Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

berlin

...все желающие могут присоединяться по Zoom ©

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 4-го сентября 2020 года:

«Расскажите о Свободном университете. Что это и что вы там будете читать?»

Я буду читать там эволюцию сюжетов и жанров: почему в какой-то момент возникает психологический роман, почему возникает детектив викторианский, как эволюционирует робинзонада, и так далее. Я не думаю, что Свободный университет пока представляет собой сколько-нибудь законченную, готовую и сколько-нибудь описуемую структуру. Просто это назрело: слишком много преподавателей абсолютно разного профиля, разного происхождения, разного возраста оказались не ко двору в нескольких высших учебных заведениях, вне зависимости от репутации этих учебных заведений. Запрещено им преподавать по разным причинам. Гусейнов расстался в Вышкой, чему я не могу не радоваться. Вышка же лишилась нескольких замечательных преподавателей. Эти люди хотят сохранять контакт со студентами и пока бесплатно, без каких-либо финансовых перспектив (на базе «Новой газеты» или еще кого-то) будут отыскивать помещение, будут отыскивать возможности для семинаров. Я буду со своей стороны читать в течение года этот курс, довольно обширный, в принципе, порядка 60 лекций запланировано, а кому интересно — записывайтесь. Я не знаю, что выйдет из Свободного университета. Я просто очень люблю любую самоорганизацию, мне очень нравится, когда люди снизу, на низовом уровне, создают какие-то пока еще непонятные, пока еще неопределенные, но привлекательные структуры.

Если у нас не будет этих структур, я сильно сомневаюсь, что у нас и свободного образования не будет. Просто потому что государственное образование — как оно уже доказало — вырождается в гетто, если не в юденрат. Я в какие-то формы сотрудничества с этим насквозь идеологизированным и тоталитарным государством не верю. Наверное, можно брать у него деньги на кино, если у него нет других вариантов. Но брать у него деньги на образование и свободно преподавать там невозможно, потому что слишком многие ваши тезисы можно расценить всегда как отход от государственной идеологии. В идеологизированной, ригидной, жесткой структуре абсолютно бессмысленно заниматься научными дискуссиями. Ну и правильно.

<...>

«Я только что закончил школу и поступил в университет. Меня заинтересовала заявленная вами тема в Свободном университете. Есть ли шанс попасть к вам на курс с таким скромным послужным списком?»

You are welcome! Волшебное слово вам в помощь.

«Благодаря вам я обратил внимание на другие курсы Свободного университета».

Да, пожалуйста, я думаю, что там будет очень много увлекательного.

<...>

«Расскажите про Свободный университет».

Видите, сколько интереса к Свободному университету! И как это прекрасно, что эта инициатива всех зажгла. Свободный университет — зародыш будущего свободного образования. Всегда все начинается с копеечной свечи, от которой, как вы помните, Москва занялась. Услышимся через пять минут.





Дмитрий Быков в программе ОДИН от 11-го сентября 2020 года:

«Как попасть в ваш семинар в «Свободный университет»?»

Напишите мне лично, и я, скорее всего, приму.

<...>

«Шляпа уже распределила факультеты? Раз уже поднимали тему Свободного университета, можно спросить, приняли ли вы уже решение о подавшим заявки?»

Боря, я принял одно решение. Там ко мне всего порядка пятисот заявок. Я отберу сто человек. То есть ограничение числа заявок, числа слушателей мне чуждо, поскольку это все равно бесплатно. Что касается возможности как-то перевести это в визуальный формат, то я буду разговаривать с организаторами университета о том, чтобы мне часть занятий все-таки дозволили производить оффлайн.

Я привык к онлайновым zoom’овским занятиям за последние два месяца прошлого учебного года в школе. Ну сидели мы в Zoom, и я очень хорошо к этому отношусь. У меня была такой опыт в Creative Writing School, когда мы из разных городов собирали людей, это было весело. Но живого контакта, братцы, это не заменит, хоть тресни. Поэтому я буду пытаться в «Прямой речи» или в «Сечении», если мне позволят, собирать кого-то на эти личные семинары хотя бы раз в неделю, потому что в оффлайне мы друг друга не поймем, потому что вы меня выслушаете, а я вас нет. Я про вас чего-то главного не узнаю. Для меня все-таки — я в РАНХиГС начал новый курс — главным является диалог с аудиторией, и аудитория продолжает меня приятно удивлять, удивлять прежде всего тем, что мне некоторые концепции никогда бы в голову не пришли.





Дмитрий Быков в программе ОДИН от 18-го сентября 2020 года:

«Когда начнутся занятия в Свободном университете

В моём семинаре с 25 сентября. Всем, кто ещё не получил ответы на мотивационное письмо, я скажу, какой пароль будет в Zoom, а часть студентов, москвичей, смогут присутствовать очно. У меня будет помещение в «Прямой речи», и я два часа в пятницу буду очно проводить, все желающие могут присоединяться по Zoom.
berlin

Дмитрий Муратов (фрагмент радио-эфира) // "Эхо Москвы", 11 сентября 2020 года




программа «Особое мнение»


[Дмитрий Муратов:]
― Но как-то [Леонид] Ринк соединился с этой историей. Кто-то же ему дал приказ. У нас в телевизионный эфир просто так, без пропуска, без приглашения, без обговаривания темы не приходят, да ведь?

[Ирина Воробьева:]
― Наверное, я не знаю, честно говоря.

[Дмитрий Муратов:]
― Не приходят. Зовут и говорят: «Вот хотелось бы услышать вашу точку зрения по этому вопросу». Каким-то образом срифмовали Ринка с Навальным. Каким-то образом сблизили их. И, конечно, у меня возникают соответствующие мысли по другому поводу, Ира. Я напомню, что в апреле прошлого года наш сотрудник, наш обозреватель Дима Быков и ваш ведущий программы вылетел из аэропорта Екатеринбурга в Уфу, где у него был вечер и потом встреча с однополчанами по армии. И туда он приземлился в коме. Я полетел туда с одним из выдающихся нейрохирургов-реаниматологов одной из лучших, просто потрясающей клиники, и мы нашли Быкова, собственно говоря, в состоянии полного покоя. Он был в коме.

Там еще, слава богу, оказался Юра Шевчук, у которого был первый день отпуска или второй (он к маме поехал), и вот мы сидели и думали вместе с врачами, прекрасными уфимскими врачами — нижайший им поклон, — что делать дальше. И было принято решение, что его надо вывозить в абсолютно интенсивную реанимацию с другим обеспечением, с другим оборудованием, другими аппаратами. Это было только в этом федеральном центре.

Я тогда не придал ничего значения. Я каюсь. Ну, Быков, ну, чего-то, может, съел, чем-то отравился.

[Ирина Воробьева:]
― Может быть, проблемы со здоровьем.

[Дмитрий Муратов:]
― Может, проблемы со здоровьем. Мало ли что. Ну, случилось. Потом, Быков же трудоголик абсолютный. Он же пашет круглосуточно. Вдруг это такое переутомление. Я даже жалею теперь, что я совсем не конспиролог. Видимо, уже мне поздно.

[Ирина Воробьева:]
― Что с самого начала…

[Дмитрий Муратов:]
― Что с самого начала… А дальше было вот что, Ира. А дальше мы поняли, что нам нужно вызывать самолет санитарной авиации. Газета наша — у нас есть страховой медицинский фонд — оплатила этот самолет. И «Як» уже летел в Уфу с двумя врачами-реаниматологами на борту. И потом только нам пилот сообщает, что из Министерства здравоохранения поступила команда развернуть самолет и не лететь в Уфу. Я никогда об этом не рассказывал.

[Ирина Воробьева:]
― Я этого не знала.

[Дмитрий Муратов:]
― Ну да, я и не рассказывал. Мы страшно удивились. Оплачен самолет, скоро должен приземлиться. Там час полета остался до Уфы. А потом пытаются отозвать того врача, с которым я прилетел. А потом говорят, что, видите, Минздрав считает, что не надо перевозить, пускай остается там.

[Ирина Воробьева:]
― Какая знакомая история.

[Дмитрий Муратов:]
― Так я и говорю, когда это произошло с Навальным, я просто вижу как: вот аэропорт, это происходит перед полетом, чтобы в полете уже, собственно говоря, всё произошло. Человек после полета в состоянии комы. Затем его нужно эвакуировать в более интенсивные медицинские условия — я не знаю, как это точно звучит — в другие протоколы лечения. Но в это время начинает вдруг все тормозиться каким-то непонятными приказаниями, как у нас с Быковым в воздухе пытались развернуть самолет.

[Ирина Воробьева:]
― Но не развернули.

[Дмитрий Муратов:]
― Пилот сказал: «Я через 10 минут обязан буду подчиниться приказу и развернуться, сменить курс». Нечего скрывать, я тогда — я никогда этим не то что не пользуюсь, у меня и возможности, прямо скажем, такой нет, я очень редко общаюсь, кроме как на встречах с главными редакторами, с руководителями государства и членами правительства; собственно, все мои контакты фактически этим, чаще всего ограничиваются, — я позвонил одному из тех людей, которых знал по этим встречам. Он занимал и сейчас занимает один из самых высоких постов. Я ему очень благодарен, но без его согласия… С удовольствием, если он мне скажет, что я могу назвать его фамилию, я назову.

И через 8 минут пилот сообщил, что откуда-то с небес прилетел приказ, что он может продолжать — это был кремлевский приказ, — что он может продолжать полет. А врач, который и так не хотел покидать больного, получил приказ, что он может остаться.

[Ирина Воробьева:]
― То есть когда это всё происходило с Навальным, мы удивлялись и думали, что это, может быть, какая-то история… может быть, омские врачи видят чего-то, что не видим мы.

[Дмитрий Муратов:]
― Что-то где-то сбилось, куда-то легли спать немецкие летчики, еще что-то… Вполне вероятно, всё в мире не связано. Но когда я сейчас понимаю, что с Быковым действовал точно такой же алгоритм: гостиница, аэропорт, самолет, кома, больница скорой помощи и дальше — торможение в небесах в буквальном смысле…

Я не хочу делать выводов, Ира, ты знаешь, я не политолог. Где-то я услышал на дня хорошую фразу, что «правды нам недостаточно, нам нужны факты». Я тебе рассказываю только факты. Они таковы. Вот факты про Ринка, нынешнего нашего эксперта-пропагандиста. Вот факты про эвакуацию Быкова. Факты про Политковскую, как это происходило, я рассказывал: самолет, кома, разбили анализы, больница.

[Ирина Воробьева:]
― А у Политковской тоже разбили анализы?

[Дмитрий Муратов:]
― Разбили в аэропорту. И рвотные массы и кровь — всё потерялось. Первое, что было сделано в аэропорту. И вот Ринк, который неизвестное количество порций, этих ампул куда-то передал. И вот как-то у меня в голове невольно сползаются пазлы. Я гоню их прочь, я не хочу верить во всё это. Да?

[Ирина Воробьева:]
― А про Быкова тут возникает вопрос. Когда получилось привести Дмитрия в Москву, у него же не нашли ничего или не искали? То есть версия с отравлением, она когда появилась-то?

[Дмитрий Муратов:]
― Ни Быков сам, ни я ни в какое отравление не верили. Но состояние его было таково, что никакое иное объяснение не проходило. И мы забыли про это на весь этот год вплоть до того, что произошло в городе Томске, а затем продолжилось в городе Омске. И еще раз: и там и там врачи-то действовали правильно. Начальство медиков действовало как чиновники, подчиненные силовым структурам. А врачи действовали как врачи, как их учили, по своему опыту, интенсивно.

И, кстати, так же действовали врачи… я понимаю, что происходило с Политковской: ее не хотели допустить в Беслан для того, чтобы она привезла Масхадова для переговоры с террористами, этими садистами в 1-й школе. И тогда врачи тоже… Тогда не было такого оборудования, как сейчас, но тогда врачи — я уже рассказывал и повторю — сумели ее вытащить с того света, обложив двухлитровыми бутылями от кока-колы, наливая туда почти кипяток, обкладывая ее тело, чтобы у поднялось… у нее нижнее было — 20, верхнее — 40. И вот мы сидели у ее кровати с Сережей Соколовым инфекционном отделении Ростовской больницы. Лежала Политковская, обложенная этой кока-колой и пепси-колой с кипятком — и потихоньку розовела.

Ничего не раскрыто. Дело по Политковской не раскрыто. По Быкову даже и не возбуждалось. По Навальному, как известно, решили дело не возбуждать, поскольку для этого нет оснований, кроме того, что человек на тот свет чуть не попал. Должны быть какие-то основания. Ну, мало ли его убили. Но основания какие, что убили? Мало ли что случилось.
berlin

Дмитрий Быков в программе ОДИН о ДЕЛЕ ЕФРЕМОВА // "Эхо Москвы", 12 июня — 4 сентября 2020 года

Дмитрий Быков в программе ОДИН о ДЕЛЕ МИХАИЛА ЕФРЕМОВА


Дмитрий Быков в программе ОДИН от 12 июня 2020 года:

Здравствуйте, дорогие друзья. Разумеется, большая часть вопросов и ожиданий связана с тем, как я отреагирую на трагедию, которая произошла на Смоленской. Уже сейчас совершенно очевидно, хотя будет расследование и до решения суда никого убийцей называть не следует,— уже сейчас совершенно очевидно, что с Михаилом Ефремовым случилось худшее, что с ним вообще могло случиться. Ужасна судьба Сергея Захарова, жертвы этого инцидента. Если вдуматься — а это более-менее мое поколение, хотя эти люди меня постарше года на четыре, на пять, но, в общем, это именно судьба поколения, которое так перерезано оказалось 90-ми: люди, которых готовили для жизни в СССР, а жить им пришлось в совершенно других условиях. Ужасно, что Захаров — человек сильно за пятьдесят, с высшим техническим образованием — подрабатывал в Москве курьером и развозил заказы в жалком этом пикапчике, автомобильчике, который сложился от удара практически вдвое. Ужасна судьба его взрослых детей, судьба его жены гражданской (той, которая приходит на ток-шоу и там рассказывает о нём),— ужасная трагедия. И конечно, никаких не может быть попыток смягчить судьбу Ефремова, он и не примет сам таких попыток ее смягчить, потому что, насколько я понимаю, раздавлен он сам абсолютно, и раздавлены все, кто его любил и любит.

Я не буду отрекаться от своих друзей, хотя многим это бы доставило удовольствие. Тут один подонок — не буду называть его имени — уже написал: «Дмитрий Быков расплывчато высказался, что произошла чудовищная трагедия». Почему «расплывчато», подонок? Что я должен был сказать? Я должен был вместе с тобой кричать «ату!» и улюлюкать? Или, может быть, публиковать заработки моих оппонентов, как это попытался сделать ты? Так я горжусь тем, что театр Олега Табакова заказал мне перевод «Школы жен». Я горжусь тем, что я работал с Ефремовым. Ефремов — до того, как это случилось — был одним из самых любимых и известных актеров страны, и одним из самых достойных её актёров. И конечно, с ним сейчас сводят счеты очень многие — и из зависти, и за гражданскую его позицию. Я отрекаться от моих друзей не приучен, даже если они совершают чудовищные поступки, а этот поступок — я уверен — был совершен им в безумии. Будет еще психиатрическая экспертиза, будут смотреть, что и как это вышло. Это трагедия огромная. И для меня это огромная трагедия ещё и потому, что хотя я с Ефремовым общался сравнительно немного, но во время этого общения я восхищался и его умом, и талантом, и абсолютной честностью. Я знаю, что сейчас он казнит себя так, как никакая улюлюкающая толпа казнить его не сможет.

А вы — люди, которые пытаются извлечь из этого политические дивиденды,— вот вы поступаете действительно ужасно. Понимаете, это даже не цинизм — это что-то адское, запредельное. Я понимаю, что сейчас так сложилось, что все постоянно следят друг за другом: кто оступится? Сейчас оступаться нельзя, сейчас самое верное — вообще молчать. Я говорил уже много раз о том, что моё самое заветное желание сейчас — это выпасть вообще из публичного поля, из любого публичного пространства. Мало того, что не давать комментариев стервятникам — этого я и так не делаю, но вообще не открывать рта, потому что бы вы ни сказали, всё будет использовано против вас. Никого, кроме хейтеров, не осталось.

Понимаете, я думаю иногда: в чём безысходность нынешней российской ситуации? После Сталина могла быть оттепель, после Брежнева могла быть перестройка. Но после того, что творится в России сейчас, я не представляю, возможен ли для неё какой-то реанимационный процесс, какой-то путь к обретению прежних ценностей. Всё-таки тогда были какие-то табу, сегодня их нет абсолютно. Я совершенно согласно с моим любимым кинокритиком Еленой Стишовой: мы растеряли всё хорошее, что у нас было. Да, мы стали хуже.

Понимаете, с человеком случилась трагедия: он ненамеренно убил. И такая же, кстати говоря, те же слова — «трагедия» — применимы к судьбе Захарова, к страшной судьбе. Человек этот заслуживает хотя бы сейчас понимания, сострадания, уважения к смерти, чтобы не устраивать пляску на костях. Вы думаете, вы все безупречны? Нет, это не так. И если кто-то — как кажется им — недостаточно радикально осудил Ефремова, то делать из этого повод для травли — это что-то совершенно запредельное. С другой стороны, сейчас столько запредельного происходит в мире, что уже на этом фоне что там говорить…

Я, конечно, не могу не ответить двух «выдающихся» публикаций. Я думаю, что здесь методичка, потому что слишком уж совпало мнение одного писателя и одного сценариста. Я просто не буду их называть, чтобы не делать им пиара лишнего, потому что не собираюсь же я обращаться в суд? Но вот они пишут: «Не могу (это я цитирую сценариста) отделаться от мысли, что случившееся — какой-то кармический ответ за моральный беспредел, который при полной поддержке московских чиновников от культуры устроил творческий соратник Ефремова господин Быков. Напомню, что рифмодел украсил чуть ли не первое после карантина большое московское культурное мероприятие, книжную ярмарку на Красной площади, прочитав со сцены довольно слабенькие по исполнению и глупо злобные по содержанию вирши, уравняв в них российскую власть и коронавирус».

Милый мой, я понимаю, что Пушкин — слабый поэт, ну что поделать? «Наше всё»,— говорит Аполлон Григорьев, хотя тоже был, кстати, алкоголик. Конечно, вы лучше, что там говорить? Конечно, у Пушкина было много слабостей. Но «Гимн чуме», который я читал со сцены, он не про коронавирус, и он не принадлежит к числу слабых творений Пушкина, а, наоборот, Цветаева, например, считала его вершиной русского стиха. Ну что же за русофобия-то? Понимаете, я уже не говорю о том, что Пушкин покаялся за «грехи» юности: он написал «Клеветникам России», «Бородинскую годовщину» — довольно сильные, сильно энергичные стихи. Да и вообще, так сказать, у него были недурные сочинения.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков (интервью) // «Читаем вместе», №8-9, август-сентябрь 2020 года

Дмитрий БыковДмитрий и Наталья Иосифовна Быковы о школе и литературе: «Когда интересно учителю, интересно и детям»

Разговор с писателем (и по совместительству педагогом) и его выдающейся матерью, преподающей русскую словесность вот уже более полувека.


[Наталья Иосифовна:]
— Конечно, профессия учителя — моя любимая профессия. Просто я оказалась на своем месте — такое везение случается. И надо сказать, я не увлекалась ничем, кроме работы. Многие мои коллеги что-то там вязали, вышивали, рисовали, для меня же не было ничего интереснее преподавания. И я этим занималась не только в школе. Однажды меня пригласили принимать экзамены в МГИМО. Тогда была кампания борьбы с коррупцией в вузах. Все говорили, что в этот институт без блата попасть невозможно. И вот райком партии вызвался выбрать школьных преподавателей, достаточно квалифицированных, не имеющих отношения к этому вузу, чтобы они принимали экзамены. И выбрали меня. Мне это дело понравилось. Видимо, я понравилась тоже, потому что меня потом приглашали снова и снова, хотя полагалось каждый год экзаменатора менять. Но тут руководство МГИМО пошло на хитрость: я проходила под разными фамилиями — своей, мамы, отца (смеётся.) После чего меня пригласили преподавать русский язык и литературу на курсах редких языков — КРЯ. Есть такие при МГИМО. При этом я продолжала работать в школе: утром — в школе, а во вторую половину дня на этих курсах. Надо сказать, в школе мне нравилось гораздо больше.

— В школе вы учили и своего сына. Храните его сочинения?

[Наталья Иосифовна:]
— Учила 2 года. В старших классах. Но ничего не храню. И Дима никогда не давал мне читать свои сочинения, кроме тех случаев, когда без этого было не обойтись, поскольку я была его педагогом. Но я вообще ничьи сочинения не храню.

[Дмитрий:]
— А зачем хранить? Всегда появятся новые дети, которые напишут новые работы. А вот цитаты из сочинений, перлы, этого у нас потрясающая коллекция.

— Дмитрий, зачем вам, писателю, преподавание? Известно, что учительству вы отдаёте много времени и сил.

[Дмитрий:]
— Потому что школьники единственные люди, с которыми я могу разговаривать о литературе. Например, сегодня я пойду читать лекцию о «Божественной комедии». Трудно найти человека, с которым я мог бы об этом поговорить, а с ними могу.

— В школьные годы с вами и вашими одноклассниками тоже можно было вести серьёзные разговоры о книгах, в частности, о тех, которые входили в учебную программу?

[Дмитрий:]
— Я помню, что мы активно читали, и каждое произведение было для нас полем живой дискуссии. Мать каждую тему обсуждала с нами очень бурно. Помню, такое обсуждение романа Горького «Мать»: почему там герои в Бога не верят, а в Христа верят? Нам, школьникам конца 70-х, это было интересно.

[Наталья Иосифовна:]
— Вот Димка затеял про «Мать». Мы обсуждали не вопросы подготовки революции, а, скажем, одну только фразу. Помните, там один из героев спрашивает Ниловну: «Если бы твоему сыну понадобилось переступить через тебя ради того, чтобы пойти на демонстрацию, как ты думаешь, он бы переступил?» И мать, скорбно поджав губы, сказала: «Переступил бы». И мы обсуждали, прав будет человек или нет, если переступит через мать ради своего дела. Независимо от того, какое это дело — бизнес или революция. Мне тоже было интересно. А когда интересно учителю, интересно и детям.

— Ученики прошлых поколений и нынешние спорят с учителем?

[Наталья Иосифовна:]
— Спорили и спорят. Только сейчас для этого мало возможностей, потому что тексты ЕГЭ мало дают оснований для споров. Вот дали, например, для ЕГЭ отрывок из «А зори здесь тихие». Мы с учениками почитали, обсудили героизм и прочее, и вдруг одна девочка говорит: «Я считаю, что женщине на войне вообще не место, у нее анатомические особенности, она должна соблюдать интимную гигиену — как она может быть на войне?! Как она может жить с мужчинами в одной землянке?!» То есть эта девочка сама вызвала спор, и мы стали обсуждать. Но писать-то ей на ЕГЭ как? Приходится постоянно учить детей двоемыслию: думаешь одно — пиши другое, потому что к твоим самостоятельным мыслям могут придраться, тем более, когда тема патриотическая. Я разрешаю детям высказывать любые крамольные идеи, чтобы они научились мыслить, но при этом вынуждена говорить, что на экзамене не надо выходить за рамки «стандартов». В тот раз мы вместе пришли к выводу: да, женщине на войне не место, но в ситуации крайней, когда речь идет о жизни и смерти страны, женщина пойдет в бой, чтобы защитить своего ребёнка, его будущее. Ради этого она будет мириться с чем угодно.

Collapse )

Беседовала Марина Бойкова
berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №4(98), сентябрь 2020 года

рубрика «Внеклассное чтение»

Людмила

глава из романа «Истребитель»

Писатель Дмитрий Быков выходит к нам в этом номере с главой из нового романа «Истребитель». Роман про лётчиков, а тема «бархатного сезона» в нём открывается и закрывается на страницах «Русского пионера». Да, многое остаётся неясным, и главное — где жизнь и где смерть, в конце концов?! Есть между ними хоть какая-нибудь граница, чёрт возьми?! Или это в какой-то момент уже и не важно? Дмитрий Быков берёт, по-моему, какую-то новую высоту. И нам предлагает.

Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»



ОТ АВТОРА. Действие романа «Истребитель» происходит в 1937–1938 годах. Одна из его линий — подлинная история судмедэксперта Владимира Афанасьева и его таинственно исчезнувшей жены, в убийстве которой его подозревали, но доказать ничего не смогли. Сам Афанасьев утверждал, что его жена ушла из дома и уехала с любовником на неизвестной машине. Он предполагал, что она скрывается на юге.





Женщина, на которую обратил внимание инженер Березин в первый день двухнедельного крымского отпуска, выглядела лет на двадцать пять. Так оценил он намётанным глазом холостяка. Она лежала на пляже санатория имени Либкнехта под Алупкой в закрытом синем купальнике. Березин привычно оглядывал песчаный пляж и не находил, на чём отдохнуть глазу. Сам он был крепкий, спортивный, большеносый, слегка близорукий, с чутьём истинного яхтсмена, равно натренированным на приключения и опасность. В ленинградском яхтклубе на Елагином острове он считался ветераном.

Путёвка в Крым в разгар бархатного сезона, в первой половине сентября, досталась ему нелегко, но Березин был активист, возил детей сотрудников в яхтенные походы, география которых серьёзно расширилась за счёт Клязьминского водохранилища. Березин с коллегами его и проектировал. Двенадцать бесполезных деревень ушли под воду, и на их месте раскинулась теперь упоительная гладь. Березин проектировал также канал Москва—Волга и при посещении вождями шестого шлюза был представлен им лично, так что на посещение Крыма в год открытия канала, согласимся, имел некоторое право. В свои тридцать восемь он обдумывал уже, не следует ли наконец заземлиться, как называл он про себя брак. Были варианты: погулять до пятидесяти (но пятидесятилетний жених не столь привлекателен), вообще никогда не заводить семью и в старости погибнуть где-нибудь на воде (об этом он мечтал в минуты лёгкой грусти), а можно было жениться сейчас, по возможности на двадцатилетней, открыв ей впоследствии мир и обеспечив себе здоровое потомство. К этому отпуску, первому за три года (стремительная постройка канала была изнурительна не только для копателей), Березин относился серьёзно. Он предвкушал не одни удовольствия. Предстояло выбрать — причём именно из тех, кто, подобно ему, заслуживал сентябрьского Крыма.

Те, кого он успел пронаблюдать, делились на три группы, а женщина эта принадлежала к четвёртой. Какие же три? Мы имели случай заметить, что Березин любил давать собственные названия предметам и явлениям и даже пописывал в стенную печать, а на досуге заполнял толстую бухгалтерскую книгу разборчивыми лиловыми строчками путевых заметок. Три группы были — для отчёта в мужской компании, златоустовствовать в которой Березин привык: с веслом, переходница и мечта кавказца. Преобладал тип с веслом, тяжеловатый, мускулистый — от них Березин устал и в Ленинграде, поскольку это был его главный резерв: гребной клуб располагался тут же, гребчихи считали эротические сеансы здоровой гимнастикой и предавались им с той же простодушной страстностью, с какой по зиме смешно гребли на суше, на пружинных снарядах. Греблись, называл это Березин. Гребчихи раздражали его обоняние, ибо пот, хотя бы и самый молодой и здоровый, есть всё-таки пот. Переходнички, девушки переходного возраста, расплодились в большом количестве, ибо у поколения тридцатых ещё не в моде было пуританство; долгие романы с ними были маловероятны, ибо они хотели попробовать. Это казалось им окончательным переходом во взрослую жизнь, как бы на третью ступень, а почувствовать вкуса к этому они ещё не могли и к повторению, как правило, не стремились (кроме одной, по имени Лидия, которая преследовала потом Березина вплоть до совершенного неприличия). В них было своё очарование, но были и минусы — прыщи, неловкость; Березин чувствовал в себе педагогическую жилку, но лишь в яхтенном деле. Мечты кавказца были знойные брюнетки, иногда с усиками, звонкие хохотушки, большие энтузиастки этого дела, но глупость их была непрошибаема; как говорил искусствовед, товарищ Березина по яхт-клубу,— есть женщины актов, и есть женщины антрактов; в антрактах с мечтой кавказца возможен был только буфет — говорить с ними было немыслимо, а аппетит в них просыпался сильный.

Та же медово-золотистая, которую приметил намётанным глазом Березин, вошла в воду, почти сразу поплыла — без плеска, без визга, ровным и сильным брассом — и растаяла в солнечной ряби; когда же вышла из воды через добрых полчаса, которых ему как раз хватило на две прекрасных папиросы «Сальве»,— Березкин не мог не заметить гладкости, грации всего её тела с прекрасной грудью, длинной шеей, смуглыми ногами, небольшими ступнями и ладонями: это был почти утраченный, переведшийся тип аристократки. Причём аристократка могла работать хоть на «Светлане» — античные пропорции появились у неё благодаря внезапной игре природы. У Березина был в жизни и такой опыт, но чаще художник в нём оставался холоден,— а здесь он пробудился мгновенно.

— У вас прекрасный стиль,— сказал он ей, подойдя. Это сказано было уважительным баском знатока: Березин знал, что голос его звучен.

Она лежала на животе, чуть спустив бретельки, подставив солнцу лопатки. Она была одна. Она огладила Березкина мило-удивлённым взором: он был атлет. Отвечать было необязательно, и она не ответила.

— Я просто любовался,— продолжил он.

— Я у моря выросла,— сказала она хрипловато, но музыкально.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», 6 августа 2020 года

Суд над Ефремовым, или Столкновение на Зоологической улице


Пресненский суд расположен на Зоологической улице, и нечто зоологическое во всём происходящем действительно есть — не в смысле общего озверения, которое, мне кажется, как раз несколько переломилось, а в смысле удобства для наблюдений.

Будущий натуралист сможет почерпнуть чрезвычайно много сведений о современной России из процесса над Михаилом Ефремовым. Как положено большому артисту, Ефремов высветил самые дальние и страшные закоулки национальной души — в том числе своей. Если бы это был фильм, то великий. Но это, увы, не фильм. Сергей Захаров погиб по-настоящему. Михаил Ефремов по-настоящему подсудимый, хотя, по счастью, не в клетке, а на скамье рядом с адвокатами. Всё всерьез и поэтому страшно, даже когда гротескно.

Глаза Ефремова, когда он только вышел из милицейской машины и искал в толпе знакомые лица, показались мне двумя окнами в ад. Впрочем, он держится строго. Зрителей в суд явилось не так много — процентов на девяносто это были журналисты, которых я хочу поблагодарить за чувство такта. Они не просили меня о комментариях, потому что я тоже журналист. Просто мне повезло несколько лет с Ефремовым работать и еще дольше его знать, и каждая встреча с ним всегда была для меня праздником. Ходил человек с плакатом «Он оступился. Ты бросишь в него камень?» Призывов посадить алкаша, наркомана и убийцу я не заметил — вероятно, все люди таких взглядов живут в телевизоре, а может быть, боятся дневного света. Из друзей Ефремова я узнал Никиту Высоцкого, Василия Мищенко, Евгения Митту — но видел, наверное, не всех.

Полиция вела себя очень корректно, суд сделали открытым, первую половину заседания 5 августа — до перерыва — я смотрел в зале, где организовали трансляцию, на вторую меня впустили в зал, где шло само заседание. В этой первой половине речь шла в основном о признании или непризнании Ирины Стерховой, гражданской жены Сергея Захарова, потерпевшей. Это непризнание, кажется, оказалось единственным, в чём сходятся адвокат потерпевших Александр Добровинский и защитник Ефремова Эльман Пашаев. Пашаев подчеркивал, что статуса «гражданская жена» или «любовница» в законе нет. На аргумент адвоката Ирины Стерховой, что Захаров хранил в их общей квартире (а не в Рязани у жены) все свои документы, включая военный билет, Добровинский заметил, что если его документы лежат в банке — банк все же не является его семьей. Аргументы в пользу Стерховой, надо признать, были трогательные. В доме, где они проживали с Захаровым, она была старшей по подъезду, пользуется авторитетом, с Сергеем они часто вместе выезжали по грибы и делились ими с соседями, что подтверждается характеристикой от соседей… Оспаривался тот факт, что Захаров часто ездил в Рязань: он из-за работы физически не мог часто туда ездить. Стороны упрекали друг друга во лжи. Судья Елена Абрамова, которая тоже вела себя с удивительной сдержанностью, не признала Стерхову потерпевшей, и она уехала.

Пока зачитывались разнообразные технические справки, думал я о том, что этот процесс удивительным образом оказался нагляднейшей метафорой всего, что происходит сегодня в России, словно Господь отчаялся убедить людей иносказаниями и заговорил прямо. Миллионы семей живут так, как Сергей Захаров, неоформленным гражданским браком, числятся в одном городе, работают в другом, содержат две семьи, и в этом нет ничего аморального — кому-то жалко травмировать жену, кто-то чувствует перед ней вину и долг, кто-то считает себя обязанным ее кормить. Пьянство за рулем — тоже вещь не единичная.

А главное — есть две России, которые почти никогда не сталкиваются, а если вдруг они столкнутся, то взаимно уничтожатся. По крайней мере в этой катастрофе Захаров — не единственная жертва, Ефремов был не так уж далек от истины, когда сказал «Нет больше никакого Ефремова».

Те же миллионы людей сразу забыли, как ломились на его спектакли, как росли на его фильмах (он с пятнадцати лет был кумиром страны), как он создавал «Современник-2», как ждали выпусков «Гражданина поэта», как добродушно шутили над его пьянством, потому что такой уж он был наш, со своим «Спартаком» и хмельком! А того Ефремова, который мечтал поставить Олешу и ставил Платонова, того, чьим любимым поэтом с юности был Рильке, — я думаю, вообще знал мало кто, так что и забывать его почти некому.

Я не знаю, искусственно накачивалась эта злоба или прорвалась вдруг стихийно, — но это никак не чувство справедливости. Это злорадство и мстительность, вещи гадкие, и то, что Ефремов вдруг стал притягивать их в таком количестве, — тоже показатель его значительности, потому что это его предназначение — так высвечивать в людях все, и доброе, и дурное, которое в последнее время расплодилось чудовищно.

Правда, мне показалось, что люди сами несколько ужаснулись себе — но их снова могут натравить, это теперь легко. Очень трудно различить голоса тех немногих, кто заинтересован в объективном разбирательстве, особенно когда выяснилось, что сам Ефремов ничего не помнит, а за рулем его не видел никто. Три инспектора ГИБДД видели его уже вышедшим из машины. Машину Захарова, получившего действительно ужасные повреждения (один их перечень зачитывался минуты три), до прибытия скорой и ГИБДД перевернули — она после столкновения оказалась на боку. Сами свидетели столкновения, видимо, будут приглашаться в следующие дни (Пашаев уже предупредил, что часть свидетельств будет, по его сведениям, фальсифицирована). Экспертиза показала, что на подушке безопасности в «Джипе чероки», принадлежавшем Ефремову, его пот. Сам джип был исправен, экспертиза машины Захарова будет оглашена позже. Вообще процесс быстрым не будет, хотя ощущается стремление всех участников и судьи провести его без лишней волокиты.

Пушкин, основатель нашей этики, про все успел сказать — «Как друг, обнявший молча друга пред заточением его»; а ведь Кюхельбекер, про которого это сказано, был декабрист, государственный преступник. От заточения, надо признать, здесь никто не застрахован, в том числе и самые пылкие обвинители (они-то, кажется, ярятся именно потому, что рыльца у них несколько в пушку). Обстоятельства в России меняются быстро, а отказываться от друзей, по-моему, последнее дело. Тот Ефремов, которого я знал, был человеком чутким, добрым и щедрым, и я не видел свидетельств его разрушения. В деле по-прежнему много темнот. В перерыве я успел перемолвиться с Эльманом Пашаевым буквально двумя словами, на суде я его увидел впервые, и он не произвел на меня впечатления шоумена. Мне показалось, это довольно напористый, уверенный и хорошо подготовленный профессионал. Думаю, мнения о нём на протяжении процесса поменяются ещё не раз — то в одну сторону, то в другую. Мог ли Ефремов в таком состоянии управлять машиной — понять трудно. Насколько реальны конспирологические версии — выяснится в ближайшие дни. Пока несомненно только одно: случай Ефремова — как и разворачивающийся одновременно раскол его родного «Современника», — выявил что-то чрезвычайно важное в русской жизни, и обо всём этом наверняка будет написан не один документальный роман и снят фильм. Не сейчас, конечно. А тогда, когда мы готовы будем смотреть на себя со стороны. На то, до какой степени сгнили изнутри буквально все, включая информационных стервятников, которых на процессе, увы, тоже хватает.

Заметил я в зале трансляции трех женщин, показавшихся мне очень немолодыми. Они оказались одноклассницами Ефремова, одна из них шутя крикнула Пашаеву, что он еще в детстве ее дергал за косички, но зла она не таит.

Только при взгляде на них я понял, какие мы все стали старые — все, кто бегал на утренние сеансы смотреть «Когда я стану великаном», и все, кто там сыграли. И зачеркнута не только жизнь Ефремова, но и наша. Почему-то мне так кажется, хотя все мы эту жизнь прожили по-разному.

Продолжение процесса назначили на четверг. Но в четверг, прости, Миша, я прийти не могу. Потому что в четверг слушается дело «Нового величия», и там тоже обязательно надо быть, хотя ни с кем из его фигурантов я не знаком. Просто такой у нас теперь календарь.
berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Алексеем Навальным // «Собеседник», №28, 29 июля — 4 августа 2020 года

рубрика «Персона»

Алексей Навальный: С волками жить — по-волчьи выть

Признаюсь честно: идти на это интервью с Навальным я боялся. И как выяснилось, не совсем напрасно. Но это все выяснится из дальнейшего, а предварять разговоры с Навальным и объяснять, кто он такой, слава Богу, уже лет семь никому не надо.

У Навального в этот день было два интервью подряд. Первое — в полдень, со мной. Второе — допрос два часа спустя, в рамках уголовного дела о клевете.



«Снять репортаж, как Навальный подметает»

— Можно все-таки узнать, почему клевета, а не оскорбление? Ты же никого не оклеветал, даже при самом формальном подходе.

— Легко. Оскорбление — административная ответственность, а клевета — уголовное дело, можно обыски проводить, что и было исполнено — и здесь, в фонде, и дома. Это совершенно очевидно придумано Маргаритой Симоньян, чтобы можно было с пафосом говорить: Навальный оклеветал ветерана! Притом что это полный юридический абсурд: клевета — это обвинение кого-либо в конкретном преступлении. И про ветерана абсурд, потому что в моем твите упоминаются все десять человек, снявшиеся в этом конституционном ролике, включая докторов и Тему Лебедева. Но что я оклеветал их всех — это нормально, не волнует, а ветеран! Говорит за него, кстати, его внук, сам он комментариев не дает — ему по возрасту и состоянию, видимо, трудно. От него даже заявления нет — дело возбудил сам Следственный комитет.

— Какая санкция?

— Штраф либо исправительные работы. Наверное, им интересно будет снять репортаж: я с метлой…

— Что будет с ФБК?

— Никто не знает. Мы уже поняли, что наша жизнь при новом (обнуленном) формате российской власти — это бесконечное перебегание с одной территории на другую; да, собственно, весь последний год мы так живем. Открываем новое юрлицо. С гордостью говорю, что у нас уже не семь тысяч, как перед съемками последнего ролика, а пятнадцать тысяч жертвователей. Но стоит нам перебежать на новое лицо, как власть тут же блокирует счета: это совершенно незаконно, но они ведь больше не скованы формальностями. Так что, очень возможно, нам скоро придется уйти от всякого юрлица: во времена «РосПила», когда я, помнишь, только начинал, — был просто Навальный и нанятые им юристы, на которых я просто платил налоги.

— Путин, как я понимаю, о преемнике больше не думает?

— Смешной вопрос для 2020 года. Я не бог весть какой историк, но даже эмпирический опыт указывает, что в таком статусе от власти не уходят. Какой преемник, о чем ты? Если есть преемник — можно употребить канделябр. У государя императора преемников нет — только наследник, а Путин уже больше, чем государь император. Он сакральный символ. Он уже вошел в пятерку самых долгоиграющих правителей России, а претендует ее возглавить.

— Можно в твоем изложении услышать историю о пригожинском миллионе?

— Пригожин считает себя натурой творческой — и в известном смысле таковой является. Он считает себя супертроллем и мегапиарщиком. Его пресс-служба посылает на фиг журналистов, подсылает их ко мне — якобы я явился к нему на встречу, — ходит за мной по пятам, просто вот идут за мной два чувака — на случай, вероятно, если я одному дам затрещину, так чтоб второй снимал… Вообще ему тесно в рамках чистой коммерции. У него огромная медиаимперия, ее надо наполнять новостями, вот он их и создает. И не только медиа — кто-то занимается наружкой, кто-то пишет комментарии в «Лахте», кто-то организует нападения или втыкает шприц в ногу мужу Соболь. Я же говорю: он — творческий человек. Никто не знает, где граница — вот здесь военные городки, а здесь РИА ФАН… Он выигрывает у государства многомиллионные подряды, и ему, видимо, говорят: вот это тебе на дело, а это на пиар, как он его понимает. На борьбу с идейными врагами. Он услышал, что мы нуждаемся, и выслал миллион. Мы спокойно отправили этот миллион обратно.

«Бульдоги дерутся, но нам не сливают»

— Можно ли сказать, что кейс Сафронова — подкоп под Рогозина и «Роскосмос» в целом?

— Скорее Рогозин — подкоп под космос, и это уже моя личная обида, потому что космос был легендой нашего детства. Я привык им гордиться. И внутри цеха есть довольно сильное противодействие ему — тому, что он журналист, неспециалист, занимается какими-то девелоперскими проектами… Но какой-то ключик к сердцу Путина он нашел. Потому что в принципе он человек довольно бестолковый, но — его двигают! Из вице-премьеров его убрали, но «Роскосмос»-то дали, неведомо, зачем? А в принципе он, конечно, обречен, потому что космос — вкусная, зрелищная тема, да тут еще Илон Маск, — отставание слишком очевидно. Но когда именно он слетит, неясно.

— Но правда ли, что война башен активизировалась, что они тебе наперебой сливают…

— Война башен, вполне возможно, активизировалась, но что-то они мне не сливают, и очень жаль. Потому что достало уже пользоваться исключительно открытыми источниками, как свежее наше расследование про Трутнева, в котором мы буквально на день опередили вашего Олега Ролдугина — а иногда он нас обходит на повороте, и тоже по открытым данным. Противостояние же продолжается: да, бульдоги жрут друг друга под ковром, клочья вылетают, и Хабаровск — одно из проявлений этого противостояния. Но не надо обольщаться насчет двух башен. Когда Хрущев сожрал Молотова — Маленкова — Кагановича, это не было борьбой добра со злом. А здесь разница еще неразличимей.

— Мне очень понравилась твоя полемика с Голуновым.

— Спасибо, но Голунов действительно подставился сам. Элементарно наврав во всех ссылках.

— Тем не менее кого из журналистов-расследователей ты ценишь?

— Их много. Баданин и «Проект». Доброхотов делает отличные вещи с «Беллингкэт». У вас в «Собеседнике» —Ролдугин и Ежов. В «Новой» — Заякин. Мы дружим и работаем со множеством классных чуваков — просто проблема Голунова, допустим, что он хорошо работает с базами и несколько хуже умеет писать, но это распространенная беда. В чем наше преимущество? У нас нет дедлайна, и над нами нет начальства, которое нам может что-то запретить. Другое наше отличие — мы не работаем с источниками, в смысле с конкретными информаторами. Только открытые данные. За этот счет нам меньше могут слить… но, правда, меньше могут и соврать.

Collapse )
berlin

Наталья Быкова (интервью) // «Читаем вместе», №10, октябрь 2019 года

тема номера «День учителя»

«В первые годы преподавания я носила прозвище Молодая Ведьма»

Наталья Иосифовна Быкова — учитель-словесник с почти 60-летним стажем. Мать замечательного писателя Дмитрия Быкова. Педагог. Чьё имя вызывает теплейшие воспоминания и чувство благодарности у сотен её учеников. Так что же это за профессия — учитель? Чем она притягательна? Какими качествами должен обладать человек. Чтобы в ней состояться? Можно ли привить ребёнку любовь к классической литературе? Эти и другие вопросы мы задали многоопытной Наталье Иосифовне и получили весьма неожиданные ответы!


— Наталья Иосифовна, тогда, в годы вашей юности, в чести ли были пединституты? Учили ли студентов вашего поколения чему-то такому, чему не учат сейчас?

— В мой любимый МГПИ имени Ленина конкурс тогда был, помню, 12 человек на место. Медалисты не сдавали экзамены, а проходили собеседование. В год, когда я поступала, из 35 медалистов собеседование прошли только 10. Я в их числе. Строгость была необыкновенная — а это залог высокого качества абитуриентов и, следовательно, в дальнейшем и высокого качества выпускников. А какие были преподаватели! Например, нас учили Сергей Ефимович Крючков, автор по сей день востребованного учебника русского языка. Борис Иванович Пуришев, профессор зарубежной литературы, гениальный, умница, цитирующий стихи на всех языках: английского поэта — на английском, чешского — на чешском! Мы все были в него влюблены. Сейчас у студентов, кажется, нет практики. А мы по 3 месяца в школе сидели. В общем, то, что дал мне институт, не сравнимо ни с чем.

— Вы ведь учились там в одно время с Визбором, Фоменко, Кимом?

— Да. С Юличкой Кимом мы вообще одногруппники. Он мне всегда завидует. Говорит: «Вот вы, учителя, подвижники, а я занимаюсь ерундой». (Смеется.)

— Кстати, поступая в МГПИ, вы хотели быть именно учителем?

— Признаюсь, нет. Я думала, что буду просто филологом — либо критиком, либо исследователем. Но не учителем. И на практике я тоже в эту профессию не влюбилась. Я её боялась. Но мне очень повезло, что после окончания института я долго не могла найти работу. Филологи как-то были не нужны. И вот однажды шла я по Петровке и в окне одного из зданий увидела очень красивые цветы. Захотелось узнать, что это за чудо такое в горшках. И я туда зашла. Оказалось, что зашла в школу. Мне встретилась уборщица, она предложила обратиться насчёт цветов к завхозу. Мы с завхозом разговорились. Я рассказала, что я вот учительница, но работы пока нет. И она мне говорит: «А не хотите у нас поработать?» Я согласилась. И в этой совершенно волшебной школе проработала 17 лет.

— В чем было волшебство?

— Это была школа старых интеллигентов, которых отличали высочайший профессионализм, изумительная общая культура, потрясающее отношение к детям. В основном у нас учились татарские дети. Школа находилась недалеко от ЦУМа, и там вокруг жили в основном татары, которые промышляли тем, что занимали очередь за дефицитными товарами и потом эти свои места в очереди продавали. (Смеётся.) Их дети — милые, умные, тонкие, порядочные. Их было большинство. А вторую часть составляли дети актёров Большого театра, но не звёзд, а кордебалета, хора. Они были более интеллектуальные, но и более вольного поведения. Первые уравновешивали вторых — и получалось здорово. В прошлом году они, мой первый выпуск, пригласили меня в ресторан на отмечание важного события — достижения ими пенсионного возраста. (Смеётся.) Дима меня туда сопровождал. И вот ведь что интересно: из того моего первого выпуска больше половины ребят оказались офицерами МВД, и в основном девочки. Одна даже была в звании полковника! В общем, это были мои 17 лет блаженства. А потом школа закрылась, потому что не стало детей. Район начали расселять. И я нашла работу рядом с домом, в английской спецшколе. В ней я проработала до выхода на пенсию. А поскольку в этой школе оказалась переводом, то получается, что я всю жизнь трудилась на одном месте. У меня всего одна запись в трудовой книжке. Школе я отдала 50 лет и уже почти 10 лет занимаюсь репетиторством, а это, по сути, то же самое. Вот так преподавание стало делом всей моей жизни.

— У вас не возникало желания уйти из школы, перестать быть учителем и стать, скажем, критиком, как хотелось в юности?

— Никогда! А я больше ничего не умею делать. (Смеётся.)

Collapse )


беседовала Марина Бойкова

Дмитрий Быков: «Сколько помню детство, вижу маму либо проверяющей тетради, либо готовящейся к урокам».
berlin

...

Дмитрий Быков

Statue of Arnold Schwarzenegger


БРЕМЯ ЧЁРНЫХ

Закрытие темы

С годами все завоеватели
К родному берегу скользят.
Они ещё не вовсе спятили,
Но явно пятятся назад.
Колонизатор из колонии,
Короны верный соловей,
Спешит в холодные, холёные
Поля Британии своей;
Советники с гнилого Запада
Восточных бросили царьков,
Уставши от густого запаха
Ручных шакалов и хорьков;
И Робинзон опять же пятится
На бриг, подальше от невеж:
Отныне ты свободен, Пятница,
Чего захочешь, то и ешь.
Спешит к земле корабль прогрессора,
Покинув вольный Арканар:
Прогрессор там ещё погрелся бы,
Но слишком многих доканал.
С Христом прощаются апостолы
В неизъяснимом мандраже:
— А мы-то как теперь, о Господи?
Но он не слушает уже.
И сам Создатель смотрит в сторону,
Надеясь свой вселенский храм
Покинуть как-нибудь по-скорому,
Без долгих слов и лишних драм:
— Своей бездонною утробою
Вы надоели даже мне.
Я где-нибудь ещё попробую,
А может быть, уже и не.

Среди эпохи подытоженной,
Как неразобранный багаж,
Лежит угрюмый, обезвоженный
И обезбоженный пейзаж.
Туземный мир остался в целости,
Хотя и несколько прижат.
В нём неусвоенные ценности
Унылой грудою лежат.
Они лежат гниющим ворохом
Перед посёлком дикарей.
Со всеми пушками и порохом,
С ружьём и Библией своей,
Со всею проповедью пылкою
Их обучил дурак седой
Лишь есть врага с ножом и вилкою
Да руки мыть перед едой.
Чем завершить колонизацию
Перед отплытьем в милый край?
Оставить им канализацию,
Бутылку, вилку, — и гудбай.

Всё так. Но есть ещё и Пятница,
Который к белым так присох,
Которому пошили платьице
Из обветшалых парусов,
Который проклял эти гиблые,
Непросвещённые места,
Который потянулся к Библии
И всё запомнил про Христа!
И что нам делать, бедный Пятница?
В цивильном Йорке нас не ждут.
Как только солнышко закатится,
Нас наши родичи сожрут.
На что мы молодость потратили?
Обидно, что ни говори,
У дикарей попасть в предатели,
А у пришельцев — в дикари.
Скажи, зачем мы так поверили,
Какого, собственно, рожна —
Посланцам доблестной империи,
Где наша верность не нужна?
А для жрецов родного капища
Мы жертвы главные. Пора!
Для них мы колла… бора… как это,
Как ты сказал — коллабора…
Мы из других материй сотканы,
У них бело, у нас черно,
Для наших я изгой, но всё-таки,
Для них я просто ничего!
Теперь душа моя украдена,
Неузнаваемы черты…
Спаситель мой, любимец, гадина,
Кому меня оставил ты?
Зачем же я в тебя глаза втыкал,
Учась, покорствуя, молясь?
Зачем тобою не позавтракал,
Когда увидел в первый раз?
За что меня ты бросил, Господи,
На растерзанье их клешней?
Хотя тебе от этих слёз, поди,
Ещё скушней, ещё тошней…
Кому потребны эти жалобы?
В его глазах слепой восторг,
Смотри, смотри, он машет с палубы,
Он уплывает в город Йорк,
Оттуда он и будет пялиться —
Невозмутимо, как всегда, —
На то, как поглощает Пятницу
Его исконная среда.

Ну что же! Вытри слёзы, Пятница.
Душиста ночь в родных местах.
Плоскоголовая лопатница
Надрывно квакает в кустах.
Во влажном мраке что-то прячется,
Непредставимое уму…
Довольно. Вытри слёзы, Пятница!
Сейчас нам лучше, чем ему.
В вечерних джунглях столько прелести!
Я так и слышу, чуткий псих,
Как от восторга сводит челюсти
У соплеменников моих.
Как пахнет полночь многогласная,
Соцветья, гроздья, семена,
Какая все-таки прекрасная,
Смешная, дикая страна!
Как сладко сдохнуть одурманенным
В кипучей чаще, дорогой!
Тут быть последним христианином
Гораздо лучше, чем слугой.
И право, это так заслуженно, —
И в этом столько куражу, —
Что я хотя бы в виде ужина
Ещё Отчизне послужу.

2018 год
berlin

Дмитрий Быков (интервью) // «SABA — Slavic-American Business Alliance», №1, весна 2018 года

Дмитрий БыковДмитрий Быков. Объяснить читателям как устроена литература

Дмитрий Быков, публицист, поэт, нередко выступает в Портленде. Сегодня он — постоянный гость литературных лекториев, ведёт свой проект «Литература про меня». Мы задали ему три вопроса про кинолектории и читателей.


— Вы написали десять лет назад закадровый текст к фильму «Девственность». А Вы работали ещё в кино?

— Там от закадрового текста три абзаца, и непонятно, зачем это нужно было режиссёру. В кино я не работаю, но у меня с ним очень хорошие отношения: я пишу сценарий, получаю за это деньги, а в производство фильм не выходит. Деньги получены — а позор избегнут (смеётся он — прим. автора). Ни одну мою книгу нельзя экранизировать, потому что они нарочно так написаны, чтобы быть литературными. Только один роман был изначально написан как сценарий — «Эвакуатор».

Если говорить об опционе, то после продажи я узнаю, что произведение не прошло цензуру, или у них спонсора нет. Единственный фильм, сделанный с моим участием, это — четырёхсерийная документальная картина «А был ли Горький?». В тот момент был кризис, поэтому мне пришлось ещё и быть ведущим, то есть наговаривать мой же сценарий. Часть синхронов я зачитывал в тех обстоятельствах, в которых бывал Горький. Таскание баржи я изображал по горло в ледяной воде, и именно этот эпизод не вошёл в итоговую версию. Это был очень интересный и полезный опыт с разъездами в течение полугода по местам Горького, и за это я благодарен ленинградскому телевидению. С тех пор я открыт для всех предложений, включая голливудские.

— Откуда в России такая популярность к лекториям? Почему это происходит?

— Происходит самоспасение народа.

До этого он долгое время видел, что его оболванивают, и в какой-то момент в нём включились механизмы, которые хотят это остановить снизу, так как сверху это пресечь пока нельзя.

Снизу люди начинают заниматься активным самообразованием, поездками. Дети, подобно американским, посещают много кружков, секций. Дело в том, что репетитора или частную школу для ребёнка в нынешней России могут позволить себе немногие: это — дело дорогое. А лекции — это демократично, несмотря на то, что мои недоброжелатели так не считают. На фоне российских цен это сравнительно дёшево, мой творческий вечер стоит дороже, и это логично: стихи писать сложнее. Ходят на лекции родители с детьми, которые понимают быстрее и лучше.

Лекториев было много, это появилось ещё в начале 20 века, например, турне Сологуба, Маяковского с футуристами собирало огромные залы. Это — способность читателя находить целебную траву, когда он понимает, что его оболванивают, как у собаки. А писателю, мне кажется, важен живой контакт с аудиторией: он даже может говорить только, что его волнует, и оно же его развивает. Например, так родились «Гадкие лебеди» Стругацких, когда они поехали в Новосибирск, увидели детей нового поколения. Да и много случаев в литературе, когда писатель доносил юным читателям что-то поверх цензуры. Мать моя работала учителем в школе, она приглашала на уроки Лебединскую, которая была запрещена. Её печатали туго, у неё официальных встреч не было, но она приходила к нам и рассказывала о Блоке, о Цветаевой, и это было чудом. Когда мне было четыре года, она старого Фраермана привела в школу. Он рассказывал детям о «Собаке Динго», наверное, лучшей советской повести о любви.

— Чему вы хотите научить своих читателей?

— Я пытаюсь объяснить, каким образом устроен сюжет, а точнее, как устроена литература. Потому, что, изучая сюжет русского романа, вы всё сможете понять о стране. В центре внимания — метасюжет, то есть такой лейтмотив, который возникает у каждого писателя. Например, каждый роман 19-го века начинается в салоне, а заканчивается на каторге. Даже в «Евгении Онегине» Татьяна уезжает за мужем в Сибирь, конечно, Онегин никакого отношения к декабризму не имеет. Все романы 20-го века имеют в своей основе три сюжета. Плутовской роман, в котором весёлый герой смягчает жестокий мир. Второй — семейного растления, например, «Воскресенье», «Доктор Живаго», «Тихий Дон», «Лолита». В последнем случае маньяк пытается улучшить свою жизнь, удовлетворив соблазн, а в итоге попадает в ещё худшее состояние. Третий — восстание неодушевлённых предметов. Восстание кукол, как в «Три толстяка», восстание машин «Бунт машин», восстание животных — безумный профессор делает из животного человека, который идёт не по предполагаемому пути.

Я думаю, по итогу курса написать книгу, описывающую все эти три сюжета. Например, Булгаков в «Мастере и Маргарите» совместил две схемы. И я придумал эту схему для своей книги, и предполагаю, что она станет или бестселлером, или я не прав.