Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №23, 23–29 июня 2021 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Без «Взгляда»

Глядя на судьбу Анатолия Лысенко, ушедшего на 85-м году жизни, невольно спрашиваешь себя: кто будет возрождать отечественное телевидение, когда закончится всё вот это вот?


Сегодня практически нет разногласий насчёт неизбежности окончания «вот этого вот», прикидывают даже, кто и как будет себя вести,— фундаментальным остаётся лишь вопрос, будет ли что возрождать. Напрашивается безрадостный вывод: у СССР были возможности перемен, хотя и он в конце концов оказался нереформируем. У путинской России такие механизмы не предусмотрены.

В щелястой империи позднего Брежнева на ТВ оставались профессионалы, в резерве у Андропова были будущие «прорабы перестройки», на иновещании трудились будущие создатели «Взгляда», поскольку иновещание было менее топорно и более изобретательно, чем обычная пропаганда «для своих». Аналогом иновещания сегодня является «Раша тудей», которая по цинизму и прямолинейности превосходит федеральные каналы. Последнее поколение, доверявшее телевидению — нынешние пенсионеры; нынешние студенты, главные бенефициары перемен, всё узнают из айфона. Политическое поле зачищено и заасфальтировано, среди советников и потенциальных преемников нет ни одного интеллектуала. То есть понятно, что кому-то придётся становиться Горбачёвым (вероятно, на этот раз это будет кто-то из экономического блока, где уцелели остатки профессионализма), но Горбачёв получится плохой. Гораздо хуже прежнего.

То есть никаких промежуточных форм — вроде советского по сути, но разоблачительного и боевого «Взгляда» — не будет. Оттепель и гласность устраивать некому. Система утратила последнюю гибкость и перешла в ригидную стадию: любого преемника снесёт ход времени, и снесёт, как Керенского, прежде чем он успеет что-либо предпринять. Всякий режим обязан думать о своей плавной трансформации — тогда есть шанс, что страна хотя бы уцелеет как таковая; полное нежелание слышать сигналы времени приводит к одному — смена власти обернётся обнулением всего. У преемников и воспитанников Брежнева был шанс мирно выйти на пенсию, а то и возглавить перемены (как оно и вышло); у тех, кто стареет сегодня, после Путина нет шансов ни на что — только на вечного Путина, но это шанс проблематичный.

Впрочем, оно и лучше. Как показывает история, перемены, возглавляемые бывшими бонзами и боссами, всё равно ведут в тупик. Не получается у них перестройка, при всей их субъективной честности и бесспорном таланте. 1985–1991 годы были интересными, но фальшивыми. И хорошо, что они не повторятся.
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2021 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Umberto EcoУмберто Эко

1

Невозможно его представить молодым человеком. Имидж Эко — пожилой, благообразный и благожелательный, состоявшийся и состоятельный, профессор и романист, в свободное от лекций время просвещающий публику газетными колонками о всякой всячине; эссеист, у которого есть ответы на все вопросы, поскольку он структуралист и во всём видит структуры. Французская мода на философа в газете больше почти нигде не прижилась — поскольку нигде больше не было философов, готовых писать на злобу дня, проповедовать в кафе или газете; в Италии эту нишу с наибольшим успехом заполнил Эко. Готовый высказываться по любому поводу, заниматься хоть семиотикой кухни, хоть семиотикой курения,— умевший прилагать методы «науки о знаковых системах» к любым областям культуры и политики, то есть обладавший универсальным ключом к тайнам мира, хотя вообще-то универсальный ключ называется отмычкой,— он был любимцем прессы, сам вид его был уютен, он выглядел единственным человеком, способным навести порядок во всё более неуютном мире.

Редкий писатель не пожелал бы себе такой судьбы: счастливый обладатель научного имени, автор бестселлеров, кумир соотечественников, оракул, к каждому слову которого прислушивались, беллетрист, нашедший компромисс между массовым и элитарным, с серьёзнейшими научными методами подходивший к анализу самого что ни на есть трэша (хотя романы Флеминга о Джеймсе Бонде не такой уж трэш — но, в общем, никак не большая литература). Придумал это не он — ещё Чуковский начал писать о механизмах успеха (и отчасти о секретах композиции) «Пинкертона и пинкертоновщины». Тут и лежит проблема: Корней Чуковский, такой же любимец советской публики пятидесятых-шестидесятых, был глубоко несчастным человеком, одной из трагичнейших фигур литературного процесса. И дело было не только в том, что советская власть обнуляла все его просветительские затеи, оболванивая гораздо эффектней, чем он просвещал (наше время показало, что просветительские и гуманизаторские усилия нескольких поколений уничтожаются несколькими месяцами интенсивной пропагандистской обработки, да, собственно, подобные результаты в последние два века демонстрировались не раз). Дело в том, что самого Чуковского, по выражению любимой им Новеллы Матвеевой, успешно запихнули в колыбель, совершенно оттеснив его как критика и литературоведа, а это было главным его занятием. Детский поэт, дедушка Корней, и скажи спасибо, что уцелел. (С Маршаком, первоклассным лирическим поэтом и теоретиком литературы, поступили так же; он не зря писал о детях, их главных защитниках, но они же и главные собственники, добавим мы). С Эко получилось примерно так же: его превратили в эссеиста, отвечающего на все вопросы, и автора поп-романов о серьёзном, причём сам жанр как бы исключал вдумчивое отношение к ним. Такова судьба любого искателя компромиссов — между толпой и одиночками, народом и интеллигенцией, элитарным и массовым; в лучшем случае тебя не будут толком понимать ни те, ни эти, а в худшем — как показано в романе Петрушевской «Номер один»,— голос толпы окажется громче, и она тебя присвоит. Впрочем, «Остров Крым» Аксёнова повествует о том же.

Строго научные заслуги Эко не волновали обывателя, главного потребителя газетных статей; заслуги, кстати, были, учёный он первоклассный, но не надо принижать гуманитарные науки — в них серьёзно разбирается никак не больше народу, нежели в квантовой теории. Осведомлённость в этой области проще имитируется — о семиотике или этике рассуждает с умным видом куда больше народу, чем о теории струн, о Хайдеггере говорят охотней, чем о Гейзенберге, хотя первый ничуть не проще. Мы не будем здесь имитировать посвященность — хотя в силу некоторого знакомства с филологическими науками я могу оценить и «Поэтики Джойса» (именно так, во множественном числе), и «Трактат по общей семиотике». Мне импонирует нежелание Эко воспринимать структурализм как новую религию, то есть обнаруживать структуры в природе (хотя сам я в силу своей религиозности как раз люблю поиграть с идеей антропоморфности земного шара, со спиной в России и членом на мысе Горн). Мне нравится его смирение — то есть отказ от тотальной классификации мира, на которую так надеялись молодые гении времён «структуралистской бури и натиска», как называет Жолковский рубеж пятидесятых-шестидесятых; Эко признавал, что мир переусложнился, что один человеческий разум не может вместить новейшие достижения гуманитарного и негуманитарного знания, а потому «любую классификацию следует признать опрометчивой» (подозреваю, что Отто Вейнингер застрелился, именно поняв, что мир не желает укладываться ни в одну схему — особенно в деление на самостоятельное и подчинённое, которую он было так успешно построил).

Мы будем говорить прежде всего о романах Эко, потому что они-то в первую очередь и делают его трагической фигурой. Он своим опытом доказывает, что автор, надеющийся примирить элитарное и массовое, не попадёт ни в одну аудиторию. Для элитарной Эко слишком заигрывает с паралитературой, технологиями медиа, обывательскими мифами,— то есть разрушает наш постамент; для массовой он слишком серьёзен и глобален, обывателю вполне хватает Дэна Брауна, который хоть и на чистом сливочном масле, с серьёзной проработкой тем и грамотным строительством интриги, занимается всеми его темами, прилежно идёт за ним по следу — и не грузит читателя переизбытком фактов и концепций. Эко считали постмодернистом, хотя сам он понимал постмодернизм довольно своеобразно (числил, например, по этому разряду «Поминки по Финнегану» — книгу, которую вряд ли кто из массовой аудитории вообще открывал). Считается, что постмодернизм снимает бинарные оппозиции, своеобразно примиряя их, и экспериментирует с самыми массовыми жанрами; жизненная практика показала, что эти оппозиции в принципе неснимаемы, что они в природе человека, и кто играет на двух полях — проигрывает на обоих. Романы Эко остались в конце концов так и не понятыми — интеллектуалы не хотят, чтобы их низводили до уровня бондианы, а массы не готовы к серьёзным переживаниям, они хотят, чтобы их ласкали и щекотали. Писатель для всех оказывается автором ни для кого,— и в результате самым популярным произведением Эко остаётся «Имя розы», не потому, что его перечитывают, а потому, что оно стало первым образчиком нового жанра.

Вообще есть такой парадокс — феномен первого романа: автор пишет его вполсилы, или верней, реализует не главный и не самый амбициозный свой замысел. Для главной книги нужен опыт, разгон, имя,— короче, стартовая площадка; между тем самым известным чаще всего остаётся именно этот первый шедевр, во всех отношениях соразмерный, а не монстр, получившийся в итоге главного эксперимента. Толстой для многих оставался автором «Детства-Отрочества-Юности», а «Война и мир», казалось этим читателям, испорчена философией плюс исторически недостоверна. Мелвилла знали до двадцатых годов двадцатого века как автора «Тайпи», а «Моби Дик» считался непропорциональным, разножанровым и тяжеловесно-философичным в ущерб сюжетной остроте. Фаулза миллионы любят за «Коллекционера», а уж никак не за «Волхва». Умберто Эко прославился «Именем розы», романом хорошим, но вот именно что обыкновенным,— тогда как смысл его жизни и работы был в «Маятнике Фуко», который на волне успеха «Имени розы» неплохо продаётся, но мало кем читается и понимается.

2

Но сперва — об «Имени розы», романе, благодаря которому в восьмидесятые годы прошлого века возникла в Европе мода на средневековье. Кроме этой моды, кроме обаяния древних манускриптов, эзотерических тайн, рыцарско-монашеских орденов,— в романе нет ничего особенного, собственно эковского; но именно с него началась карьера Дэна Брауна и повальная, гари-поттеровская по масштабам мода на квазинаучный исторический роман. Думаю, впрочем, что и Роулинг не без влияния Эко так увлекалась всяческой средневековой экзотикой, алхимией и архивами. Хотя и тут, как и в области балета, мы впереди планеты всей, потому что если бы на мировые языки был своевременно переведён роман Еремея Парнова «Ларец Марии Медичи», именно с него лепили бы все эти кальки. Там есть уже и катары, и современные продолжатели древних орденов, и цитаты из древних рукописей, и исторические флешбеки, и малопонятные стихи, указывающие на местоположение Священного Грааля,— средневековье вообще очень хорошая вещь, в нём можно обнаружить массу экзотических сюжетов и роковых тайн, один манускрипт Войнича чего стоит (и думаю, Эко написал бы о нём лучшую свою книгу, если бы всерьёз заинтересовался).

«Имя розы» создало шаблон просветительского романа, который в увлекательной форме знакомит читателя с историей церкви или военного дела; отсюда успех не только Брауна, у которого дым пожиже, но и Перес-Реверте, писателя вполне серьёзного. Конечно, кое-какие конспирологические романы на библейском, например, материале, с непременными персонажами вроде кабинетных учёных, разгадывающих древние детективы,— были и до того, был, например, мало кем замеченный и понятый роман Ирвина Уоллеса «Слово»,— но Эко писал лучше всех, очень изящно подражал средневековым образцам, и некоторые страницы «Имени розы» — например, любовный бред монаха, одержимого страстью к Мадонне, или история Адсона с юницей написаны просто на высшем уровне, с блеском не только стилизаторским (кто его может оценить, кроме специалистов?), но и просто литературным. Сама история уничтожения единственного экземпляра второй части «Поэтики» Аристотеля — якобы она была посвящена смеховой культуре, и уцелел от неё один абзац,— замечательно встроена в контекст раннего Возрождения, когда возвращение античности и расцвет гуманизма безумно пугали ортодоксов; есть у меня и личная причина любить эту книгу — главным злодеем сделан герой, похожий на Борхеса, а у меня к Борхесу, наряду с уважением, некоторая личная неприязнь как к самому живому из мёртворожденных литературных явлений. Там масса сюрпризов и весёлых намёков для понимающего читателя, сама идея назвать монаха-сыщика Вильгельмом Баскервильским (и рекомендовать на эту роль в экранизации главного Бонда всех времён Шона Коннери!) — очень мила. Название, расположенное по касательной к содержанию и намекавшее на множество концепций одновременно,— отдельное удовольствие, и именно это название указывает на истинный масштаб Эко как писателя. Но настоящей его удачей и главным свершением был второй роман, появившийся 8 лет спустя.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

Дмитрий Чернышев // «Livejournal. mi3ch», 10 июня 2021 года

mi3ch


не надо их жалеть, мой президент

История с отравлением Дмитрия Быкова совпала с принятием Госдумой закона, запрещающего публично отрицать «решающую роль советского народа в разгроме нацистской Германии и гуманитарную миссию СССР при освобождении стран Европы». А до этого в Конституцию были внесены поправки — за традиционную семью и против фальсификации истории.

И некоторые из комментаторов завели свою любимую шарманку: да кому он нужен — этот писака? Да кто из-за бумагомарателя станет напрягаться.

А ведь это все уже было. Когда в Германии начали жечь книги. Совпадения просто дословные:

Упорядоченному государству — порядочную семью! Я предаю огню сочинения Генриха Манна и Эриха Кестнера.
Генриха Манна лишили немецкого гражданства и выгнали из страны. Эриха Кестнера допрашивали в гестапо и исключили из союза немецких писателей.

Нет фальсификации отечественной истории и очернительству великих имён, будем свято чтить наше прошлое! Я предаю огню сочинения Эмиля Людвига и Вернера Хегемана.
Оба писателя уехали из Германии до прихода Гитлера и нацисты до них просто не дотянулись

Нет — писакам, предающим героев мировой войны. Да здравствует воспитание молодёжи в духе подлинного историзма! Я предаю огню сочинения Эриха Марии Ремарка.
За роман «На Западном фронте без перемен» Ремарк был выдвинут на Нобелевскую премию по литературе. Союз германских офицеров протестовал против номинации, утверждая, что роман оскорбляет немецкую армию. Ремарка лишили немецкого гражданства, а его сестре отрубили голову.

Нет — наглости и самоуверенности. Да — уважению и почтительности к немецкому народному духу. Пусть пламя поглотит сочинения Тухольского и Осецкого.
В 1931 году Тухольского судили за «государственную измену». Против него было выдвинуто обвинение в клевете на рейхсвер за его выражение «Солдаты — убийцы». В 1933 году он был заочно лишен германского гражданства за «антигерманскую деятельность». За свои пацифистские статьи Карл фон Осецкий был посажен в концлагерь. В 1936 году он получит Нобелевскую премию мира. Разгневанное нацистское правительство заявило, что ни один ученый не примет какую-либо Нобелевскую премию, и все немецкие ученые по указанию Гитлера были вынуждены отказываться от всех Нобелевских премий.

Да кому они нужны — эти писаки и бумагомаратели? 26 марта 1933 года в газете Berliner Nachtaufgabe появился перечень из 71 неугодного нацистам писателя, который вскоре был расширен до 127 фамилий.

Да кому он нужен, этот Мандельштам, чтобы из-него напрягать наши славные органы? Стишки какие-то марает. Да это вообще кто такой — Гумилев? Да разве советская власть испугается какого-то тунеядца Бродского?

Владимир Нарбут. Поэт. Арестован по «делу переводчиков с украинского». Расстрелян в карантинно-пересыльном пункте №2 треста «Дальстрой».

Николай Бруни. Поэт. На следующий день после убийства Кирова Бруни сказал: «Теперь свой страх они зальют нашей кровью». На него донесли. Обвинили в связи с французской разведкой. Николай Бруни был расстрелян в лагпункте Ухтарка. Родственникам сообщили, что он умер от воспаления легких.

Бенедикт Лившиц. Поэт. В 1937 году Лившиц был арестован по ленинградскому «писательскому делу» вместе с другими поэтами Юрием Юркуном, Вильгельмом Зоргенфреем и Валентином Стеничем. Им инкриминировалось участие в вымышленной «антисоветской право-троцкистской террористической писательской организации». Все четверо были расстреляны. Власти заявляли, что Лившиц умер в 1939 году от сердечного приступа.
berlin

Дмитрий Быков читает «Николаевскую Россию» Астольфа де Кюстина // АРДИС, 9 июня 2021 года




ЛИТРЕС: «Николаевская Россия» Астольфа де Кюстина в исполнении Дмитрия Быкова + лекция

длительность: 10:22:44


Описание книги

Аудиостудия «Ардис» предлагает вашему вниманию мемуары маркиза де Кюстина в исполнении Дмитрия Быкова.

Французский путешественник и литератор Астольф де Кюстин, отправившись в Россию в 1839 году убежденным сторонником монархической формы правления, вернулся в Европу либералом. Жизнь императорского двора и улиц, обеих столиц и провинции — все это и многое другое читатель найдет в увлекательно написанных и во многом спорных мемуарах де Кюстина. «Без сомнения, это — самая занимательная и умная книга, написанная о России иностранцем», писал А. И. Герцен в 1843 году.

Завершается аудиокнига рассказом Дм.Быкова о прочитанном.


berlin

Дмитрий Быков (теле-эфир) // «Дождь», 4 июня 2021 года

«в каждом заборе должна быть дырка» (с)

Knut Hamsunпроект
НОБЕЛЬ С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ

лекция №39
КНУТ ГАМСУН

аудио (.mp3)

«Кто не доверяет женщине, кончает фашизмом». Дмитрий Быков о нобелевском лауреате Кнуте Гамсуне, примкнувшем к Гитлеру.

В этом выпуске речь пойдет о нобелевском лауреате по литературе 1920 года норвежском писателе Кнуте Гамсуне. Он получил премию с формулировкой «За монументальное Соки земли о жизни норвежских крестьян, сохранивших свою вековую привязанность к земле и верность патриархальным традициям». После прихода Гитлера к власти в Германии и во время Второй мировой войны встал на сторону нацистов. После окончания войны он был отдан под суд, но избежал заключения благодаря преклонному возрасту. Гамсун написал более 30 романов, писал повести, пьесы, рассказы, стихи, публицистические книги.

The Nobel Prize in Literature 1920 was awarded to Knut Pedersen Hamsun «for his monumental work, Growth of the Soil

все лекции на одной страничке
berlin

Дмитрий Быков + Михаил Зыгарь (видео) // «YouTube. ЖЗЛ с Дмитрием Быковым», 31 мая 2021 года




Михаил Зыгарь
в программе ЖАЛКАЯ ЗАМЕНА ЛИТЕРАТУРЫ
с Дмитрием Быковым
№27


Михаил Зыгарь — одна из центральных фигур современной российской журналистики или того, что от нее осталось. Во всяком случае, он всегда в центре споров. Многие обвиняют Зыгаря в том, что он не был настоящим военным корреспондентом, потому что не ездил на фронт. Критикуют за то, что он не изучал по-настоящему российскую историю. Осуждают его сетевой и во многом клиповый подход к пересказу истории, считают, что это поверхностно. Но другие понимают, что большинство упреков — это просто зависть к журналисту, который великолепно почувствовал формат и удовлетворил главные запросы времени. Зыгарь написал заслуженно прославленную книгу «Империя должна умереть», где разбирает контекст 1917 года. Он сделал замечательное исследование «Все свободны!» о выборах 1996 года. И в этих выборах многие видят истоки сегодняшнего дня. Наше общение было сплошным, непрерывным спором, но полемизировать с Зыгарем особенно интересно.

Таймкоды:

00:00 Михаил Зыгарь: «Я завязал с этим делом, потому что я бы свихнулся»
01:12 про книгу «Все свободны», про то, кто победил на самом деле, и про то, чего хотят люди
10:42 про историческую ответственность, выбор и прецедент
13:14 реклама Skillbox
13:08 про футурологию и прогнозы
16:47 книга «Империя должна умереть» и почему она в итоге не умерла
21:57 вопрос от «Ависейлс»: если не Россия, то какая страна для жизни и почему?
24:46 про молодое поколение, технологии и ценности и конформизм
27:42 про Навального, инопланетян и способность бросить себя в огонь
30:06 зачем журналист ездит на войну, контент мейкеров и про то, чего боялся Зыгарь в детстве
30:31 про интерес и изменение психики и за что начинает себя ненавидеть журналист на войне
35:13 про юношеский авантюризм и про то, как Зыгарь попал в Ирак
38:06 про Саддама, Воланда, убеждения, абсолютное зло и президента Америки
40:48 на что потеряла монополию журналистика
42:35 про блогеров, профессиональные критерии журналиста и контент, «Медузу», «Коммерсантъ», Дудя и New York Times
50:01 кого из блогеров читает Зыгарь и что думает Быков о Шихман
52:25 про персонажей 16-17-х годов XX века, кадетов и эсеров и про то, как абьюзит Ленин
56:43 про то, что пишет Зыгарь сейчас, про то, что неизбежно, и почему возникают приступы тошноты у журналистов «гнезда Гусинского»
01:04:14 про способность и неспособность народов к демократии
01:03:00 с каким животным себя ассоциирует Зыгарь









Подписывайтесь на канал Дмитрия Быкова ЖЗЛ:
https://www.youtube.com/c/ЖЗЛсДмитриемБыковым

По вопросам сотрудничества: zhzldb@imagency.team

Instagram Дмитрия Быкова: https://www.instagram.com/dmi_bykov/
Facebook Дмитрия Быкова: https://www.facebook.com/BykovDmitriyLvovich
Сайт лектория «Прямая речь» https://www.pryamaya.ru/
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Facebook», 25 мая 2021 года

Denis Dragunsky («Facebook», 25.05.2021):

МОИ ПЯТЬ КОПЕЕК ПРО ДРУГИЕ ТРИ КОПЕЙКИ.

Ну, что же. Игра проиграна. Прискорбное большинство, встретив явную мерзость, склонно понять, простить, оправдать, примириться, успокоиться, не брать в голову, мудро улыбнуться, отвернуться... Может быть, даже громко возмутиться, но ничего не сделать. Напр., не отфрендить «общего друга». Ах, ах! А вдруг он не знал, не понял, не читал? А вдруг ему надо для объемной картины? И вообще нет ли в отфренде агрессии, интрузии, токсичности?

Большинство мерзостей творится под такие трели. Ну и пожалуйста. Только запомните: те, к кому так терпимы вы — навряд ли будут так же терпимы к вам.

Знаменитый диалог Горького и Ленина:

— Владимир Ильич, ну разве так можно? Ведь эти профессора, которых вы расстреливаете, спасали вас. Прятали большевиков от полиции...

Ильич заразительно засмеялся и сказал:

— Они были дурачки и не осознавали своего классового интереса! А мы понимаем свой интерес, поэтому их расстреливаем!







из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Что игра проиграна — можно было с полным основанием говорить уже во времена Веспасиана, а это было только рана (с). Игра не проиграна, просто несколько раз в истории в неё уже приходилось вмешиваться судье.