Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник+» (Люди, на которых держится мир), №3, 2020 год

Андрей Тарковскийрубрика «Человек-легенда»

Культ Андрея Тарковского

Почему во всем мире русское кино ассоциируется прежде всего с его именем.

Случилось так, что Тарковский (1932–1986) стал самым известным в мире русским режиссером. Можно долго спорить о причинах этого выбора. У Тарковского сильная конкуренция — Эйзенштейн, Герман, Иоселиани, Кончаловский, Михалков, Хуциев, Муратова, — а он остается номером один, хотя уже 34 года длится его зияющее отсутствие. Публицист, писатель Дмитрий Быков осмысливает этот феномен.


Никто из постсоветских кинематографистов даже не приблизился к уровню его авторитета. Видимо, прав был Андрей Смирнов, сказавший еще в 1987 году: «Тарковский — самый крупный кинематографический талант, выросший на русской почве».

Нелюбителей — современно говоря, хейтеров — у него до сих пор множество, претензий к нему полно: раздражающие немотивированные длинноты, разговоры о великом и вечном (чаще всего банальные), пресловутая «непонятность» — хотя представителями масс она сильно преувеличивается, Тарковский ничуть не авангарднее, скажем, Гайдая. И все-таки, когда начинаешь вспоминать главные свои кинематографические впечатления, в конце концов называешь его: удивительным образом ему ничего не сделалось. Фильмы почти всех его современников, кроме общепризнанных гениев — Феллини, Бергмана, Копполы, Бунюэля, Трюффо, безнадежно устарели, на их языке никто теперь не говорит. Даже Антониони — «Забриски-Пойнт», скажем, или «Блоу-ап» — при всем пиетете смотришь с некоторой неловкостью. Очень видно, как человек поспешает за эпохой, задрав штаны, и заметно, где он старается удивить интеллектуалов. А начнешь после долгого перерыва пересматривать «Рублева» или «Зеркало» — и всякий раз поражаешься точным попаданиям именно в нынешнее свое состояние, и недоумеваешь: как же он тогда и то понимал, и это знал?!

Вообще не совсем понятно, как мог он среди инфантильной советской оттепели в тридцать лет снять «Рублева», которого Cahiers du cinema назвал фильмом фильмов, и вполне справедливо. Фильмы Тарковского только выигрывают со временем — потому что он открыл, а может, изобрел принципиально новый жанр. Его кино принадлежит к особому сновидческому жанру, существует именно в логике сна, прекрасного и страшного (отсюда элементы триллера почти в каждой его картине, но к триллеру ни один его фильм не сводится).

До него в самом деле так не снимали, истоки его фильмов нужно искать скорей в стихах отца, в прозе Кафки, но никак не в киноискусстве. О связи поэтики Тарковского со сном впервые догадался Бергман, высоко его ценивший и искренне им любимый.

Тарковский был обычно соавтором сценариев для собственных картин, поскольку только сам он мог придать действию тот налет таинственности, потусторонности, который и стал главным элементом его почерка (исключение составляет «Сталкер», но там Тарковский так измучил братьев Стругацких, потребовав с них двенадцать вариантов сценария и остановившись на тринадцатом, что может считаться полноценным соавтором). У Тарковского есть вещи сильней и слабей, но нет провалов, ибо своему жанру он верен, а в этом жанре ему равных нет.

Ни один фильм Тарковского не поддается пересказу: все они — про то, что жизнь не ограничивается «вот этим вот». А поскольку весь мир Божий примерно про это — искусство Тарковского понятно во все времена и в любой стране: вектор его совпадает с вектором человеческой жизни, всегда происходящей не только в земном, но и в метафизическом измерении.

Первые 20 лет

О жизни и творчестве Тарковского написано столько, что один перечень выдающихся текстов составил бы полный газетный разворот; прежде всего рекомендуем замечательную книгу Виктора Филимонова в серии «ЖЗЛ» и давно ставшую классической монографию Майи Туровской «7½, или Фильмы Андрея Тарковского» (имеются в виду семь полнометражных картин и короткометражка «Каток и скрипка»). Читателя, который заинтересуется Тарковским, отсылаем к этим сочинениям, а здесь ограничимся самым беглым рассказом о его биографии.

Андрей Тарковский родился 4 апреля 1932 года, и мир его детства, восстановленный в «Зеркале» — по сути экранизации его счастливых и кошмарных снов, — стал для него одной из главных тем. В этом мире много красоты, одичания, запустения, много пустырей, травы и воды, много чудес, страха и тревоги.

Его родители — поэт и переводчик Арсений Тарковский и выпускница Литинститута Мария Вишнякова, большую часть жизни проработавшая корректором. Тарковский-старший приобрел известность одновременно с сыном — его первый поэтический сборник вышел только в 1962 году, когда ему было 55 лет. С матерью Тарковского он расстался в тридцать пятом, но с Андреем и его сестрой, родившейся в 1934 году, постоянно виделся; мир его поэзии, его интерес к астрономии, его близость с кружком непризнанных, но необычайно одаренных поэтов — Семен Липкин, Мария Петровых, Аркадий Штейнберг — во многом определили круг пристрастий сына. Именно «восточные переводы», которыми Тарковский-старший занимался до пятидесяти и которым посвятил одно из самых горьких своих стихотворений, сказались на выборе первого — незаконченного — образования Тарковского-сына.

В 1951 году он поступил на арабское отделение Московского института востоковедения, но через год отчислился. Сам он вспоминал, что попал в дурную компанию — в этом как раз ничего удивительного не было: послевоенная, позднесталинская Москва была насквозь криминализована, как и все советское общество, где половина сидела, а другая караулила. Тарковский-младший и в школе запомнился одноклассникам (например Андрею Вознесенскому, хотя дружбы между ними не было ни тогда, ни потом) смелостью, дерзостью, отвагой в драках (далеко не всегда победоносных), а также эпатажными высказываниями: «В пятнадцать лет не иметь любовницы?!» Так что и в институте он не отличался прилежанием, а тогдашний центр Москвы был сам по себе отличной криминальной школой. Мать спасла Тарковского, устроив его коллектором в геологическую экспедицию — он оказался в Туруханске, в местах, где когда-то сидел в ссылке Сталин, а теперь отбывали сроки «повторники», взятые в конце сороковых.

Collapse )



sobesednik.ru > Tue, 31 Mar, 18:45 > to me

Быков. Тарковский

Добрый день, уважаемый Алексей Евсеев, пишет Вам газета "Собеседник", которую вы так точно процитировали в данном посте (https://ru-bykov.livejournal.com/4340780.html).

Не могли бы вы подсказать, как к вам попала пдф-версия нашего издания за четыре дня до выхода данного номера? Также будем вам благодарны, если вы удалите этот материал.

Заранее благодарим за понимание и отзывчивость.

=====

SOBESEDNIK.RU — Заставляем думать

+7 495 685 4628
+7 495 685 5665

https://vk.com/idsobesednik
https://www.facebook.com/sobesednik
berlin

Дмитрий Быков // «Искусство кино», 27 марта 2020 года

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 2-го августа 2019 года:

«Расскажите о Луцике и Саморядове».

О Луцике и Саморядове я как раз сейчас собираюсь статью большую писать по заказу сайта «Искусство кино». Елена Михайловна Стишова, дорогой мой учитель в области литкритики, мне такую статью заказала. <...>



мини-лекция в программе ОДИН от 20 ноября 2015 года
мини-лекция в программе ОДИН от 30 августа 2019 года


рубрика «Приговор от Быкова»

Преждевременные люди

Новый текст проекта ИК о постсоветском кино «Пролегомены» (куратор — Елена Стишова) снова посвящен фигурам сценаристов/драматургов/писателей Петра Луцика и Алексея Саморядова. Дмитрий Быков размышляет о том, как они исчерпали русскую жизнь в десять сценариев. И как Россия, согласно их прозрению, должна была неумолимо измениться.

Проза Луцика и Саморядова — она так хорошо написана, что некорректно называть ее кинодраматургией, — не дождалась полноценного экранного воплощения, но это не потому, что она недостаточно киногенична: как раз ее драматургический профессионализм бросается в глаза. Дело в ином — не наступила еще та реальность, о которой они писали. Многие авторы интерпретировали их неправильно — как последних советских писателей, тоскующих по соцреализму и временам большого стиля, как двух наследников советского кино, прощающихся с эпохой, — а они были началом эпохи принципиально новой, которая казалась близкой в 90-е, но отодвинулась вследствие путинской консервации. Эта консервация вовсе не отменила краха советской — и, шире, российской — империи с ее вертикальной государственностью, но сильно отсрочила его, а значит, нанесла отечеству серьезный вред. Консервация вообще скорее вред, чем польза. За время этой вынужденной отсрочки успеет сгнить многое из того, что еще имело шанс пригодиться; могут состариться — а то, глядишь, и вымереть, — те, кто при ином стечении обстоятельств успел бы кое-что выдумать и построить. Луцик и Саморядов, которым сам бог предначертал быть архитекторами этой будущей России, — например, не дожили. Они это предчувствовали, потому самый автобиографичный их герой в «Дюбе-Дюбе» (1993) говорит:

«А ведь я могу им службу сослужить. Мы с тобой можем придумать что угодно, какой угодно сценарий».

Но не пришлось.

Вся нынешняя Россия должна измениться до неузнаваемости, переучредиться, вся она, по Луцику и Саморядову, искусственна и обречена. На ее месте должно появиться «Дикое поле», как называется их последний и лучший сценарий. В этом диком поле будут хозяйствовать сильные и самостоятельные мужики вроде тех, что берут власть в «Окраине» (1998). Государство больше не будет им мешать. Все сочинения Луцика и Саморядова пронизаны ощущением «Кануна» (1989), как называлась единственная их собственная короткометражка — получасовая, но обладающая всеми приметами нового большого стиля. В какой-то момент народ пробуждается и организует собственную жизнь, и что-то подобное уже происходит в Сибири, на Урале, в оренбургских степях, откуда родом Саморядов, но всего этого пока не видно, потому что Москва смотрит не туда. Она смотрит то на себя, то на Запад, то на Украину, — а настоящая русская жизнь по русским правилам идет где-то в пугачевских местах и примерно по такому же сценарию.

Луцик и Саморядов обладали даром писать необыкновенно увлекательно — от их сценариев невозможно оторваться, — и чувствовали те фундаментальные коллизии, которые всегда лежат в основе подлинного искусства: например, ты любишь женщину и все делаешь для ее спасения, а она, даже принадлежа тебе, любит не тебя, а именно того, кто ее губит. И эта тяга к самоуничтожению, к разрушению своей и чужой жизни всегда сильней любого упорядочивания. Или: никакой внешний успех не приближает человека к источнику внутреннего неблагополучия, этот источник всегда «там, внутри» — и он неустраним из жизни. Или: ты никогда не станешь своим в тех местах, куда приехал, ты будешь вечной лимитой, потому что изнутри себя перестроить нельзя. А если тебя перестраивают обстоятельства, как в «Празднике саранчи» (1992), — ты должен уничтожить себя прежнего, потому что перестроить ничего невозможно. Это уже в начале перестройки было ясно.

Тогда казалось, что это уничтожение — и новая реальность, идущая за ним, — уже близко. Было страшно, но интересно. Луцик и Саморядов отлично понимали, как это начнется, но нарочно обрывали себя, когда гадали о дальнейшем. Как в той же «Дюбе»: «Неизвестно, что зреет. Может быть, пробивается новая мысль, но ненависть и злоба в народе большие. Я бы разделил это время на три этапа, как это принято, — адвокат выпил еще водки, подлил Андрею. — В первом все должны наконец понять, что боги коммунизма умерли…» — но, во-первых, даже это поняли не все, а во-вторых, содержание второго и третьего этапов оказалось так же темно, как содержание второго и третьего томов «Мертвых душ». Самоощущение Луцика и Саморядова предельно конкретно:

«Я пришел к вам просить, но не как простой проситель. Вот что я вам скажу. Вы стоите на краю, вы не видите этого, и все еще молчат, а вам кажется, дела ваши идут в гору. Вы ошибаетесь, потому что не видите себя со стороны. У меня нет ваших ценностей, я беспристрастен, я могу помочь вам. Я могу придумывать, я могу делать такое, что будут любить, такое, от чего будут слезы».

Но чтобы этого человека принять и позволить ему делать то, что он умеет, — надо понять, что все закончилось. А с этим не желают мириться и длят искусственную реальность, в которой Луцику и Саморядову не было места. Что они делали бы сегодня? Неужели ходили бы на разрешенные митинги? Да просто «сегодня» было бы другим, если бы они прожили дольше. Но русская история отличается несколько избыточной наглядностью.

Собственно, им почти нечего было делать уже в последние годы работы. Писали они все лучше, но надо было уходить в литературу, а литература их интересовала мало. Кинематограф же задыхался без денег и не осмеливался браться за действительно серьезные задачи. Замах 90-х был на рубль, удар оказался на копейку, а если и случилось какое-то пробуждение народа, оно осталось в глубине и на поверхность не вышло. Луцику и Саморядову, по большому счету, уже не о чем было говорить: переезд в Штаты не состоялся, а русская жизнь была вполне исчерпана десятью сценариями, которые они успели написать. Поставить их можно будет, когда настанет настоящий «Канун» — если к тому времени еще будет кому ставить и кому смотреть.
berlin

نيكا

نيكا

Торжественная церемония вручение кинопремии «Ника», которая должна была состояться 29 марта в столице, перенесена. Ориентировочно на осень.
berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Марком Данилевским // «Новая газета», №26, 13 марта 2020 года

Марк Z. Данилевский: «Главное — правильный вопрос и таинственный ответ»

Интервью писателя и любителя рискованных литературных игр Марка Z Данилевского — о безумии, о триллере и хорроре, о книге-доме и Трампе.

Марк Z Данилевский (1966) — вероятно, самый известный, загадочный и непредсказуемый писатель своего поколения. Он дебютировал в 2000 году романом «Дом листьев» — удивительной историей о том, как лос-анджелесский диджей нашел в квартире слепого старика, умершего в совершенном одиночестве, рукопись романа о документальном фильме документалиста и фотографа Нэвидсона.

Нэвидсон снял картину о собственном доме, который начал неожиданно расширяться (в нем обнаруживались новые и новые помещения — то кладовки, то подвалы), и, наконец, экспедиция в составе самого Нэвидсона, его брата и приятеля окончательно заблудилась в темных лабиринтах одичавшего здания. Чувство иррационального ужаса охватывало по очереди всех героев и добиралось до читателя. Мне эта книга стоила недельной бессонницы, и я неустанно рекламировал ее в России, пока отважное екатеринбургское издательство «Гонзо» ее не опубликовало по-русски.

Как и в Штатах, «Дом листьев» привлек и объединил специфических читателей реальными и вымышленными сносками, версткой и шрифтами. «Дом листьев» оставляет стойкое впечатление безумия — но безумия необычайно интересного, изобретательного. Немудрено, что все следующие проекты Данилевского — в том числе совершенно уже экстравагантные — привлекали общее внимание. Его второй роман — Only Revolutions — можно читать с двух сторон: каждая страница — как игральная карта, на одной половине — женская версия сюжета, на другой — мужская, герои — двое 16-летних подростков, странствующих по Америке, по ее территории (хотя скорее истории). Дальше он некоторое время молчал, а потом объявил о начале работы над 27-томным романом Familiar, пять томов которого — каждый роскошно издан, полон шрифтовых игр и насчитывает страниц 800 — вышли к 2017 году. После чего издательство «Пантеон» сочло проект нерентабельным и отказалось от него ровно тогда, когда читатели уже подсели на этот небывалый сериал: скептически встреченный, он с каждым новым томом вызывал все больший энтузиазм, но будущее его темно.

Оказавшись в Лос-Анджелесе, я через «Гонзо» связался с Данилевским и поразился, до чего он при всей своей легендарной замкнутости и труднодоступности оказался прост и мил. Поскольку в России у него за последние три года набежало немало фанов, думаю, наш разговор окажется интересен не только нам. А тем, кто ничего из Данилевского не читал, тоже будет приятно — ведь, как известно, вид фриков всегда повышает нашу веру в собственную нормальность.


— После «Дома листьев» вы написали второй роман, который производит примерно такое же впечатление, как «Поминки по Финнегану» после «Улисса»: словно человек создал мир-шедевр и тут же приступил к его разрушению.

— Совершенно точно, но второй роман и должен быть разрушением первого. Иначе зачем писать?

Справедливости ради, Only Revolutions все-таки гораздо проще Джойса, выдуманных слов — не больше четверти. Если «Дом листьев» был тренировкой читательского зрения, воспитывал привычку к литературе, где шрифт и композиция текста на странице играют важную роль в развитии сюжета, в следующей книге я воспитываю читательский слух. Это даже не роман, а песня — вы уловили, что там большая часть написана в рифму? Без дурацкой скромности скажу, что это мой шедевр: не в том смысле, что это совершенство, а вещь, сделанная на пределе моих тогдашних возможностей. Вы можете назвать другую книгу, где на 300 страниц приходилось бы столько разнообразной информации и хитростей при ее преподнесении?

— Лихо написано, но у таких экспериментов всегда два минуса. Первый — что это осилят немногие. Думаю, «Поминки по Финнегану» никто, кроме Беккета, полностью не прочел.

— Я прочел. Ему неважно было, кто прочел. Ему было важно, что он это сделал.

— Хорошо. Вторая претензия — ее и к «Революциям» предъявляли, — что столько средств потрачено на пересказ элементарной, в общем-то, истории, умещающейся в одном предложении.

— Но это можно сказать о любой книге. Фабула «Революций» ничем не отличается от истории в «Прирожденных убийцах», скажем…

— Только ваши не убивают никого.

— Это как сказать. Там непонятно.

— Одного не понимаю: зачем буква О в мужском тексте везде выделена золотым, а в женском — зеленым? Почему вообще именно О? Кислород?

— Нет, потому что это любимая буква, самая распространенная гласная, круг жизни, структура книги. Она вообще закольцована — герои с разных сторон описывают один круг. И «Поминки по Финнегану», если вы помните…

— …образуют уроборос, да. Очень удобный прием — начинаешь с конца.

— А почему зеленый и золотой — понятно же: символ Хэйли — весна, символ Сэма — лето.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Домашний очаг», 9 февраля 2020 года

«Он был воплощением лучших мужских качеств»: Дмитрий Быков рассказал о встречах с Сергеем Юрским

Народный артист РСФСР умер 8 февраля 2019 года в возрасте 83 лет. Писатель Дмитрий Быков поделился своими воспоминаниями о нем.

Актёра и режиссёра Сергея Юрского зрители помнят по роли Викниксора в фильме «Республика ШКИД», Остапа Бендера в «Золотом телёнке», дяди Мити в картине «Любовь и голуби».

Юрский умер 8 февраля 2019 года. Его дочь Дарья назвала причиной смерти актёра остановку сердца. В день памяти артиста своими воспоминаниями о нём поделился писатель Дмитрий Быков, который хорошо знал Сергея Юрьевича.

По словам Быкова, Юрский до последнего времени не хотел переставать работать. Артист говорил, что врачи запрещали ему играть, он соглашался с ними, но «уходить на покой» не спешил.

«Юрский говорил: этот концерт точно последний… А он опять был не последний. «Больше пьес писать не буду» — и писал. «Больше ставить не хочу» — и ставил. И доказывал любым своим появлением перед залом, что возраста нет и усталости нет, — пока человеку есть для чего жить, его не свалишь, не запугаешь, не растопчешь» — поделился Быков.

Быков добавил, что Юрский много болел, но никогда не жаловался.

«Он выходил на сцену в любом состоянии — и немедленно приходил в идеальное рабочее состояние: Юрский всем своим обликом, всей своей шестидесятилетней театральной жизнью доказывал, что никакой старости нет».

Однажды Быков спросил Юрского, почему его жена, актриса Наталья Тенякова, «выбрала именно его». Актёр ответил с серьёзностью: «Думаю над этим последние сорок лет».

«Потому и выбрала: потому что он был мужчиной, воплощением лучших мужских качеств, был одинаково свободен от конформизма и дуболомной, плоской простоты» — отмечает Быков.

Быков назвал Юрского «универсально одарённым» человеком, писавшим стихи и прозу, снявшим фильм «Чернов», сыгравшим десятки ролей и поставившим множество спектаклей, в том числе — последний спектакль для Фаины Раневской на сцене театра Моссовета.

«Он был непревзойдённым чтецом. В наш последний, как оказалось, совместный вечер на чтецком фестивале «Прямой речи» в «Гоголь-центре», в декабре 2018 года, он без запинки, без пропусков, без текста в руках читал бабелевского «Фроима Грача» — последний и самый трагический из одесских рассказов» — рассказал Быков ещё об одной грани таланта артиста.

текст подготовила Ирина Горячева
berlin

...a propos «The Servant»




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 27-го декабря 2019 года:

«В прошлом году просил вас порекомендовать кино для новогоднего просмотра, вы порекомендовали Антониони, за что спасибо. Наберусь окаянства (да что вы!) попросить еще рекомендацию для просмотра».

Мне очень понравился последний сериал Шьямалана — «Дом с прислугой». Это очень интересно придумано. Стартовую коллизию даже не буду рассказывать. Очень похоже на «Ребенка Розмари», но ясно, что вынырнет в совершенно другую область.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 4-го февраля 2020 года:

«Расскажите про сериал «The Servant». Что там все это значит, что это за няня, откуда она пришла, что это за секта, почему у героя занозы, почему он потерял вкус, что означает свет из холодильника?»

Свет из холодильника — это цитата из старого анекдота: «Куда девается свет, когда его выключаешь?» Но я не думаю, что Шьямалан знает этот анекдот.

«В предпоследней серии показывается, что девушка прислала резюме еще до смерти ребенка. Может быть, она как-то повлияла на трагедию?»

Такие крючки (это называется «хук») раскиданы по всему пространству картины, чтобы можно было снимать два, а то и три сезона. Мне показалось, что при всей замечательной такой атмосфере некоторой извращенности, смещенности этого сериала, он недостаточно динамичен. Я посмотрел честно — чего не посмотреть, серия полчаса. У меня возникло ощущение все-таки некоторого… «спустя рукава» некоторой работы. Это все-таки не так динамично, не так бредово, как последний «Твин Пикс», не так плотно, как первый, и в общем, не очень увлекательно, хотя загадки раскиданы замечательные.

То, что девочка из секты — это довольно примитивный ход, лобовой, и мне не очень это интересно. Вот если бы она оказалась служительницей какого-то еще не описанного культа, какие бывают у Лавкрафта (кстати о) — вот это было бы забавно. Но в любом случае, некоторые ходы про утрату вкуса, вот эта постоянная такая обратная эстетизация с эстетикой безобразного, с приготовлением еды, с нарастанием отвращения к еде, занозы хорошо придуманы. Чем иррациональнее, тем лучше. Ведь понимаете, эти занозы — они не вписываются как-то в сюжет и не имеют рационального объяснения. Шьямалан большой молодец, я люблю очень «Шестое чувство», да и, в общем, «Знаки» не самая плохая картина. Последние две мне меньше понравились, но мне очень понравилась эта картина, забыл как она называется… «Визит», «Визит»! Как они приезжают к бабушке и дедушке, причем Шьямалан искренне считает, что это комедия, но сцена, когда голая бабушка лазает между столбов террасы (не примите за спойлер) — это шикарно, это шикарно.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 21-го февраля 2020 года:

«Я досмотрел последнюю серию «Дома с прислугой», и мне показалось, что это комедия, игра с эмоциями и зрителем, и прежде всего — американская сатира на злобу дня. Действующие лица — условно замороченные прогрессисты-демократы против ватников-трампистов».

Знаете, эта коллизия есть сейчас во всей мировой культуре, но я, если честно, там ее не замечал. Может быть, просто она присутствует опосредованно, может быть, Трамп и есть такая заноза в каком-либо месте американской демократии, но я так глубоко не трактую. Вообще, конечно, идея очень интересная.


Wikipedia: Shyamalan stated that he envisions the series to stretch for 60 half-hour episodes, or six seasons.
berlin

Дмитрий Быков (видео)

«Рэп меня восхищает». Дмитрий Быков назвал речитатив стихами в лучшей форме

Писатель рассказал телеканалу «Санкт-Петербург» о своих предпочтениях в музыке, кино и литературе.

видео

Писатель рассказал телеканалу «Санкт-Петербург» о своих предпочтениях в музыке, кино и литературе.

Русский писатель, поэт и публицист Дмитрий Быков поделился с телеканалом «Санкт-Петербург» своими предпочтениями в музыке, кино и литературе.

Он признался, что является поклонником музыкального речитатива.

Дмитрий Быков, писатель: «Я большой любитель рэпа, он меня восхищает. Когда-то у меня была книжка «Рэп», что расшифровывалось как русская энергетическая поэзия».

Писатель убежден, что чем больше людей слушают рэп, тем большее количество человек приобщаются к стихам в лучшей форме, «потому что это форма поэтического слова».

Быков также советует как можно больше смотреть кино, в особенности — «умный Голливуд». «Триллер — критерий качества. Если человек умеет напугать, значит он умеет все», — говорит писатель.

Рекомендует Быков и ходить на книжные ярмарки, где особое внимание следует уделить литературе нон-фикшн. По его словам, сейчас — время документалистики, великого расслоения. «Когда-нибудь оно будет восприниматься как время большого откровения», — уверен публицист.

Поделился своим мнением Быков и о журналистике, назвав ее передовым отрядом литературы.