатого года её редактировал Муссолини, впоследствии ушедший в «Попполо д'Италиа».

— Вам очень трудно было в Лефортове настроиться на то, чтобы писать?

— Мне никогда это не было трудно. В Лефортове это была для меня форма побега. Сел к столу — и убежал. Мне выдали лампу — старую, зелёную, военную, я ещё спросил: что, Блюхер небось под такой показания подписывал? Провод весь в паутине… Выводили в одиночную камеру — обычно после обеда,— и я писал; они потом сами привыкли и спрашивали: работать сегодня пойдёте? Вообще в Лефортове отношение было уважительное: на подъёме стучали — «вставайте, пожалуйста»… В колонии я писать бы не смог — там себе не принадлежишь ни секунды. Очень строго, весь день заполнен, всё время маршировка, личного времени нет вообще.

— Вам пришлось, насколько я знаю, посидеть и с двумя крупными саратовскими чиновниками.

— Да, обоих в камере звали «дядя Юра». Оба действительно Юрии, один — министр культуры области, бывший, естественно,— типичный лабух, ресторанный музыкант, попавшийся на взятке, что-то смешное, три тысячи долларов и четырнадцать тысяч рублей. Второй — племянник губернатора Аяцкова, вице-губернатор Моисеев. Этот произвёл на меня большее и лучшее впечатление, чем министр культуры, хотя просидел только десять дней, почти сразу вышел. Он отважно посылал надзирателей, чего я не делал никогда. Попал он по смешному делу — у Аяцкова с прокурором области трения, так вот Моисеев был избран оружием возмездия. Он когда-то давно, ещё в бытность председателем колхоза, вместе с приятелем поймал на поле человека, воровавшего морковку, и сильно его побил. Кажется, голову покалечил. Тогда дело закрыли, а сейчас возбудили, и его прямо на допросе арестовали, чтобы тут же выпустить. Ему успели принести страшное. количество еды — в камере на полу буквально гнили груши, мясные копчёности, балыки… Помню, я впервые за долгое время съел осетрину. Санек, кстати, её не оценил, а мне очень понравилось. И после ухода дяди Юры эти килограммы еды долго ещё не могли доесть, а отдать их в соседнюю камеру нам не разрешали — так все и лежало, пока не начало гнить и невообразимо вонять.

— Интересно, вас можно назвать государственником?

— Нет. Любое сильное государство рано или поздно начинает террор. На свете нет ничего важнее свободы — а в сегодняшней России свободы ещё меньше, чем было в девяносто втором. Человек унижен, у него все отнято, теперь он и сказать об этом не может. Это возвращение к русской традиции, традиции адата, к архаическому государству, к постоянному насилию над людьми. Патриотизм измеряется именно мерой этого насилия. С этим надо кончать.

— О чём ваша последняя, ещё не опубликованная книга?

— Это, кажется, первая моя книга, в которой нет ничего обо мне. Она называется «Тюремные истории». Там истории людей, с которыми я встречался и говорил. Например, Цыганков, руководитель банды «Чайки». Человек ещё молодой, лет тридцати с небольшим, с высшим образованием — юрист. Он сам никого не убивал, организовывал только. Очень интересно с ним было поговорить о Боге… Я никого не оправдываю и не сужу, я просто говорю, что видел интересных и трагических людей. Таких же людей, как все, обычных. Надо помнить, что любой может попасть в тюрьму и подвергнуться пыткам, которые при дознании стали повсеместной практикой, обычным делом. «Ласточка», дыба, пропускание электрического тока через наручники… Это может случиться с любым. Помните, что выжить в тюрьме можно. Не надо только оговаривать себя — ни при каких обстоятельствах. Обещанных поблажек вам не дадут, а сломают навеки.

— Я тут перечёл «Укрощение тигра в Париже», только что изданное «Амфорой» в составе вашего нового собрания сочинений. И мне показалось, что вы очень сентиментальный писатель — для меня это самый большой комплимент, который можно сделать литератору…

— Нет, я бы себя сентиментальным не назвал. Жалость к себе мне не свойственна, мне вообще в последние три года приходилось быть гораздо жёстче, чем обычно. Я не мог расслабиться ни на минуту и сам удивлялся крепости своих нервов. Когда прокурор попросил для меня четырнадцать лет строгого режима, я спокойно это выслушал, спокойно вернулся в камеру, попил чаю, поговорил с ребятами и заснул. Многие удивлялись. Нет, я и других жалеть не очень склонен… наверное, потому, что жалость вообще разрушительна.
Муки музы

Редакция «Вечернего клуба» заказала нам с женой материал. О том, каково жить с творческим человеком. Мы спросили, какой вариант их интересует — мужской или женский. Потому что пишем мы вообще-то оба.

— Киньте жребий,— сказали в клубе.

Но мы за справедливость. И потому решили, что писать надо обоим. Мучаемся-то вместе.


ОНА

Быть музой очень приятно, особенно на первых порах. Музу водят в ресторан, распушают перед ней пёрышки, говорят о прекрасном и вдохновляются. Музу обнимают, стоя на балконе над спящей Москвой и, глядя на огоньки, делятся творческими планами. Над стихами ставят её инициалы: посвящается, типа, М.М. — Моей Музе. Иногда на музах женятся — даже не успев поставить посвящения над стихом. Считается, что потом ей посвятят не какой-то паршивый стих, а целую жизнь. Посвящение и впрямь длится всю жизнь, причём круглосуточно.

Утром гений поворачивается ко всему миру спиной и начинает творить. Спина его выражает разные чувства, и муза должна научиться точно угадывать, когда ей можно вякать, а когда не рекомендуется. Для тех случаев, когда вякать можно, музе хорошо бы уже иметь в багаже прочитанного как минимум крупную энциклопедию, чтобы мимоходом дать всякую нужную справку, не отрываясь надолго от подметания пола или беззвучного скандала с детьми по поводу размазанного по паркету синего пластилина. Очень важно, чтобы скандал был именно беззвучным. Звуки положено испускать гению, и если ему нужно четырнадцать раз кряду прослушать «тумбалалайку», потому что в этом месте его персонажи ведут тихую местечковую жизнь, то и вы извольте её вести. Потом принеси сосиски. И яблочко. И чайку. А в чаек влить водки. И две столовых ложки кофе, не размешивая. И в каком месте Библии царь Давид плясал? А перед кем? Ага. А что жена? Интересно, а при Пушкине мясорубки уже были? А при Чехове? Как по-твоему, есть прогресс нравственности или нет? А отмена смертной казни — это признак прогресса нравственности? Принеси мне толстый кусок колбасы. И ещё чаю. И чтобы два часа ни одного звука в доме! Обойдётесь без мультиков.

Если гению по ходу текста надо чувствовать себя одиноким и брошенным во враждебном мире, значит, котлеты — не еда. Если герой сочиняемого шедевра как раз сейчас посылает на фиг изменщицу коварную, значит, придётся смириться с ролью изменщицы и выдержать бурную сцену ревности, а потом спокойно отправиться в заданном направлении. Потом вернёт и наговорит приятного. Муза, типа, ты, типа, всё, я без тебя, типа, как без сосисок. Верить этому тоже нельзя. Видно, в это время он сочиняет лирическую сцену.

В награду за всё музе обеспечена не только двусмысленная память потомков, но и долгая, любопытная, исполненная приключений жизнь. Потому что так интересно уже никогда и ни с кем не будет.

Ирина Лукьянова

ОН

В принципе после всего что вы только что прочитали, больше ничего можно уже и не писать. Вот, читатель, теперь ты видишь, каково быть мужем пишущей женщины. Разумеется, ей с тобой интересно, но увы, это никак не притупляет её наблюдательности. А я давно заметил, что пишущая женщина отличается от мужчин-коллег только тем, что замечает чуть больше и не умеет этого скрыть. Живя с пишущей (рисующей, снимающей) женщиной, вы должны быть готовы к тому, что наблюдательность её (в принципе мелочная, ибо ещё Куприн писал о «мелочной мудрости женщины») постоянно направлена на вас, что она замечает за вами всё и при случае каждое лыко поставит в строку. Никакая любовь ей не помешает запомнить все слова, сказанные под горячую руку, все невыполненные просьбы, о которых вы тысячу раз забыли, все мелкие грубости и прочие прелести. Ведь она писатель, а писателю так нужны профессиональная память и здоровая мстительность — с их помощью он даёт жизни сдачи!

Пишущая женщина тонка, обидчива и ранима. То, что для любой домохозяйки норма (стирать, гладить, готовить),— она воспринимает как подвиг. Как писала Ариадна Эфрон о своей матери: если надо было вымыть кастрюлю, это была для неё какая-то гипертрофия мытья кастрюли. (Кто была мать Ариадны Эфрон, объяснять я не буду, потому что если вы этого не знаете, то и всего остального не поймёте). Если надо выгладить рубашку — она может ничем не выдать своего раздражения, но подумает всё равно: почему это Я, Такая, должна гладить рубашку? Нет, я тоже, конечно, всегда думаю: почему Я, Такой, должен стоять в очереди, менять колесо, ходить на работу… Но по мне не так видно.

Засим: пишущая женщина, конечно, любит писать, но ненавидит сидеть дома. Скажу вам по секрету, что дыхалка у них (в литературном смысле) короче нашей. Они не могут писать по пять-шесть часов подряд, и даже мать Ариадны Эфрон не составляла исключения. Мужчина, положим, с лёгкостью исписывает страниц двадцать и знай подзаводится, расписываясь; женщина пишет часа два, максимум три. А поскольку пишущая женщина не находит удовольствия в домашней работе (и правильно делает, ибо кто отравлен творчеством — ничего другого не хочет), она начинает работать по профессии. То есть домохозяйки у вас уже не будет: она устроится либо в переводчицы, либо в газетчицы. Вот я, честное слово, давно уже не ходил бы на работу, будь на то моя воля. Ну, брал бы интервью раз в две недели, а так — писал бы что-нибудь дома и изредка развозил по редакциям. Женщина так не может. Для неё Пойти На Работу — это выход в свет плюс счастливое сознание своей востребованности. И она работает. А вы уже не смеете вякнуть, что пол не метён и обед не готов. Вы спокойно метёте пол и питаетесь полуфабрикатами (которые, к слову сказать, вполне вкусны).

И вот ещё что. (Я тут отлучился помыть посуду, пока она в очередной раз что-то ваяет, и пришла отличная мысль: полезно иногда мыть посуду, не зря академик Сахаров так любил это занятие). Можно, конечно, сказать, что вы никогда не будете для неё всем,— потому что у неё есть литература. Но это, в общем, не совсем так. При желании вы можете научиться её вдохновлять, и тогда она впадёт от вас в наркотическую зависимость, потому что от вас будет проистекать литература. Быть приличным человеком для этого совершенно необязательно. Лучше быть свиньёй, от таких они вдохновляются гораздо чаще.

И если вы, будучи свиньёй, сохраните при этом способность мыть посуду, подметать пол и восхищаться её текстами,— может быть (я сказал «может быть»), вам повезёт.

Экая чушь. Ирина Лукьянова

Сама чушь. Дмитрий Быков
На Невском целуются чаще, чем на Тверской

Я родился и живу в Москве, но Петербург люблю больше — вероятно, потому, что там не родился и не живу. Есть города, которыми лучше восхищаться вчуже. И тем не менее, боюсь, даже осуществись моя мечта и заполучи я утлое жилье в распадающемся доме времён модерна на Петроградской стороне,— я не возненавидел бы этот город, в котором только и можно ещё почувствовать себя не штатной единицей городской толпы, а носителем традиции.

Облик

Почти все питерцы, с которыми мне случается обговаривать эти мечты, усмехаются: они-то охотно поменялись бы со мной. В Питере очень трудно сделать карьеру, рабочих мест мало, конкуренция велика, внимание всей страны приковано к Москве, хотя именно в Петербурге живут лучшие поэты, кинематографисты и музыканты нынешней России. Менеджерам негде развернуться. Капитализм, особенно в его отечественном варианте, диктует более высокий темп жизни, чем тот, на который Питер рассчитан изначально. Именно поэтому в последние годы он стал рассыпаться быстрее, словно автомобиль, рассчитанный на сорок километров в час и вдруг прицепленный к чему-нибудь гоночному. Сыплются гайки, спускают колеса. Гостеприимные петербуржане не устают сетовать на облезшую штукатурку и на деревца, торчащие из фасадов и карнизов. Лично мне город нравится именно таким, непарадным, но каково там жить — я представляю.

Последнее трагическое свидетельство происходящего крушения — катастрофа на Сенной. В семи семьях оплакивали погибших. Власти не захотели объявлять траур и отменять пивной праздник, который в день похорон состоялся на Дворцовой площади. Власти, как и сам город, остаются неизменными в своём отношении к людям.

Город, действительно, мало меняется внешне. Видна тщетность и поверхностность яковлевских (В. Яковлев — мэр Петербурга) попыток придать городу какой-то туристический лоск. Городской бюджет нищ, ликвидация трамвайных путей почти по всему городу не избавила от пробок, питерские карнавалы и гуляния очень милы, но реставрации жилого фонда никак не способствуют. Лично мне в городе и так отлично, я люблю дома, вздрагивающие от каждого проходящего мимо трамвая, и обожаю вызывающую непарадность Васильевского острова, но постоянному жителю обидна медлительность и бедность городских властей — при столь же вызывающем обилии иностранных магазинов и ресторанов на Невском. Невский по-прежнему похож на стихи поэта петербургской школы — снаружи, в смысле формы, всё парадно и торжественно, но загляни внутрь — и увидишь жутчайший проходной двор, грязный, пропахший кошками, по-своему прелестный и уж во всяком случае стильный,— однако это не похоже на европейскую столицу. Впрочем, я не люблю европейских столиц. Я люблю город моей стремительно тающей юности, город, в проходные дворы и подворотни которого прятался от патрулей во время службы в армии близ метро «Рыбацкое».

Еда

Зато в смысле еды Питер был и остаётся городом гурманов, скромных, но любящих все вкусное. Сакральное отношение к еде бытовало тут и до блокады, а уж после неё неуважение к еде сразу делало вас чужаком в глазах петербуржца. Нельзя есть на улице. Нельзя есть некрасиво, небрежно, не снимая шапки. Еда — ритуал общения, священнодействие, ей надлежит быть неспешной. Даже пирожок типа «тошнотик» — жареный, с мясом,— естся солидно, вдумчиво, с удовольствием. Бесчисленные пирожковые и рюмочные приобрели более цивилизованный вид, называются просто «кафе», и поесть в них сытно, обильно и вкусно вы можете за тридцать рублей. Рубль — такова цена горячей, мягкой пампушки с сыром и чесноком. Три пятьдесят — и во рту у вас тает пирог с печенью и гречкой. Таких начинок, как в Питере, давно нет в Москве, подсевшей на фастфуд: пироги с луком и яйцом, с грибами и ветчиной, с грибами и сыром, яичница с ветчиной и томатом, десятки десертов со взбитыми сливками (взбитые сливки здесь дешевле, ввиду близости к финнам)… То, как глаза разбегаются в «Норде», описано и без меня, но «Норд» дорог,— тогда как любая чебуречная или пельменная предлагает вам свои сокровища за каких-то двадцать рублей. Столько стоит большая порция чебуреков с соусом, луком, с бараниной. На Фонтанке можно за пятьдесят рублей заказать нормальное фондю — расплавленный сыр с белым вином, в который обмакивается белый хлеб,— и все это вы запьёте разливной «Балтикой», которая, кстати, в изобилии продаётся на каждом углу. Дороги в городе только китайские и индийские рестораны,— но и они вдвое дешевле московских. Я много внимания уделяю еде потому, что только в Питере ещё сохранился культ её и культура, только здесь еда имеет ещё коммуникативную функцию, сближает и раскрепощает людей. То, что вам здесь не нахамят,— давно легенда. Нахамят вам везде, особенно если нарываться. Но и в хамстве питерских продавщиц есть что-то более домашнее, менее казённое и несравненно более ироничное, чем в столице нашей Родины.

Read more...Collapse )



Grigory Riajski («Facebook», 05.07.2019):

МИНУТА СЛАБОСТИ

Завтра — гости, все свои, и потому дело — без особой дерготни: чего получится, то съедим. Чего нальём, то и выпьем, о чём засплетничаем, то и ладно.

Сижу чищу яблоки для завтрашнего пирога. Рядом — комп, в компе — скачанный с «Эха» (Дмитрий Львович Быков), он же, привычно, — Дима. Свежий, ночной. Голос у Димы ровный, негромкий, отдельно успокаивающий, хотя волноваться, собственно, и незачем: будут лишь проверенно любимые, ни единого чужого. Яблоки — зимние, потому приходится снимать кожуру специально заточенным ножичком. Кожица сползает шустро и ровно, завиваясь в длинную красно-жёлтую кудрю — так и хочется подцепить её за кончик языком и резко всосать, как макаронину от насмерть забытых советских времён.

Вокруг тихо, несмотря на дачную пятницу, — будто всех наших поселковых грушников разом смыло с владений со всей их роднёй, таджикской прислугой, собаками и плаксивыми детьми. Странное дело — у нас хоть день, хоть ночь, а хоть выходные, включая всякий праздник, — всегда тишь: дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь — ни одинокой гармони, опять же, как в песне, не сыскать, да просто вообще — ни хера, честно вам говорю. Один лишь Быков в программе «Один», которую — вы не поверите — за 4 года эфиров не пропустил ни разу. Качаю — после слушаю, производя мягкую балансировку внутренних органов.

Короче, сижу ошкуриваю яблоки, неспешно режу на дольки. В это время Дима беспрерывно вещает о чём-то жутко важном и дико умном. И всё — в масть, гадом буду, заслушаешься. Чёрт, ну как же хорошо, да ещё и не жарко.

Знаете, а я понял вдруг — ведь у меня уж 4 года как помимо всякой суетной хрени появилось ещё одно любимое дело — глядя внутрь собственного хиловатого организма, чистить яблоки для гостевого пирога и слушать «Один». И никаких таблеток, потому что к старости научаешься извлекать благость из наипростейших, как яблоко, вещей. А ещё — из наимудрейших, как Быков, полётов слова. В общем — лучшее снадобье от любой житейской херни. И потому всем советую найти свой «один». В крайнем случае — «два». Или — «пару», как повезёт.

Ну и это... рот фронт, поселяне!

P.S. То был репортаж из Алабино на тему продолжения текущей жизни и получившейся по ней судьбы.)


из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Спасибо вам большое.

Grigory Riajski: Дим, — да вам же, вам, а не нам!)



Термосное

«У дедушки была своя вилка, он никому не разрешал ею пользоваться. Собственность. Личная вилка, ложка и нож, личные тарелки и пузырек для мокроты. Также вспоминается «лирная» шуба, тяжелая шуба на «лирном» меху, она висела у входа, дед почти не выходил на улицу. Вилка на дедушку и бабушку. Жалко терять стариков» (Василий Аксенов, «Победа»)

Я поэт такого поколенья, слышал столько лая и вранья, что святое чувство умиленья реже вас испытываю я. Но когда прочел про этот термос, с коим он присел за общий стол, — мой ворсистый, грубый эпидермис попросту мурашками пошел.

Не фанат я лидера России — ФСБ, помилуй и прости. Чувства человечные, простые он не демонстрирует почти. А намедни, встретившись с «Файненшл» (хоть в стихах весь текст перепиши), — он такой невкусной понавешал Лайонелу Барберу лапши! Мол, предатель должен быть наказан, мол, либерализм уже отпет, — то ли впрямь заходит ум за разум, то ли их обоих больше нет. И вдобавок эта встреча с Трампом, этот вечный стиль «За рубежом», псих-портрет, что был советским штампом, — наш расслаб­лен, ихний напряжен! Да еще бы не был он расслаблен: под него же выстелились все, вся Европа пальцем потрясала, блин, — и обратно просит нас в ПАСЕ, Крым прощен, почти забыли «Боинг», кейс со Скрипалями догорел, то есть он опять герой-любовник, а двадцатка — преданный гарем. Вроде с волчьим выгнали билетом — ан опять любезны и просты: вон Макрон спешит к нему с приветом, вон они общаются на ты, словно сгнили хвост и головизна, и на все вопросы «Почему?!» — налитой конец либерализма явлен им во всю величину. Но когда, отвергнувши нападки, повторивши вслух «На том стоим!», на застолье общее двадцатки он явился с термосом своим, я увидел символ государства, явственный, наглядный самострел, и едва-едва не разрыдался. Словно наши мультики смотрел.

Вот оно, Отечество без фальши, без когтей, оскала и клешней! Можно ли придумать что-то жальше, горше, приземленней и смешней? Прежде мы, понтистые недаром, грозные, как рать богатырей, со своим являлись самоваром — а сегодня с кружечкой своей!

От кого он так оборонялся, помня про традиции ЧК? Может быть, полония боялся, может быть, страшился «Новичка»?

Но какая в этом укоризна, явленная гордою Москвой: мол, у вас издержки глобализма, а у нас хоть скромненький, но свой! Пусть американцы хлещут коку, англичанин кофе пьет, сердит, немец — пиво… а Россия сбоку со своею кружечкой сидит! Так-то мы и ходим, примечаю, тайную гордыню затая, со своей отдельной кружкой чаю. Ваша кружка чаю — не моя! Интернет, конечно, изострился, сальный, как бордельная кровать, но над этим образом российства впору не острить, а горевать…

Нет, когда ты катишь на Петрова, но когда кусаешь удила, за любое сказанное слово возбуждая дутые дела, но когда, оружием бряцая, ты угрюмо ставишь всем на вид, грубая, бессмысленная, злая, вечно оскорбленная, как МИД, — я такой любить тебя не в силах. От такой — бежать скорей-скорей. Любят или гордых и красивых, или бедных, с кружечкой своей. Вот увидишь слежку и наружку, травлю или прочий мезозой — страшно! Но припомнишь эту кружку — и заплачешь чистою слезой.

Так и я, российский сочинитель, сызмальства ударенный под дых, как гусиных перьев очинитель в век соседских гаджетов крутых. С нашей проблематикой российской, скучной, словно старый Карабас, я вишу беспомощной сосиской посреди сарделек и колбас. Со своим беспомощным «Не трогай!», с шутками про вечную ЧеКу, со своею кружечкой убогой жидкого, несвежего чайку, и какой там чуши ни неси я — все махнут презрительно рукой.

Да. Но и такой, моя Россия…

А точнее — именно такой.
* * *

Сегодня такой день, что хочется думать про Быкова, и думать что-то хорошее, потому что ему нехорошо.

Мы однажды с ним прилетели в Нью-Йорк, — а я как-то расслабился, и почему-то поверил ему, что у нас есть отличная гостиница.

Выходим из джейэфкей — ну, куда едем?

— На Бауэри, — говорит Быков.

А Бауэри — это в Международной панораме советской был жанр «Трущобы Бауэри», потом, конечно, полегче стало, но все же.

Заходим. А там гастарбайтерская такая общага, нары вместо кроватей, лампочка болтается.

Я — весь в страданиях.

— Так отличный же отель! — довольно говорит Быков, — щас поспим, — и пытается лезть на нары.

— Ну нет, — говорю, — теперь мы поедем в мой отличный отель.

И, преодолевая изрядное сопротивление, потащил его в гостиницу напротив Мэдисон Сквер Гардена аж за 90 долларов.

*

А в другой раз я был глупо влюблен.

Девушка была совершенно не та, и чувства мои были надуманные и ненужные, но я был очень расстроен, и долго, долго жаловался Быкову, сидя с ним в снесенной уже шашлычной на Пресне, которую мы тогда очень любили.

— Мне надо ей что-то сказать. Но что? Как? Я не знаю, — нудил я.

Быков, как обычно, одновременно слушал меня, ел, спал, писал стихи и каждую минуту отвечал на телефонные звонки.

Как у него получается делать сто дел разом? Это вопрос для филологов двадцать второго века.

— О, я придумал! Давай ты напишешь ей письмо. От моего лица.

И Быков мгновенно сделал сто первое дело — сочинил моё любовное письмо.

Дорогая Маруся! Ты моя судьба! Ты...

Да хоть в стихах.

Но мне это все равно не помогло.

*

От дружбы, работы и выпивки с Быковым у меня в памяти осталась целая галерея квартир, редакций и рыгаловок, куда мне уже не суждено вернуться.

«Собеседник» на Новослободской улице, где я обычно ждал его, пока он заканчивал главу из романа или рифмованный фельетон (смотреть, как ты работаешь, — это все равно что смотреть на огонь, — любил говорить я); «Консерватор» на Гончарной, где мы были заместителями сурового коммерсанта Лейбмана и занимали две маленькие комнаты через стенку; «Русская жизнь» на Каретном, где он навсегда поразил другого моего приятеля тем, что запивал водку жидкостью из банки с сосисками; и его Мосфильмовская, где мы отмечали его тридцать пять, что ли, лет, смешно звучит; и мой Козицкий, рядом с которым я как-то совершил невероятное — перешёл Тверскую в самый разгар движения, ничего не боясь, держась за рукав быковского тулупа, ведь это же Быков, ну что с ним может случиться?

Но самое главное место Быкова в Москве была рюмочная на Большой Никитской.

Она существовала всегда, и он сидел там всегда, и мы всегда там встречались, и за одним соседним столиком обязательно пили консерваторские студенты, а за другим — писатель Орлов, тот самый, который Альтист Данилов.

Но все когда-то кончается, даже если есть стопроцентная уверенность, что оно будет длиться и длиться.

А потому рюмочную закрыли, и Орлов умер, и Быков исчез из моей жизни, и я больше никому не доверю ни выбор гостиниц, ни любовные письма, да и Тверскую в час пик я уже не перейду никогда.

Выздоравливай, дорогой.

Мы теперь, так получилось, враги, но иногда бывает так, что это уже неважно.
В «девятке» разглядели яйца судьбы

Чем вызваны шутки по поводу новой упаковки продукта.

В соцсетях растиражировали фото упаковок с девятью яйцами, что привело к настоящей панике в рунете и к большому количеству шуток. Многие решили, что таким образом, с помощью новой коробки, производитель пытается нивелировать грядущий рост цен, который, в свою очередь, связан с повышением НДС. Кто-то из пользователей увидел в этом хитрый маркетинговый ход. Правда, яйца по девять штук продаются в магазинах уже почти год. Но раньше на них внимания никто не обращал. Почему новая упаковка стала трендом именно сейчас? Об этом — Мария Погребняк и Иван Корякин.


аудио (.mp3)

<...>Collapse )

Почему же объектом для шуток стало именно куриное яйцо? По мнению писателя Дмитрия Быкова, оно имеет много значений в повседневности и культуре, поэтому и иронизировать на «яичную тему» очень легко: «Яйцо — это очень универсальный символ. Это и символ мужественности, и символ души в христианской мифологии, и символ некоей драгоценности, как золотое яичко, как хранилище кощеевой смерти. Это очень удобная для шуток мишень, ведь погибель Кощея, например, хранилась, согласно фольклору, в десятом яйце».

<...>Collapse )

текст: Иван Корякин
Дмитрий Быков: «Самое любимое лакомство – пельмени»

Премию читательского голосования «Большой книги» в этом сезоне получил Дмитрий Быков за роман «Июнь». Сегодня, 4 декабря, в Доме Пашкова назовут основных лауреатов конкурса. А пока Дмитрий Быков рассказал нам, без чего не бывает настоящего детства, кто был его кумиром и какая самая лучшая игра на свете.

— Врали ли вы родителям и если да, то в каких случаях? Есть ли случаи, когда ложь родителям в детстве оправдана?

— Может она быть оправдана или нет, я не знаю, это строго индивидуально. Я врал, когда не хотел беспокоить. Я с 14 лет работаю в журналистике, когда уезжал в командировки, не всегда говорил, куда, а иногда вообще говорил, что никуда не еду, а ночую у друзей. Меня в командировки, особенно в трудные, отпускали очень неохотно, вот и все. А так, зачем же врать, всегда же можно договориться.

— Без чего не бывает настоящего детства?

— Без родителей.

— Кем вы мечтали стать в детстве?

— Учителем.

— Кто был вашим кумиром в детстве?

— До фига, и сейчас полно, самым первым была Новелла Матвеева.

— Вспомните самый смешной анекдот из детства.

— Самый смешной анекдот: Мужик идет с портфелем, а у него там что-то шуршит, его все спрашивают: «Что это у вас?» Он говорит: «Шуршавчик». Наконец его мент останавливает, говорит: «А что это у вас?» «Шуршавчик». «Предъявите, милиция». Он открыл портфель, и что бы вы думали? Там, правда, шуршавчик.

— Самое любимое лакомство в детстве.

— Пельмени.

— Лучшая детская игра всех времен и народов.

— Морской бой.

— Если бы у вас была возможность написать письмо самому себе в детство, какой совет вы бы себе дали?

— Все они – дураки, никого не слушай.

Беседовала Анастасия Фрыгина
Дмитрий Быков


glupy_franz ("Instagram", 20.11.2018):

Дмитрий Быков - русский писатель, поэт и публицист, литературный критик, радио- и телеведущий, кинокритик.. и просто гость бутик-отеля @chestny_chehov и ресторана Глупый Француз❤️

@dmi_bykov спасибо за отзыв🙏
Всегда приятно принимать таких важных гостей, приезжайте чаще🙂
#дмитрийбыков

С любовью, ваш Глупый Француз)
📞8(863)260-47-60
ул. Козлова, 42 [Ростов]
глупыйфранцуз.рф

+1Collapse )
This page was loaded Apr 23rd 2024, 3:03 am GMT.