Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Михаилом Пиотровским // «Собеседник», №22, 17–23 июня 2020 года

рубрика «Персона»

Михаил Пиотровский: Россию везёт тройка — Пётр I, Александр III и Екатерина

Академик Михаил Борисович Пиотровский, потомственный директор Эрмитажа, историк, арабист, президент Всемирного клуба петербуржцев и Конгресса петербургской интеллигенции,— один из самых интересных собеседников, которых мне случалось интервьюировать, что при таком послужном списке, казалось бы, немыслимо.

Человек в таком статусе должен изрекать исключительно патетические банальности, но вот поди ж ты — всякий разговор с Пиотровским обогащает вас несколькими точными и парадоксальными формулировками.

Этот разговор — примерно половина нашей встречи в лектории «Прямая речь», дистанционной, как и всё сейчас. Полностью можно его услышать на сайте pryamaya.ru, там ещё много интересного.



«Лучшая очередь — очередь за культурой»

— Вы сказали, что мир — и Эрмитаж — не будет прежним: какие главные проблемы вам принесла пандемия и рады ли вы выходу?

— Прежде всего — мы все привыкли жить и работать на удалённом доступе, это очень удобно, и чем ближе выход из этого режима, тем меньше хочется с ним расставаться. Это дурно, поскольку удобное — не всегда полезное, жизнь не проживёшь бесконтактным образом. Что до Эрмитажа, посещение его станет более упорядоченным, что ли. Билетов в кассе не купишь, в очереди больше не постоишь, а это серьёзное изменение атмосферы. Потом, конечно, всё это вернётся, но жить в мире, существующем по правилам, — сами понимаете... Ведь посещение музея — это комплекс ощущений, целое мероприятие, в том числе и в очереди постоять. Это очередь особая, музейная, полная специфических людей, охваченная предвкушением... Вообще очередь за искусством — зрелище оптимистическое.

— Вот эта очередь меня всегда озадачивала. Что нужно всем этим людям? Репродукции доведены до совершенства, и неужели вам надо смотреть на рембрандтовского «Блудного сына» в толпе других зрителей?

— Для начала — о совершенстве репродукций можно будет говорить через два десятка лет, когда научатся воспроизводить буквально каждый кракелюр (трещину краски) и те слои живописи, которые видны только при рентгене. Но в музеи будут ходить и тогда. Во-первых, есть таинственная «энергия подлинника», о которой говорят посетители,— хотя, впрочем, они не всегда умеют отличить подлинник от копии. А во-вторых, есть же сама атмосфера музея, в Эрмитаже особенно значимая, поскольку он грандиозен сам по себе. Есть его контекст. Мы выставили однажды всего Матисса в здании Главного штаба — казалось бы, если ты идёшь на Матисса, иди! Но им интересен именно эрмитажный Матисс или Рембрандт. Эрмитаж — музей в музее.

«Уничтожение предшественников — дело родственное»

— У меня вопрос к вам как арабисту: многие сейчас с лёгкой руки Латыниной вспоминают, что христианство сильно повредило дохристианскому миру, разрушило античную культуру. Ислам сильно повредил доисламскому Востоку?

— Это как раз моя тема: абсолютно нет, поскольку ислам был органичным продолжением доисламского Востока, зародился в этом бульоне. И в текстах, и в каллиграфии, и в архитектуре, в колоннах Пальмиры,— концентрат арабской культуры, и всё это ислам, аравийский извод единобожия, вобрал и понёс по миру дальше. Важнейшая вещь в исламе — арабский язык и каллиграфия. Но ведь всякая идеология, рождающаяся внутри народа, уничтожает своих предшественников. Нормальный процесс. И кстати, молодой ислам был в этом смысле довольно толерантен — это он уже в зрелом возрасте начал рубить носы сфинксам. Христианство-то уже в ранние годы рисовало кресты на лбах античных статуй. Но в этом своём иконоборчестве ислам, кстати, совпадает и с иудаизмом, и с Византией: изображение Божества — огромный соблазн, отсюда только шаг до идолопоклонничества. Но в конкретные действия это стало воплощаться века через три. Когда сегодняшние исламисты-фанатики уничтожают статуи Пальмиры — в этом есть тонкий момент: это их наследие. Они сводят счёты со своим. И это довольно естественная вещь: я изменился, я улучшился, я не хочу видеть своё прошлое. Так христианство сводило счёты с Античностью и язычеством, протестантизм — со Средневековьем, так большевики уничтожали своих предшественников. Это право родства, скажу больше — это и есть преемственность. Вы скажете на это: искусство принадлежит всем, и они не имеют права его уничтожать; но это вопрос спорный, способный завести в дебри. Наследие принадлежит наследникам. Собственность всеобщая. А уж собственность на произведение искусства — кому оно принадлежит: человечеству или коллекционеру? Если вы унаследовали культуру предков, вы чувствуете и право её уничтожить, ибо наследие мешает вам двигаться дальше; такое бывало, мы после революции через это проходили. Можно ли вмешиваться в жизнь другой страны, если она уничтожает памятники? Спорно. Вот культура — она, понимаете, такая красивая вещь и как бы бесспорная, а вглядишься — и на каждом шагу конфликт.

— Продолжая исламскую тему: выдержит ли сегодняшняя Европа натиск ислама? Многие уже видят в ней жертву экспансии.

Collapse )
berlin

Дмитрия Львовича рисуют...





dmitrykoshovkin («Instagram», 28.04.2020): Самоизоляция заставила разобрать древние закрома компьютеров и прочих гаджетов. Нарыл множество первых проб электронного рисования. Представляю вашему вниманию хреновый портрет Д.Быкова. Нарисовано примерно в 2016 году, в автобусе по маршруту «Пл.Победы — ОКБ». Планшет Samsung, прог. «Скетч Гуру».
berlin

Дмитрий Быков (видео) // «YouTube. ЖЗЛ с Дмитрием Быковым», 11 марта 2020 года




Андрей Кончаловский
в программе ЖАЛКАЯ ЗАМЕНА ЛИТЕРАТУРЕ
с Дмитрием Быковым


Приветствую всех на моем ютьюб канале ЖЗЛ — Жалкая Замена Литературы. Мой нынешний гость — Андрей Сергеевич Кончаловский. Всегда считается, что ум мешает большому художнику. А вот Кончаловский как-то умудряется справляться с этим противоречием. Андрей Кончаловский — настоящий мыслитель и философ, эстет и визионер, не говоря уже о том, что блестящий режиссёр. Общение с личностями такого масштаба всегда будет в дефиците, поэтому я чрезвычайно рад, что он согласился на этот разговор. Я не во всем с ним согласен, тем интереснее мне говорить с ним.

Мы активно записываем новые программы ЖЗЛ, гости будут самые неожиданные. Подписывайтесь на мой канал, будем вместе пережидать непростые времена.
berlin

«Жерминаль» и «Творчество» в пересказе Дмитрия Быкова...

«Зарубежная литература XIX века» / серия: «Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры» / редактор и составитель Владимир Иванович Новиков // Москва: «Олимп», «АСТ», 1996, твёрдый переплёт, суперобложка, 844 стр., ISBN 5-7390-0274-X, 5-7390-0284-2, 5-7841-0099-8

Эмиль Золя / Émile Zola [1840–1902]

«Жерминаль» / «Germinal»

роман, 1885

Механик Этьен Лантье, изгнанный с железной дороги за пощечину начальнику, пытается устроиться на работу в шахту компании Монсу, что близ городка Воре, в поселке Двухсот Сорока. Работы нет нигде, шахтеры голодают. Место для него на шахте нашлось лишь потому, что накануне его прихода в Воре умерла одна из откатчиц. Старый забойщик Маэ, чья дочь Катрина работает с ним в шахте второй откатчицей, берет Лантье в свою артель.

Работа невыносимо трудна, и пятнадцатилетняя Катрина выглядит вечно изможденной. Маэ, его сын Захария, артельщики Левак и Шаваль работают, лежа то на спине, то на боку, протискиваясь в шахте шириной едва в полметра: угольный пласт тонок. В забое невыносимая духота. Катрина и Этьен катают вагонетки. В первый же день Этьен решает было покинуть Воре: этот ежедневный ад не для него. На его глазах руководство компании разносит шахтеров за то, что те плохо заботятся о собственной безопасности. Молчаливое рабство шахтеров поражает его. Только взгляд Катрины, воспоминание о ней заставляют его остаться в поселке еще на некоторое время.

Маэ живут в непредставимой бедности. Они вечно должны лавочнику, им не хватает на хлеб, и жене Маэ ничего не остается, как пойти с детьми в усадьбу Пиолена, принадлежащую помещикам Грегуарам. Грегуары, совладельцы шахт, иногда помогают бедным. Хозяева усадьбы обнаруживают в Маэ и ее детях все признаки вырождения и, вручив ей пару старых детских платьиц, преподают урок бережливости. Когда женщина просит сто су, ей отказывают: подавать — не в правилах Грегуаров. Детям, однако, дают кусок булки. Под конец Маэ удается смягчить лавочника Мегра — в ответ на обещание прислать к нему Катрину. Покуда мужчины работают в шахте, женщины готовят обед — похлебку из щавеля, картошки и порея; парижане, приехавшие осмотреть шахты и ознакомиться с бытом шахтеров, умиляются щедрости шахтовладельцев, дающих рабочим столь дешевое жилье и снабжающих все шахтерские семьи углем.

Одним из праздников в шахтерской семье становится мытье: раз в неделю вся семья Маэ, не стесняясь, по очереди окунается в бочку с теплой водой и переодевается в чистое. Маэ после этого балуется с женой, называя свое единственное развлечение «даровым десертом». Катрины между тем домогается молодой Шаваль: вспомнив о своей любви к Этьену, она сопротивляется ему, но недолго. К тому же Шаваль купил ей ленту. Он овладел Катриной в сарае за поселком.

Этьен постепенно привыкает к работе, к товарищам, даже к грубой простоте местных нравов: ему то и дело попадаются гуляющие за отвалом влюбленные, но Этьен полагает, что молодежь свободна. Возмущает его только любовь Катрины и Шаваля — он неосознанно ревнует. Вскоре он знакомится с русским машинистом Сувариным, который живет с ним по соседству. Суварин избегает рассказывать о себе, и Этьен нескоро узнает, что имеет дело с социалистом-народником. Бежав из России, Суварин устроился на работу в компанию. Этьен решает рассказать ему о своей дружбе и переписке с Плюшаром — одним из вождей рабочего движения, секретарем северной федерации только что созданного в Лондоне Интернационала. Суварин скептически относится к Интернационалу и к марксизму: он верит только в террор, в революцию, в анархию и призывает поджигать города, всеми способами уничтожая старый мир. Этьен, напротив, мечтает об организации забастовки, но на нее нужны деньги — касса взаимопомощи, которая позволила бы продержаться хоть первое время.

В августе Этьен перебирается жить к Маэ. Он пытается увлечь главу семейства своими идеями, и Маэ как будто начинает верить в возможность справедливости, — но жена его тут же резонно возражает, что буржуи никогда не согласятся работать, как шахтеры, и все разговоры о равенстве навсегда останутся бредом. Представления Маэ о справедливом обществе сводятся к желанию пожить как следует, да это и немудрено — компания вовсю штрафует ребочих за несоблюдение техники безопасности и изыскивает любой предлог для урезания заработка. Очередное сокращение выплат — идеальный повод для забастовки. Глава семьи Маэ, получая безбожно сокращенный заработок, удостаивается также выговора за разговоры со своим жильцом о политике — об этом уже пошли слухи. Туссена Маэ, старого шахтера, хватает только на то, чтобы испуганно кивать. Он сам стыдится собственной тупой покорности. По всему поселку разносится вопль нищеты, На новом участке, где работает семья Маэ, становится все опаснее — то ударит в лицо подземный источник, то слой угля окажется так тонок, что двигаться в шахте можно, только обдирая локти. Вскоре происходит и первый на памяти Этьена обвал, в котором сломал обе ноги младший сын Маэ — Жанлен. Этьен и Маэ понимают, что терять больше нечего: впереди только худшее. Пора бастовать.

Директору шахт Энбо сообщают, что никто не вышел на работу. Этьен и несколько его товарищей составили делегацию для переговоров с хозяевами. В нее вошел и Маэ. Вместе с ним отправились Пьеррон, Левак и делегаты от других поселков. Требования шахтеров ничтожны: они настаивают на том, чтобы им прибавили плату за вагонетку лишь на пять су. Энбо пытается вызвать раскол в депутации и говорит о чьем-то гнусном внушении, но ни один шахтер из Монсу еще не состоит в Интернационале. От имени углекопов начинает говорить Этьен — он один способен спорить с Энбо. Этьен в конце концов прямо угрожает, что рано или поздно рабочие вынуждены будут прибегнуть к другим мерам, чтобы отстоять свою жизнь. Правление шахт отказывается идти на уступки, что окончательно ожесточает шахтеров. Деньги кончаются у всего поселка, но Этьен убежден, что забастовку надо держать до последнего. Плюшар обещает прибыть в Воре и помочь деньгами, но медлит. Наконец Этьен дождался его. Шахтеры собираются на совещание у вдовы Дезир. Хозяин кабачка Раснер высказывается за прекращение забастовки, но шахтеры склонны больше доверять Этьену. Плюшар, считая забастовки слишком медленным средством борьбы, берет слово и призывает все-таки продолжать бастовать. Запретить собрание является комиссар полиции с четырьмя жандармами, но, предупрежденные вдовой, рабочие успевают вовремя разойтись. Плюшар пообещал выслать пособие. Правление компании между тем задумало уволить наиболее упорных забастовщиков и тех, кого считали подстрекателями.

Collapse )

Эмиль Золя / Émile Zola [1840–1902]

«Творчество» / «L'oeuvre»

роман, 1886

Клод Лантье, художник, повесился в своей мастерской перед неоконченной картиной в ноябре 1870 г. Его жена Кристина, позировавшая для этой картины и мучительно ревновавшая к ней, потеряла рассудок от горя. Клод жил в полной нищете. От него не осталось ничего, кроме нескольких набросков: последнюю и главную картину, неудавшийся шедевр, сорвал со стены и сжег в припадке ярости друг Клода Сандоз. Кроме Сандоза и Бонграна — другого приятеля Клода, художника-мэтра и академика-бунтаря, — на похоронах не было никого из их компании.

Collapse )