Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

berlin

Евгений Водолазкин (опрос) // "Собака", 23 марта 2020 года

Водолазкин, Аствацатуров, Букша и другие писатели советуют список книг на карантин

Коронавирусная повестка коснулась абсолютно всех и, естественно, не обошла стороной литературу. Писатели, работающие с вечностью, тоже вынуждены подстраиваться под реальность и осмыслять ее. Что делать, а главное — что читать во время тотального карантина мы расспросили петербургских писателей.

<...>

Евгений Водолазкин:

Лично на меня вынужденная глобальная пауза влияет только положительно. Отменились ненужные встречи, посещения мероприятий, которые не важны, но от которых при обычном течении жизни не сбежать. Правда, отменились и события, которых я очень ждал, например, встреча с Дмитрием Быковым в московском Центральном доме литераторов в рамках проекта «Литература про меня». <...>


<...>
berlin

Дмитрий Быков (комментарии) // «Facebook», 3 марта 2020 года

Olja Olchik Petrova («Facebook», 03.03.2020):

Даже и не знаю, стоит ли участвовать в написании Тотального Диктанта.

Два года назад загорелась этой идеей и пошла писать — было интересно, насколько я смогу грамматически правильно его написать. Было пару синтаксических ошибок, но в целом я была собою довольна.

Мне только не понравилось то, что я, вполне продвинутый пользователь компьютера и сети, не смогла получить официальный ответ, хотя зарегистрировалась, как просили. Особенно не огорчались по этому поводу, но факт.

В этот раз ТД будет читать Дмитрий Львович Быков, что тоже весьма интересно, если я всё же приму участие.

А всем участникам успеха и поменьше ошибок!


из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Приходи, Ольчик! Я буду так диктовать, что ты ни в чем не ошибёшься.

Olja Olchik Petrova: Спасибо, Дима, я этого и ждала, собственно — получить личное приглашение 😉 А потом опять в Марбург рванём?🙃

Дмитрий Львович Быков: Olja Olchik Petrova да хоть в Дуйсбург, к Вомбату.

Olja Olchik Petrova: Дмитрий а это кто?😲

Дмитрий Львович Быков: Olja Olchik Petrova такое животное, наше любимое, живет в местном зоопарке.

Дмитрий Львович Быков:



Дмитрий Львович Быков:



Olja Olchik Petrova: Дмитрий Львович нууу, раз животное, да и любимое, то надо как бы ехать!

Дмитрий Львович Быков: Olja Olchik Petrova оно как бы я.

Olja Olchik Petrova: Дмитрий Львович Быков Вы меня запутали, любезный.


ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
berlin

// "YouTube. Просто Читает"



в исполнении Анастасии Круминой и Екатерины Аполлоновой


* * *
«Только ненавистью можно избавиться от любви,
только огнем и мечом».

Дафна Дюморье

Кое-что и теперь вспоминать не спешу —
В основном, как легко догадаться, начало.
Но со временем, верно, пройдёт. Заглушу
Это лучшее, как бы оно ни кричало:
Отойди. Приближаться опасно ко мне.
Это ненависть воет, обиды считая,
Это ненависть, ненависть, ненависть, не
Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только ненависть может — права Дюморье —
Разобраться с любовью по полной программе:
Лишь небритая злоба в нечистом белье,
В пустоте, моногамнее всех моногамий,
Всех друзей неподкупней, любимых верней,
Вся зациклена, собрана в точке прицела,
Неотрывно, всецело прикована к ней.
Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай мне всё это выжечь, отправить на слом,
Отыскать червоточины, вызнать изъяны,
Обнаружить предвестия задним числом,
Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны
И грозили подпортить блаженные дни.
Дай блаженные дни заслонить мелочами,
Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни
Бесконечные пытки с чужими ключами,
Ожиданьем, разлукой, отменами встреч,
Запашком неизменных гостиничных комнат…
Я готов и гостиницу эту поджечь,
Потому что гостиница лишнее помнит.

Дай мне выжить. Не смей приближаться, пока
Не подернется пеплом последняя балка,
Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка,
Ни тебя, ни себя — ничего мне не жалко.
Через год приходи повидаться со мной.
Так глядит на убийцу пустая глазница
Или в вымерший, выжженный город чумной
Входит путник, уже не боясь заразиться.

Дмитрий Быков, 1995 год





в исполнении Екатерины Брицовой и Екатерины Додоновой


* * *

Когда бороться с собой устал покинутый Гумилёв,
Поехал в Африку он и стал охотиться там на львов.
За гордость женщины, чей каблук топтал берега Невы,
За холод встреч и позор разлук расплачиваются львы.

Воображаю: саванна, зной, песок скрипит на зубах…
Поэт, оставленный женой, прицеливается. Бабах.
Резкий толчок, мгновенная боль… Пули не пожалев,
Он ищет крайнего. Эту роль играет случайный лев.

Любовь не девается никуда, а только меняет знак,
Делаясь суммой гнева, стыда и мысли, что ты слизняк.
Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа,
Развоплощаясь в слепое зло (так как любовь слепа).

Я полагаю, что, нас любя, как пасечник любит пчел,
Бог недостаточной для себя нашу взаимность счел,—
Отсюда войны, битье под дых, склока, резня и дым:
Беда лишь в том, что любит одних, а палит по другим.

А мне что делать, любовь моя? Ты была такова,
Но вблизи моего жилья нет и чучела льва.
А поскольку забыть свой стыд я ещё не готов,
Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов.

Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли в том коты,
Что мне, последнему из шутов, необходима ты?
И, чтобы миру не нанести слишком большой урон,
Я, Создатель меня прости, буду стрелять ворон.

Любовь моя, пожалей ворон! Ведь эта птица умна,
А что я оплеван со всех сторон, так это не их вина.
Но, так как злоба моя сильна и я, как назло, здоров,—
Я, да простит мне моя страна, буду стрелять воров.

Любовь моя, пожалей воров! Им часто нечего есть,
И ночь темна, и закон суров, и крыши поката жесть…
Сжалься над миром, с которым я буду квитаться за
Липкую муть твоего вранья и за твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей,
Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей и зверей,
Меня, рыдающего в тоске над их и нашей судьбой,
И мир, висящий на волоске, связующем нас с тобой.

Дмитрий Быков, 1995 год





в исполнении Екатерины Брицовой и Екатерины Додоновой


* * *

На самом деле мне нравилась только ты, мой идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, и это с ними меня мирило.

Пока ты там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе и Прадо,— я, можно сказать, собрал тебя по частям. Звучит ужасно, но это правда.

Одна курноса, другая с родинкой на спине, третья умеет все принимать как данность. Одна не чает души в себе, другая — во мне (вместе больше не попадалось).

Одна, как ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а что я ни разу не мог в одно все это собрать — так Бог ошибок не повторяет.

И даже твоя душа, до которой ты допустила меня раза три через все препоны,— осталась тут, воплотившись во все живые цветы и все неисправные телефоны.

А ты боялась, что я тут буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а эти шахиды, а роспечать? Бог с тобой, ты со мной, моя дорогая.

Дмитрий Быков, 2003 год
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №138, 9 декабря 2019 года





Баллада о Вере Засулич


Нынче вспоминают про Засулич,
вслед Егору Жукову свистя:
Типа коль сегодня не засудишь,
то Россия тридцать лет спустя
Сдастся обезумевшим оравам,
несогласных выведет в расход,
Захрустит под колесом кровавым
и опять столетие просрет.

Логика истории капризна.
Чем она угрюмей, тем правей.
Ежели, любезная Отчизна,
ради безопасности твоей
Невиновный должен быть засужен,
заперт, заклеймен, и черт бы с ним, —
Может быть, такой исход заслужен
или хоть отчасти объясним?

Что сказать? В эпоху славной Веры
был закон (что нам всегда вредит).
Были вопиющие примеры —
чистый оправдательный вердикт!
К слову, и сама Засулич Вера
Жукову нисколько не чета,
Выстрелив посредством револьвера
генералу в область живота.

Жуков что? Не стоит и полушки
весь его протестный арсенал:
Все его оружье — три лягушки,
ни в кого он сроду не стрелял…
То есть на Руси во время оно,
лет за тридцать восемь до грозы,
Храбрости, и риска, и закона
было больше, граждане, в разы.

Трепов жёсток, никуда не деться.
Был суров и к дальним, и к родным.
Приказал он выпороть сидельца,
что не снял картуза перед ним.
И за этот жест Засулич Вера,
женщина из гжатского села,
В адрес самодура-офицера
тоже некий жест произвела.

Адвокат вещал в гражданском тоне,
будучи не стар и гонорист;
Председатель был известный Кони
(это не собака, а юрист).
То-то был венец мечтаний влажных,
то-то был неслыханный скандал
В день, когда Засулич суд присяжных,
чуть посовещавшись, оправдал!

Оправдал, конечно, не из страха,
и не чтоб Европа нам зачла:
Оставалось сорок лет до краха,
и была империя прочна.
Выводы наивны и нелепы:
в нашем арсенале, ваша честь,
Есть не только крепости и скрепы,
а еще помилованье есть!

Грозной перспективой приговора
можно не запугивать юнцов.
Эстафету вечного террора
можно и прервать, в конце концов.
Может быть, аукнется в грядущем
этот обреченный, жалкий спич:
Можно иногда великодушьем
большего, чем карами, достичь!

День, писали, был довольно теплым
марта тридцать первого числа.
Морось петербургская по стеклам
жизнеутверждающе текла.
Многим показалось, что Россия
больше не окажется в аду —
«Пред весной бывают дни такие»,
изредка, не больше трех в году.

Действуя в своем привычном стиле,
отыграла питерская знать:
В первый день, конечно, отпустили,
а назавтра приказали взять –
Но уже обратно не засунешь!
Наш студент догадлив и учён —
За границей спрятали Засулич,
ибо понимали, что почем.

Рыцари кремлевского набата
дружно раскалились добела:
Им теперь Засулич виновата
в том, что революция была.
Так и ходят вечными кругами:
не зажали Родину в кулак,
Не добили, ***, недопугали —
и потом поэтому ГУЛАГ.

Воют глотки пыточного хора,
адских обладатели клешней,
Все, кому взаимного террора
милосердье робкое страшней!
Отблески имперского заката,
дважды упраздненная страна —
Власть опять ни в чем не виновата.
Это все Засулич, все она.

Тихомиров знал Засулич близко
и добавил после запятой:
Грязная, в обносках, нигилистка,
но зато с душою золотой!
Даже Ленин, чья слепая злоба
с ранних лет была черней чернил,
Не сказал о ней худого слова,
хоть за либеральность побранил.

Что ж теперь! Вглядимся в эти дали,
вслушаемся в скрежет шестерней:
Если бы ее не оправдали,
бездна бы разверзлась тем верней.
Отзвуки подпочвенного гула —
он же ни на миг не замирал…
Может, и пораньше бы рвануло,
если бы не Кони-либерал.

Но и с полным знанием, с учетом
всех художеств красного зверья —
Пытки, и ГУЛАГ, и что еще там
ты творила, Родина моя, —
Посреди страстей и потрясений,
коими с достоинством трясем,
Был хоть этот промельк, день весенний,
вечно обвиняемый во всем.

Хорошо, что на свободе Жуков.
Может быть, на несколько минут.
И неважно, если внуки внуков
этот день однажды проклянут
Посреди пейзажа, что создал нас,
запретив чего-то ожидать,
Где одна возможна благодарность:
«Каторга, какая благодать!»*


* Борис Пастернак.
berlin

Эти стихотворения публикуются в книжном виде впервые... Всё прочее в сборнике ранее издавалось.

Дмитрий Быков



Дмитрий Быков «Пятое действие»

/ серия: Собрание больших поэтов
// Москва: «Эксмо», 2020, твёрдый переплёт, 384 стр., тираж: ???? экз., ISBN 978-5-04-106431-0


* * *

Косо летит баклан. С моря ползёт туман.
В небе сухая взвесь, нам больше нечего делать здесь.
Медленно встань с песка, не доедай куска,
Выбрось курортный хлам, всё это больше не нужно нам.

Всё изменилось враз. Солнечный свет пригас.
Все лежаки пусты, хозяйский мальчик собрал зонты.
Только что поздний час тихо и сладко гас,
Медленно угасал, закатным мёдом тёк по усам,
Весь санаторный пляж — дряхлый, как город наш,—
Тихо скользил в своё почти родное небытие.
Краска, песок и тлен сыпались с дряхлых стен,
Еле живой прибой лобзал песок голубой губой.
Только что наш курорт в гвалте заезжих морд
Мнил, что его закат ещё рассчитан на век подряд,—
Но накренилась ось, нечто оборвалось,
Треснул старик-сандал, как будто только того и ждал.
Словно орда Москву, белых олив листву
Ветер беззвучно мнёт и детям крик забивает в рот.
Берег, ещё вчера липкий, как хванчкара,
Пеной оделся весь: нам больше нечего делать здесь.

Это — не тот аврал, шторм, о котором врал
Вестник минувших бурь, в котором бурно играла дурь:
Это не грозный рёв ветра иных краёв,
Шум обновлений тех, в которых слышался грозный смех:
Это обвал, пески, воля стереть с доски,
Вырезать из кино, как у цензуры заведено;
Тут вариантов нет. Морок последних лет,
Похоть его и спесь — нам больше нечего делать здесь.

В небе — когда бы впредь было кому смотреть —
Чёрно-седом с краёв, наглядно видятся пять слоёв.
Колер былых небес — тот, что почти исчез,—
Вскопан, истоптан, взрыт как будто рябью стальных копыт.
Вкось на него вползла прежняя свита зла —
С бледною саранчой, сегодня жалкой, почти ручной:
Бедный зверинец тот — лев, крокодил, койот,
Толстый гиппопотам, суливший кару земным скотам;
Весь этот бедный ад тоже смущён и смят,
Ибо куда скорей ползёт погоня других зверей:
Если б земной язык много древней возник,
В нём бы остался след от этих тварей, а нынче нет;
В нём бы остался звук рёва таких зверюг,
Тех пауков и жаб, от каких геенна с ума сошла б;
Следом из них возник прежнего Бога лик —
Бога, что испокон был скрыт под краской земных икон:
Бога, чей дымный взгляд выдержит только ад —
Лишь потому, что склеп хотя и жарок, но вечно слеп.
Правда, у нас в глазах только тоска и страх,
Только слеза и резь; нам больше нечего делать здесь.

Время бежать туда, в горы, куда вода
Может не досягнуть, хотя и горы легко согнуть.
Может, кому-нибудь нужен кручёный путь,
Сизый, осипший глас, почти беззвучный рассказ о нас,—
Впрочем, небесный край, загнутый, почитай,
Приоткрывает слой не то предпервый, не то шестой,
Страшный, как весть и пасть, страстный, как жажда пасть,
Склонный к таким цветам, что боюсь, нам нечего делать там.

2019 год


Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «ФАС», №?(?), 14 июня 2001 года

новые русские сказки

Партия правых сих

В прежние времена добиться чего-нибудь в лесу могло только животное, вступившее в партию.

Партия была одна, принимали туда с трудом, а главное — неясен был критерий, по которому в неё пускали. С льготами, которые давала партия, всё было более-менее понятно: для зайцев, которым удавалось туда пробраться,— морковка, для ежей — гусеницы, а для хищников, которые членами партии сразу рождались,— свежее мясо в произвольном количестве. А вот за что туда брали — сказать трудно: иногда, скажем, проникал баран как национальный кадр, иной раз в сплочённые ряды просачивался комар как наиболее кровожадный из насекомого мира (должны же и насекомые быть представлены), иногда брали пару мелких грызунов, способных в минуту сожрать больше собственного веса…

Но в принципе нехищное животное редко могло рассчитывать на партийность. Надо было ответить на очень много вопросов, чтобы, оставаясь последовательным вегетариенцем, пробраться в партию. Да и то — за партийными зайцами замечали, что усы у них нередко в крови: что-то странное делало с ними это вожделенное членство.

В один прекрасный день лесным жителям надоела однопартийность и связанная с нею путаница: деление на хищников и вегетарианцев сделалось условным, биологи роптали, а животные не знали, чего друг от друга ждать. Услышишь, допустим, на ночной дороге шорох, испугаешься, приглядишься и обнаружишь ежа. Ты вздохнёшь с облегчением, а он партийный: схрустит тебя за милую душу и не подавится, будь ты хоть царь зверей. Или, к примеру, попадёшь на медведя, укладёшься со страху — а он беспартийный и сам пуще тебя обделался, потому что давно питается исключительно земляникой; ему ничего, а ты потерял лицо.

Надо было как-то восстановить прежнее разделение, создать партию хищников, партию зайцев со своими конституционными правами, партию медведей с фракциями пестунов и шатунов — вернуть, короче, линнеевскую классификацию.

Партии расплодились в невероятном количестве за считанные дни. Они оказались пропорциональны размерам партийцев: крупные и монолитные блоки кошачьих, неделимый союз слонов, несколько беспринципная, но тугая медвежья организация; сложнее было мелким грызунам, насекомым и пресмыкающимся. Насекомых было столько видов и подвидов, грызуны так ужасно грызлись по идейным соображениям, а пресмыкающиеся так спорили, кто пресмыкается сильнее, что партии мелких обитателей леса плодились с утроенной силой, и вскоре на фланге Малых Сих, как называли их в лесу, образовалось не меньше дюжины организаций, каждая со своей программой.

— Нынче свобода!— зудели комары.— Никакого блока с мухами!

— Но помилуйте,— степенно возражали жабы, которым что мухи, что комары — всё годилось в повседневную пищу.— Ведь только вместе вы, ням, представляете значительную политическую силу в нашем меню… то есть мы хотели сказать — в политическом спектре!

— Ну и пусть! Лучше сдохнуть в одиночку, чем жить вместе! Не помните, кто это сказал? Байрон, наверное? Ну да ладно…

В скором времени невыносимое это разнообразие стало сильно утомлять зоологов, которые даже ссылались иногда на прежнюю однопартийность. Во время однопартийности, невзирая на известную путаницу с хищниками, всё было несложно: либо скотина в партии, либо нет. Беспартийную корову запросто можно было схавать, зато партийная сама схавала бы кого угодно.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «ФАС», №47(56), 14 декабря 2000 года

новые русские сказки

Как Львёнок, Черепаха и все-все пели песню

Последнее время вся Россия резко озаботилась проблемами своей государственной символики. Все сидят, репу чешут: какой бы это нам гимн измыслить? Тысячами гимнов завалили все редакции, телевидение и президентскую администрацию, откуда всё это богатство мало-помалу стекается в клиническую больницу имени Кащенко: там очень благодарили за такой материал. Путин, Касьянов, Лесин и прочее правительство, что-нибудь смыслящее в идеологии (а в идеологии у нас смыслят все), запершись в Георгиевском зале, без устали решали вопрос о судьбе государственного гимна.

— К вам творческая интеллигенция,— робко доложил Волошин, просовываясь в дверь.

— Чего хотят?

— Хотят старый гимн,— дрожащим голосом сообщил Волошин.

— Выдай по конфете и скажи спасибо,— отрубил Путин.— Заняты мы.

Через некоторое время Волошин опять робко поскрёбся в дверь.

— Ну кого ещё несёт!— с неудовольствием отозвался Путин.

— Тво… творческая интеллигенция!— заикаясь от страха, признался Волошин.

— Так ведь одна была уже!

— Нет, эта другая! Они требуют по… поменять гимн…

— Чёрт его знает что такое,— выругался сдержанный Путин.— Развелось творческой интеллигенции — сегодня одна, завтра другая… Ну где, где я возьму такую вещь, которая бы нравилась всем?

— Надо подумать, что у нас все любят,— предложил Лесин.

— Еду,— подсказал Швыдкой.

— Еда… да… это вполне может быть национальной идеей… Но какая у нас национальная еда?

— Хлеб!— воскликнул Касьянов.— Хлеб наш насущный даждь нам днесь… Кажется, есть такая песня, только не помню, где я её слышал.

— В церкви,— скромно заметил присутствовавший тут же Патриарх.— Это уже наш гимн, так что вам он не подходит.

— Ну, тогда картошка! Ах, картошка, объяденье-денье-де-нье, пи-онеров идеал, ал, ал!

— Пионеров отменили,— вздохнул Путин.

— Ну так что же!— загорелся Лесин.— По-моему, всё равно отлично! Что любит весь наш народ? Мультики любит весь наш народ!

— Это мысль,— медленно произнёс Путин, и все насторожились.— Это серьёзно. Ну-ка, кто что помнит из мультфильмов?

— Чунга-Чанга!— громко и фальшиво запел министр Иванов.— Наше счастье постоянно, жуй кокосы, ешь бананы, жуй кокосы, ешь бананы, Чунга-Чанга! Тут вам и еда, пожалуйста…

— Но это не наша еда,— сурово оборвал секретарь Совета безопасности Сергей Иванов.

— Господи, да мы позвоним Михалкову — он нам всё перепишет! Например: наше счастье постоянно, жуй картошку, ешь сметану…

— А как же «синий небосвод, лето круглый год»?— насторожился Швыдкой.— Песня бодрая, оптимистическая по духу, носами понимаете… выглядит как лакировка…

— Не пойдёт,— решительно высказался Путин.— Там есть строчки, которых не поймёт мировое сообщество. «Чунга-Чанга, кто здесь прожил час — никогда он не покинет нас».

— И что такого?— не понял Иванов.

— Может быть воспринято как намёк на Поупа.

Collapse )


комментарий из сборника «Как Путин стал президентом США: новые русские сказки» // Санкт-Петербург: «RedFish», 2005, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 7.000 экз., ISBN 5-483-00085-4

Поскольку большинство реалий, упомянутых в сказках, отлично помнятся почти всем очевидцам российской истории, автор решил отказаться от подробного комментария. Ниже упоминаются только факты, без которых понимание сказок будет затруднено. И потом — дети. Дети ведь любят сказки, а поводы для них знают вряд ли. Так что всё это ради них.

КАК ЛЬВЁНОК, ЧЕРЕПАХА И ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ ПЕЛИ ПЕСНЮ

Владимир Путин вернул России Государственный гимн СССР в декабре 2000 года. Группа творческой интеллигенции выразила свое неодобрение этой акции. Другая группа творческой интеллигенции поддержала решение Владимира Путина. По-моему, ему были по барабану обе. Новый текст гимна написал Сергей Михалков. Положа руку на сердце, прежний был лучше.
berlin

Дмитрий Быков // «ФАС», №45(54), 30 ноября 2000 года

новые русские сказки

Близнецы

подражание Н.А.Куну

В Древней Греции, в городе Ленинградусе, жили двое неразлучных друзей, прозванных за свою неразлучность близнецами, или Диоскурами. Они родились в один год, с разницею в несколько дней, в небогатых древнегреческих семьях, которые не могли позволить себе содержать даже раба, и потому с детства привыкли обходиться малым и полностью обслуживать себя сами. Одного близнеца звали Серёжиус, второго — Володиус. Серёжиус мощно метал диск (это был его любимый диск, с записями группы «Битлз») и увлекался чтением глиняных табличек. Володиус увлекался всеми видами борьбы — греческой, греко-римской, скифской борьбой САМБО и наиболее эффективной — борьбой нанайских мальчиков. Глиняных табличек он не любил и полагал, что от них один вред. В основе дружбы неразлучных юношей лежало не только сходство темпераментов, но и прекрасная взаимная дополняемость; на этот счёт у греков существовал красивый миф.

Дело в том, что, когда к колыбелькам Диоскуров явились богини Олимпа, чтобы по-божески наградить будущих героев, все отпустили Серёжиусу и Володиусу даров поровну. Афина наградила их доблестью, Артемида — охотничьим инстинктом и собачьим нюхом, Арес — воинственностью, Гермес — мобильностью… И лишь богиня Фемида, явившаяся, по обыкновению, в повязке, чтобы не видеть творившихся в Греции безобразий и не травить лишний раз душу, по рассеянности вручила все свои дары Серёжиусу, а Володиусу как раз недоложила. Явилась же она с лучшим своим даром — инстинктом безопасности, который позволяет истинному воину избегать ненужного риска.

Так и случилось, что у отважного Володиуса чувство безопасности отсутствовало начисто, зато у осторожного Серёжиуса его было даже с избытком. Именно поэтому друзьям нельзя было разлучаться: Серёжиус без Володиуса страдал недостатком инициативы, зато Володиус без верного приятеля мог натворить таких дел, что расхлёбывать их пришлось бы всем городом.

История о Фемидиной оплошности дошла до Зевса. Узнав о таковом неравенстве, он разгневался:

— Дура ты, дура! Да ведь Володиус-то непростой, он богоизбранный! Ему предстоит царствовать в Греции с 1999 года! Вообрази, чего натворит в стране человек с пониженным чувством опасности!

— Значит,— подсказала мудрая Афина,— надо, чтобы Серёжиус неотлучно находился при нём.

— Ай да дочка!— воскликнул Зевс.— Недаром ты вылезла на свет из моей головы!— и тут же связал Серёжиуса и Володиуса узами самой нежной дружбы.

Так, ещё в раннем детстве, на совместной прогулке, отважный Володиус решил оторвать хвост у пробегавшей мимо кошки. «Друг мой, это опасно!» — воскликнул пятилетний Серёжиус, пасшийся тут же на газоне. «Что для истинного грека опасность!» — воскликнул Володиус и схватил царапающееся животное поперёк живота. Оно непременно изувечило бы отважного младенца, если бы Серёжиус не подбежал к другу резвее лани и не придушил кошку в одно движение, как юный Геракл. Таковы были его радикальные представления о безопасности.

Так и пошло: безоглядный Володиус ставил опасные химические опыты, экспериментируя с кислотой,— бдительный Серёжиус стоял наготове со щёлочью. Вихреподобный Володиус гонял на велосипедиусе — стройнолодыжный Серёжиус бежал вдоль всей трассы с подушкой на случай падения. Володиус играл со спичками, Серёжиус — с пожарным краном.

Естественно, Зевс распорядился так, что близнецы окончили один и тот же гимназиум, после чего вместе поступили в один и тот же университетус: осторожный, по любви к глиняным табличкам,— на филологию, отважный, по давней обиде на Фемиду,— на юриспруденцию. Представления Серёжиуса о безопасности становились всё более радикальны. Безопасность составляла главный предмет его размышлений, ибо опасно было всё. Опасно было выходить на балкон (вдруг сдует), открывать окно (простудишься), переходить улицу (задавит)… В сочетании с изрядным количеством воинственного духа, которое вложил в Серёжиусову колыбельку шлемоблещущий Арес, забота о безопасности приобретала у задумчивого юноши довольно-таки решительные формы: он думал об отмене балконов, ликвидации окон и упразднении машин.

«И вообще!— восклицал подчас змеиномудрый студент филфака.— Если бы все ходили строем и дышали на счёт раз-два, сколь высока была бы безопасность и сколь низок риск! О, когда бы мне только дали регламентировать всё, всё, всё — в Греции не осталось бы поистине ничего опасного!»

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «ФАС», №43(52), 16 ноября 2000 года

новые русские сказки

Теремок

Стоял терем-теремок, не низок, не высок, и где он находился — толком никому не было известно, поскольку из него осуществлялось партийное руководство Родиной. Родиной называлось пространство вокруг теремка — чрезвычайно просторное болото, раскинувшееся на восемь климатических поясов и полное полезных ископаемых. Ископаемые добывались вручную и свозились в теремок, а взамен оттуда поступали руководящие указания.

Особенность теремка заключалась в том, что обитало там одно-единственное существо, и в этом-то и заключалась высшая демократическая мудрость болотоустройства. Во всех прочих теремках, руководивших разными странами на так называемом гнилом Западе, обитателей было либо очень много, на выбор, либо по два. Так, в заокеанском теремке жили слон и осел. В последнее время они сделались совершенно неотличимы — оба были серые, оба большеухие, оба трубили, но символическое разделение сохранялось; слон и осел правили по очереди.

В островном теремке тоже обитали двое и тоже правили по очереди: одни назывались консерваторыми (видать, консерву делают, укупорку, закатку — догадывались жители Родины). Вторых звали так замысловато, что никто на Родине выговорить не мог: эти, видимо, предпочитали живой продукт. Между ними иногда бывали кровавые стычки, но потом надолго воцарилась какая-то железная баба (самая главная консерваторша), и политическая жизнь в островном теремке надолго затихла. Иногда, конечно, на болоте вспыхивали голубоватые болотные огни всякого рода прений и дискуссий: хорошо ли, что у нас в теремке обитает всего одна сущность? Но, покалякав промеж себя, жители Родины приходили к естественному выводу, что какое-никакое разделение в их жизни всё же существует, а именно — на теремок и болото; и таковая двухпартийность вполне способна заменить любую оппозицию. Тем более, что с каждого дуба, ещё не прогнившего на том болоте, свисал гордый лозунг: «Теремок и болото — едины!»

О сущности, обитавшей в теремке, никто ничего достоверно не знал. Поговаривали только, что живёт там красный, но кто красный — было таинственно. На деле же владел теремком о ту пору красный петух, бывший некогда очень огнеопасным, но теперь вошедший во вкус мирной жизни. В нынешнем виде теремка, однако, ему становилось тесно. Хотелось вытащить из погреба всякого рода подпольные богатства, накопленные за годы власти (куры, самородки, колбаса — всё шло в погреб, поскольку внешне теремок должен был сохранять аскетический вид). Чтобы легализовать накопленное, разложить его вокруг себя, ходить и любоваться, петух задумал перестройку теремка: в его надземную часть подземные богатства не влезали. Он не учёл, однако, того, что в ходе перестройки надземная эта часть станет видна и — более того — широко обсуждаема. На болоте возникла даже видимость общественной жизни, шакалам разрешили тявкать, болотные огни кухонных дискуссий заполыхали во всю мочь, и скоро в воздухе зародился естественный вопрос:

— А пошто у нас до сих пор в теремке нет альтернативы? Петух, защищая монополию, первым почуял необходимость перемен. Он выкликнул давнюю обитательницу теремка — мышку-наружку, называвшуюся так потому, что она осуществляла наружное наблюдение; народ этого не знал и в простоте своей звал её «норушкой», от слова «норка».

— Слышь, мышка-наружка,— заговорщицки прошептал петух.— Создай мне партию, да быстро! Чтоб видимость была! И, само собой, чтоб на теремок не посягала!

— Сделаем,— кивнула мышка, которой от щедрот петуха регулярно перепадало, и на свет появилась партия, состоявшая из одной говорливой либерал-демократической мышки и нескольких десятков молчаливых, которые даже если б и хотели — всё равно не могли говорить, потому что всё время жевали. Говорливая мышь пищала на всех углах, создавая видимость партийной жизни, и яростно обличала всех вокруг, кроме петуха.

При виде буйной мыши подпольного происхождения в болоте зашевелились демократические силы. Большая пучеглазая лягушка ультрадемократических убеждений, сопровождаемая десятком таких же отважных квакуш, постучалась в дверь теремка, по швам трещавшего от перестройки:

— Тук-тук, кто в тереме живёт?

— Я, петушок-золотой-гребешок!

— И я, мышка-наружка!

Collapse )


комментарий из сборника «Как Путин стал президентом США: новые русские сказки» // Санкт-Петербург: «RedFish», 2005, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 7.000 экз., ISBN 5-483-00085-4

Поскольку большинство реалий, упомянутых в сказках, отлично помнятся почти всем очевидцам российской истории, автор решил отказаться от подробного комментария. Ниже упоминаются только факты, без которых понимание сказок будет затруднено. И потом — дети. Дети ведь любят сказки, а поводы для них знают вряд ли. Так что всё это ради них.

ТЕРЕМОК

Сегодня и поверить трудно, что когда-то в России было несколько сотен политических партий. И уж по крайней мере полтора-два десятка из них были весьма влиятельными. Не сказать, чтоб это было сильно лучше, но по крайней мере веселей, что и видно из сказки.