Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

berlin

Николай Руденский // «The Insider», 27 марта 2020 года

Пара фраз дня: Дмитрий Быков vs Валентин Катаев

Алмазный мой коронавирус

«Что будет модно сейчас? То, что говорил Катаев: «Сейчас будет нужен Вальтер Скотт». У меня есть идеи на эту тему: мне кажется, что сейчас реальность... до такой степени не укладывается в рамки одного мировоззрения, что сейчас время если не коллективного романа, то романа очень разностильного, разнообразного, пестрого… Мне кажется, что такой роман мы сейчас задумали с той же командой, которая писала «Финал». «Финал» — это отчасти блин комом… но эти недостатки не мешают ему быть одной из самых переиздаваемых книжек… Соответственно, вот этот новый роман, который называется пока «Старики и дети»… Мы должны очень быстро его написать, он не про коронавирус, но он и про коронавирус тоже... я считаю, что когда ты очевидец таких великих событий, ты обязан о них писать, причем писать по горячему следу. Вот сегодня время романов, написанных в чрезвычайно разнообразной манере, разными пластами реальности. Я думаю, что коллективный роман как жанр — это тоже довольно интересный прорыв… У нас есть начало, у нас есть указания на дальнейшее… и я просто принимаю на конкурс лучшие синопсисы. Тот, кто пришлет мне… возможные ходы будущего романа, что там должно быть, — я рассмотрю и наберу команду, мы с вами сделаем замечательный проект. Это прекрасное препровождение времени в карантине, а кроме того, это замечательный опыт работы с мастером… Это жутко интересно, по-моему».

Дмитрий Быков, писатель

«Прочитав где-то сплетню, что автор «Трех мушкетеров» писал свои многочисленные романы не один, а нанимал нескольких талантливых литературных подельщиков, воплощавших его замыслы на бумаге, я решил однажды тоже сделаться чем-то вроде Дюма-пера и командовать кучкой литературных наемников. Благо в это время мое воображение кипело и я решительно не знал, куда девать сюжеты, ежеминутно приходившие мне в голову. Среди них появился сюжет о бриллиантах, спрятанных во время революции в одном из двенадцати стульев гостиного гарнитура… Все это я изложил моему другу и моему брату, которых решил превратить по примеру Дюма-пера в своих литературных негров: я предлагаю тему, пружину, они эту тему разрабатывают, облекают в плоть и кровь сатирического романа. Я прохожусь по их писанию рукой мастера. И получается забавный плутовской роман, в отличие от Дюма-пера выходящий под нашими тремя именами. А гонорар делится поровну. Почему я выбрал своими неграми именно их — моего друга и моего брата? На это трудно ответить… Я предложил им соединиться. Они не без любопытства осмотрели друг друга с ног до головы. Между ними проскочила, как говорится в старых романах, электрическая искра. Они приветливо улыбнулись друг другу и согласились на мое предложение. Возможно, их прельстила возможность крупно заработать; чем черт не шутит! Не знаю. Но они согласились».

Валентин Катаев. «Алмазный мой венец»
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», 20 марта 2020 года

Проводим его без соплей

Сегодня на Троекуровском кладбище хоронят Эдуарда Лимонова. О жизни, смерти и уроках писателя — в очерке Дмитрия Быкова.

Эдуард Лимонов был человек несентиментальный, и мы проводим его без соплей.

Кстати, самые пафосные некрологи написаны самыми отвратительными типами, потому что никого нет чувствительней убийц, вдобавок любящих поуличать друг друга в неправильной скорби. Так что усвоим лучше его уроки.

Начинал день с репетиции смерти

Лимонов, как неоднократно упоминалось в его рассказах и интервью, каждый день начинал с репетиции смерти, представлял ее в разных вариантах, так учил Ямамото Цунэтомо, автор самой полезной на свете книги «Хагакурэ». Он же учил: действуй так, словно ты уже умер. Бояться нечего. Это самая полезная рекомендация на случай пандемии, сопровождающейся экономическим кризисом.

Лимонов, который в ситуации острого экономического кризиса жил всегда и собственности принципиально не имел, оставил нам великолепные уроки по этой части. Лозунг «Да, смерть!» не означает, что к ней надо стремиться, — с выживаемостью у него тоже все было неплохо, он прожил 77 полноценных лет, много чего успев написать и пережить. Этот лозунг означает, что жить надо в ее присутствии. Вот мы сейчас так и живем, и если правильно воспользоваться ситуацией, можно ощутить много интересного, а если неправильно — ничего не ощутишь, кроме страха. Это эмоция самая бесполезная, обнуляющая жизнь, что твой Путин (которого Лимонов, даже поддерживая, никогда не любил).

Он всегда был и будет интересен

Лимонов был человек модерна, то есть человек нового типа, которого в жизни интересует прежде всего он сам — такого прежде не было, и ему интересно описывать собственные нетипичные реакции, странные поступки, грандиозные авантюры. Всю жизнь описывал себя его любимец Селин, вечно ощущавший себя посторонним Камю, ставивший на себе безумные эксперименты Мисима — это литературная генеалогия Лимонова, в котором, впрочем, и от Тинякова было немало. Интересно, что стихи свои он начал писать, понятия не имея о Тинякове, — а между тем подошел к нему очень близко, особенно в своих «Книгах мертвых», где каждый некролог так и кричит: они померли, а я жив и все еще привлекателен!

Совершенно в духе замечательного и ужасного поэта двадцатых, писавшего под псевдонимом Одинокий: «Может, — в тех гробиках гении разные, может, — поэт Гумилев… Я же, презренный и всеми оплеванный, жив и здоров!» И разнообразные тиняковские гимны своему Я — тоже совершенно лимоновские.

Сравните, как у Лимонова:

— Нет положительно другими невозможно
мне занятому быть. Ну что другой?!
Скользнул своим лицом, взмахнул рукой,
И что-то белое куда-то удалилось.
А я всегда с собой.


Это не нарциссизм, не кокетство, это вполне понятный интерес к небывалому.

Лимонова можно ругать за что угодно, одного не отнять — он всегда интересен. И книги его читаются безотрывно, тут он прав в интервью с Дудем, и всегда будут читаться — потому что интересно же! Темы бесконечно увлекательные: новые девочки, схождение с ними, расхождение с ними, секс в подробностях (не отрицайте, каждому интересно сравнить с тем, как это бывает у него). И главная его тема, которая всю жизнь терзает каждого из нас, только не все признаются, — тема одиночества. Про это вечно будут читать именно потому, что одинок каждый. Про это у Лимонова в поздней его прозе — самое поэтичное, превосходное: «Вспоминая даже всю разом мою жизнь в Сырах, а не только этот период первого года после тюрьмы, а это целых пять лет, эпоха, можно сказать, я понимаю на дистанции, что в основном это была одинокая жизнь. Что подавляющее большинство дней я прожил один. Несмотря на то, что в эту эпоху целиком поместились несколько недолгих моих романов, моя любовь с актрисой и рождение двух детей. И всё равно, лейтмотивом жизни в Сырах звучит пронзительный, то печальный, то ликующий, мотив одиночества».

Он бы тоже мог подписываться Одинокий. Да он, в сущности, так и подписывался. Есть ли одиночество безоглядней и безнадежней, чем у лимона среди овощей?

Превращение в нечеловека

Каким он был человеком — совершенно неважно. Как сказала Марья Васильевна Розанова (литератор, жена писателя Андрея Синявского. — Ред.), лучше других его знавшая и понимавшая, — Лимонов не человек, а инструмент письма. Перу, чтобы писать, приходится окунаться в чернила, — ну и человеку, чтобы так писать, приходится много во что окунаться, в том числе в политику.

К людям он, совершенно этого не скрывая, относился как к материалу, отбрасывал их, как только понимал, и общался либо в личных целях, либо в писательских (они у него чаще всего совпадали). На некоторую отдельную доброжелательность могли рассчитывать красивые женщины, нужные ему все-таки не только для литературы, — во время секса поневоле привязываешься. Это становилось дополнительным источником трагизма, как бы единственной слабостью железного человека, полностью посвятившего себя другой задаче (не политической, конечно, а литературной).

Путь Лимонова вообще был эволюция человека теплого, обаятельного, чувствительного, — в сторону этого железного монумента себе самому, странной железяки, плывущей в космическом пространстве, как представлял он, по собственному признанию, Бога. И весь драматизм его прозы — в этой эволюции: жалеет всех, даже обреченного больного котенка («Укрощение тигра в Париже»). И баб своих жалеет, как без этого, и себя жалеет, и старых родителей (мало есть в русской прозе рассказов пронзительней, чем «Mother’s Day» или «Смерть старухи», дистанция между ними как раз и есть зеркало его эволюции). Но жалеть нельзя, потому что мир безжалостен, и если ты хочешь с ним что-то сделать, ты должен ему уподобиться.

Вот это превращение — не в сверхчеловека, а в нечеловека, в чем Лимонов вполне отдавал себе отчет, — и было его главным литературным сюжетом; и от этого было его отчаяние, иногда ерничество, иногда даже кривлянье, как в поздних стихах и колонках. И все это был высокий класс, игра с полной расплатой — от чувствительного полууголовника в Харькове до бесчувственного любовника в Москве.

Хороший любовник

У всех, кто его знал, останутся о нем самые лучшие воспоминания. Когда Елену Щапову (де Карли) кто-то из обнаглевших глянцевых журналистов спросил, каков был Лимонов в постели, она, которой уж точно есть из чего выбирать, сказала с достоинством: «Он был хорошим любовником». Это лучшая эпитафия писателю, который тоже всех использует ради своего наслаждения, но делает это так хорошо, что использованные остаются благодарны.

Кстати, любить для этого совершенно не обязательно. Когда про него говорят, что он никого не любил, — это всего лишь признание того простого факта, что использовал он нас всех замечательно. Дай Бог каждому.

Поистине пророческими были стихи к единственной девочке, Насте, которая оставила о его эротических способностях уничижительный отзыв, потому что, значит, любила по-настоящему:

— И эта чудо-девочка, с прекрасной из гримас
Мне скажет: «Волк тюремный! О, как люблю я Вас!
Я просто молчалива. Я вовсе не грустна.
Всё классно и красиво!» — так скажет мне она.

Где плещутся в бассейнах тюлень, гиппопотам,
На танке мы подъедем к мороженным рядам.
Мы купим сорок пачек ванили с эскимо.
От зависти заплачут те, кто пройдёт мимО.



berlin

a propos Anne Sexton...



Дмитрий Быков в программе ОДИН от 28-го февраля 2020 года:

Кстати, хороший вопрос:

«Нет ли у вас планов привезти кого-то из американцев?»

Вот живейший план: я привез купленную книжку — полное собрание Энн Секстон, одного из моих любимых американских поэтов. Просто полная книжка мне не попадалась. Она покончила с собой, как и Сильвия Платт, отравившись газами выхлопными в своей машине, прожила всего 45 лет. Вот интересно: она, кстати, начала писать не по, что называется, зову сердца, не из литературных амбиций. А просто когда ей было восемнадцать, она попала в нервный срыв, в депрессию, и ей врач посоветовал такую арт-терапию — писать стихи. Причем решая при этом узко формальную задачу, что тоже успокаивает: писать в рифму, именно поэтому большинство стихотворений Секстон рифмованные, поперек американской верлибровой традиции. Вот начала она решать эти формальные задачи, и врач решил, что это как-то приводит ум в порядок и систематизирует личность. И арт-терапия дала блестящий результат. Мало того, что она надолго добилась ремиссии в своей депрессии, она избавилась от такого МДП, пожалуй, насколько от него вообще можно избавиться, но самое главное, она начала писать гениальные стихи, такие поразительно откровенные.

Правильно совершенно пишет ее ближайшая подруга, что поэзия двадцатого века многим совершенно обязана Энн Секстон именно потому, что она многие табу сняла. Она позволила себе такие бесстыдные стихи, что это настолько бесстыдно, чтобы быть поэзией. «Баллада одинокого мастурбатора» или гениальное совершенно «Жене моего любовника, который вернулся к ней» — одно из моих любимых стихотворений, потрясающее, такой визг раздавленной души. Те переводы Секстон, которые имеются сегодня, грешат ужасным буквализмом, книга ее здесь не выходила.

Вот я сейчас обсуждаю с разными издателями возможность издать книгу с моим предисловием, где было бы 50-60 переводов ее поэзии, в основном моих, и я мог бы привлечь к этому таких славных поэтов молодых, как, скажем, Миша Потапов или Наташа Косякина, или попросить Аню Русс что-то сделать, потому что вот эта интонация такой победительной побежденности, победительной уязвимости есть у нее. Если бы удалось уговорить Кабыш что-нибудь перевести, вообще было бы чудо. Но я сейчас буду работать над книжкой переводов из Энн Секстон. Мне кажется, это очень здорово. Не потому, что я пытаюсь таким образом депрессию преодолеть, нет; это, в общем, состояния мне совсем не свойственные. Но художественные методы, потрясающие гордые, победительные, бесстыдные стихи, ее умение все о себе проговорить, — это очень слышно, когда она их читает. В сети много записей ее чтения — послушайте, это просто настолько очаровательный персонаж и настолько мне симпатичный.

Anne Sexton > The Complete Poems (PDF)

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 6-го марта 2020 года:

«Что будет с книгой Анны Секстон?»

Значит, книга Анны Секстон, которую я… Сейчас ведутся разговоры о покупке прав, уже они, собственно, прошли. Надеюсь, что права будут. Книга Анны Секстон, моего любимого американского поэта 70-х годов. Я опять-таки веду переговоры с двумя издателями, кто возьмется. Пока у меня есть результаты, но то, что книга будет — это факт. Стихотворений тридцать переведу я, остальные будут переводить мои замечательные младшие друзья — с Косякиной я уже договорился, с Журуковым я уже договорился. Буду в субботу, в воскресенье уламывать Ларюшину. С Ирой Лукьяновой договорился. Значит, по всей вероятности, Инну Кабыш мне удастся уломать. Это не обязательно, что я женщин все уламываю. Получил я совершенно неожиданно письмо с вариантом перевода «Баллады одинокого мастурбатора» — талантливый перевод, не аутентичный, не адекватный, но талантливый. С этой переводчицей, студенткой Голышевой я тоже буду иметь дело. Анна Секстон — это поэт, которого надо в России переводить. Он еще недостаточно….

Я некоторые ее вещи — «Баллада о желчном пузыре» — просто сочту за честь переводить, потому что эти обращения — «моя невырезанная плоть», «мой спасенный пузырь», «всякая моя молекула благословенна, всякая моя клетка способна вместить Вселенную» — это все такое смешное, такое бесконечно трогательное, жалкое, и это высокая поэзия. Вот я собираюсь книжку Секстон подарить русскому читателю, потому что мне кажется, что как она содрала пломбу с некоторых тем в Америке, распломбировала некоторые интонации и темы, которые были неприличны, не приняты, так и русской поэзии она очень поможет в выработке языка. Естественно, рифмованные вещи мы будем переводить в рифму; думаю, что и нерифмованные я буду как-то стараться сделать в рифму: русская стансовая культура требует все-таки этого. Вознесенский же переводил американскую и английскую поэзию в рифму, и получалось велико. Помните: «Ты все причесываешься».

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 13-го марта 2020 года:

«Вы уже несколько раз говорили об американской поэтессе Энн Секстон. Ее дочери признались, что подвергались сексуальному и физическому насилию со стороны матери».

Насчет сексуального насилия — не знаю, но то, что мать могла их поколотить — да, бывало, могла ударить под горячую руку — она была женщиной истеричной и лечилась у психотерапевта. Могла иногда и по морде врезать. Вот и Цветаева иногда поколачивала детей, хотя это ужасно, наверное. Я не оправдываю никого: я просто говорю, что под формулой «насилие» иногда просто понимается подзатыльник. Что касается сексуального насилия над собственными дочерьми — ну увольте, простите, мне кажется, что то, что Энн Секстон говорила психоаналитику на всякого рода сеансах, — все это свидетельствует о всякого рода помрачениях. Она же была не в себе в последние годы, у нее депрессия — профессиональная болезнь американского писателя. Она и писать начала, лечась от депрессии. Ну а с какого-то момента творческое усилие перестало ее спасать. Та же история была у Маяковского. Когда творческое усилие не можешь сделать, когда главная аутотерапия становится тебе недоступна, — что тогда делать, простите? Тогда поэт кончает с собой.

Но у меня есть ощущение, что Энн Секстон, судя по ее стихам, была очень ранимым, очень хорошим и очень насмешливым человеком, ироничным. Иначе бы я, как вы понимаете, не взялся бы за перевод ее стихов. Я, кстати, Кушнеру сказал однажды: «Как почитаешь про людей искусства — у каждого какая-то патология. Неужели искусство влечет за собой такую гиперкомпенсацию?» Он сказал: «Да что вы! Это просто мы о людях искусства что-то знаем. А в судьбе любого дяди Пети такие бездны!» Он даже потом стихи такие написал — о том, как Господь читает в сердце дяди Пети. Там такие бездны, такое творят наши соседи с собой и друг с другом, что любые оргии поэтов и их садо-мазо покажутся играми детскими. Просто действительно надо иметь мужество что-то и знать о себе, как это ни печально.
berlin

...в пересказе Дмитрия Львовича

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 28-го февраля 2020 года:

«Жена заставляет прочитать «Волшебную гору», а мне скучно. Расскажите, про что это, чтобы она не догадалась, что я филонил?»

Знаете, у меня сейчас появилась такая идея: мы позавчера обедали с Мариной Дяченко в Лос-Анджелесе, и мы придумали. Я попросил ее пересказать, что она с Сережей сейчас придумала, над чем они работают. Они оба никогда не делали тайны из своих замыслов, и она мне начала рассказывать. Вам я это, конечно, не расскажу. Но в ее рассказе это выглядело гениально, и, я уверен, когда я буду читать, это будет еще лучше. Но с другой стороны, надо сказать: когда Новелла Матвеева пересказывала мне «Человека, который был Четвергом», при чтении я был разочарован. Хотя гениальный перевод Трауберг. Или, скажем, когда мать мне, восьмилетнему, пересказывала «Клару Милич», и это еще было такое предгрозье, ожидание грозы — желтое поле и свинцовые тучи над ним. Жутко было страшно, понимаете, а при чтении было не так страшно. Качественный пересказ, особенно пересказ художника — это замечательная идея. Владимир Новиков реализовал эту идею в своем проекте «Briefly», когда современные писатели пересказывают для современника свою любимую классику, я там Золя пересказывал, помню, это было очень интересным опытом.

Понимаете, с одной стороны, это помощь студенту-халявщику, а с другой — это очень интересный опыт: посмотреть, что пересказчик привнесет, и какие вещи он акцентирует. Если есть аудиокниги, мне кажется, мог бы быть замечательный жанр (я сейчас предложу это в нескольких известных мне аудиоиздательствах) — такая лекция не лекция, а пересказ великого текста современным писателем; живая речь, записанная писателем. Писатели же в большинстве своем увлекательно рассказывают, плохо говорящий писатель — это, скорее, исключение. Вот мне было бы жутко интересно послушать, как, скажем, Роман Сенчин пересказывает Распутина, или как Гузель Яхина пересказывает Айтматова, тем боле что, мне кажется, она до некоторой степени примерно этим и занимается. Или, скажем, я бы сам с удовольствием напересказывал ту же «Волшебную гору», потому что с «Волшебной горой» было интересно. <...>


📌 Эрнст Теодор Амадей Гофман «Крошка Цахес по прозванию Циннобер»
📌 Эмиль Золя «Чрево Парижа»
📌 Эмиль Золя «Нана»
📌 Эмиль Золя «Жерминаль»
📌 Эмиль Золя «Творчество»
📌 Марина Цветаева «Крысолов»
📌 Марина Цветаева «Повесть о Сонечке»
📌 Михаил Зощенко «Мишель Синягин»
📌 Михаил Зощенко «Голубая книга»
📌 Михаил Зощенко «Перед восходом солнца»
📌 Сергей Есенин «Пугачёв»
📌 Сергей Есенин «Страна негодяев»
📌 Владимир Набоков «Дар»
📌 Абрам Терц «Любимов»
📌 Валерий Попов «Жизнь удалась»
berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Андреем Макаревичем // «Собеседник», №7, 26 февраля — 3 марта 2020 года

рубрика «Персона»

Андрей Макаревич: Мир не так хрупок, как мне казалось

Ахматова говорила: «Я пережила величайшую славу и величайшее бесславие и убедилась, что это одно и то же». Большинство российских деятелей культуры периодически попадают под каток травли и могут сказать о себе то же самое — даже если масштаб у них далеко не ахматовский. Некоторых это испытание ломало, а некоторые, как Макаревич, делаются только крепче.

Сейчас по случаю 50-летия «Машины времени» он согласился на несколько встреч со зрителями, одну из них вел я, так что большинство вопросов здесь не мои. Они, что называется, из зала. Мои — только в самом начале и в самом конце.


Никто никому ничего не должен

— Вот вопрос, на который нет ответа у меня самого: раньше, в семидесятые-восьмидесятые, граница пролегала довольно четко — талантливые люди были в оппозиции или по крайней мере дистанцировались от власти, бездарные к ней льнули. Что произошло сейчас, почему смазалась эта граница?

— Боюсь, в семидесятые в силу нашей молодости и радикализма — или наивности, если угодно — мы эту границу сами выдумывали. В действительности ее не было. Что, не был талантлив Сергей Бондарчук?

— Он все-таки не был стопроцентно лоялен.

— Стопроцентно. Максимум оппозиционности, который тогдашний художник мог себе позволить, — чтение дореволюционной философии. А что, Хренников был плохой композитор — или тайный антисоветчик? Никита Богословский со всеми своими шуточками, по сегодняшним меркам довольно невинными? Нет, ты просто не хочешь разрушить светлый мир своего детства и признать, что талант почти не имеет отношения ни к политическим взглядам, ни к морали.

Мы охотно вспоминаем пушкинские слова про «гений и злодейство», опуская факт, что это слова персонажа, — и забываем другое: «Поэзия выше нравственности — или по крайней мере совсем иное дело». Это уже от собственного лица.

— Но согласись, трудно представить художника, поддерживающего сатрапов.

— Можно. Запросто. Десятки примеров.

— То есть гению необязательна гражданская позиция?

— А простому человеку обязательна?

— С простого человека, скажем так, спрос меньше.

— Кто будет спрашивать?

— Другие люди.

— Тогда никто никому ничего не должен. У меня к слову «должен» с советских времен некоторая идиосинкразия. Все постоянно должны, вздохнуть некогда. Во всяком случае, применительно к другим я стараюсь это слово не употреблять.

— Тогда где для тебя вообще пролегает граница между хорошим человеком и плохим?

— Самые простые вещи трудней всего реализуются, и я не возьмусь это определить. Хороший человек, как правило, интересен, в нем есть глубина. К нему поэтому тянет. Ну и плюс надежность — он тебя не подведет и не сдаст.

Я заметил, что в кругу моих друзей преобладают профессионалы: кто-то — лучший музыкант, кто-то — лучший журналист... То есть мне становилось интересно, как они это делают, и я к ним тянулся.

— Я вообще думал одно время, что псевдонимом совести является профессионализм.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «iностранец», №28(137), 24 июля 1996 года

рубрика «Иностранная литература»

Падение Игоря Кациса


Назовём его Кацис, тем более что эта фамилия похожа на настоящую. Он уехал из России в начале девяносто четвёртого, приняв окончательное решение в тот октябрьский день, когда в окно его дома на Большом Девятинском влетела шальная пуля, на которой никак не было обозначено, руцкист её послал или ельцинист. Кацису хватило.

Американское посольство располагалось через дом. В Штатах у него имелись родственники, профессия позволяла устроиться — к нашему приезду, имевшему быть в самом начале девяносто пятого, Кацис уже выглядел человеком с репутацией и стабильным заработком. Здесь он был кто?— еврей, преподаватель английского в вузе, отец двоих детей, муж навеки напуганной женщины. А там он стал кто?— гражданин мира, переводчик на службе госдепа, обслуживающий не абы какие, а наиболее престижные группы, всякого рода хозяйственников, журналистов и прочих деловых визитёров. На хорошем счету. Отличный семьянин. В какую-то пожизненную рассрочку купил дом в нью-йоркском пригороде. Пахнул парфюмом.

А мы — известное дело — были журналистской группой из пяти человек, впервые в Штатах, все более-менее с языком, так что переводчик требовался исключительно на лекциях по американской избирательной системе, и то, чтобы вымучить какой-нибудь особо извилистый вопрос; компания тёплая, три мальчика — две девочки, Америка нас отобрала в гости за наше здешнее творчество, дали каждому по три штуки баксов в трэвел-чеках,— естественно, что в гостинице каждый вечер попоище до трёх часов с анекдотами, ностальгией и преферансом. Игорь Кацис на это время уезжает домой, в нью-йоркский пригород, в пожизненно рассроченный дом, где вместо бурных отечественных наслаждений его ожидают тихие семейственные.

Он очень стремился стать правильным американцем. Ему, в сорок два, это было не особенно трудно: мне вообще иногда кажется, что Америка рассчитана на подуставших сорокадвухлетних мужчин. Не кури (уже не больно-то и хочется), не кобелируй (тем более), будь ароматен (почему нет), люби семью (а как же) — и не слишком близко, ненавязчиво дружи с соседями (а что ещё остаётся делать по выходным при соблюдении всех прочих условий). С бывшими соотечественниками Игорь был незаносчив и корректен. Не употреблял не то что матерных, весьма принятых в нашей среде, но и просто жаргонных выражений — разве что скромное американское политическое арго. От него уже здорово веяло заграницей, мы даже по первости приняли его за нью-йоркца: костюмчик-ни-пылинки, галстучек модного в деловых кругах красноватого колера, очень брит, роговые очки, усы скобкой. В общем, лоск.

В нём ещё коренились московские привычки, откровенностью Игоря можно было вызвать на откровенность. Так мы и узнали о главной пружине его отъезда, о той самой пуле — к ним домой, кстати, ещё приходили дознаватели, подробно изучили остатки разбитого стекла, что-то записали и с тем канули. С восторгом неофита Игорь рассказывал о том предельно здоровом образе жизни, который ведёт, о том, что никто не лезет к нему в душу с бесконечными рассказами о своих делах, никто не требует сочувствия (а сам он в сочувствии уже не нуждался), жена, наконец, отдыхает от готовки, потому что гораздо проще позвонить в ближайший китайский ресторанчик и за три доллара получить на всю семью вечерний «Tripple delight»: тройное блаженство из поросятины, курятины и креветятины. Перебоев с работой не замечено — всякий раз кто-нибудь приезжает, либо для ознакомления с чудесами демократии, либо для торговых переговоров. Игоря отчасти пугала возможность республиканского реванша, потому что республиканцы, приди они к власти, капитально урезали бы все финансирования обменных программ. Мол, нам самим плохо и не фига помогать третьему миру. Но республиканцы были лишены харизматического лидера, авось ещё подержится недалёкий и непоследовательный саксофонист Клинтон, а при нём Игорю ничто не угрожало.

Collapse )
berlin

...a propos «The Servant»




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 27-го декабря 2019 года:

«В прошлом году просил вас порекомендовать кино для новогоднего просмотра, вы порекомендовали Антониони, за что спасибо. Наберусь окаянства (да что вы!) попросить еще рекомендацию для просмотра».

Мне очень понравился последний сериал Шьямалана — «Дом с прислугой». Это очень интересно придумано. Стартовую коллизию даже не буду рассказывать. Очень похоже на «Ребенка Розмари», но ясно, что вынырнет в совершенно другую область.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 4-го февраля 2020 года:

«Расскажите про сериал «The Servant». Что там все это значит, что это за няня, откуда она пришла, что это за секта, почему у героя занозы, почему он потерял вкус, что означает свет из холодильника?»

Свет из холодильника — это цитата из старого анекдота: «Куда девается свет, когда его выключаешь?» Но я не думаю, что Шьямалан знает этот анекдот.

«В предпоследней серии показывается, что девушка прислала резюме еще до смерти ребенка. Может быть, она как-то повлияла на трагедию?»

Такие крючки (это называется «хук») раскиданы по всему пространству картины, чтобы можно было снимать два, а то и три сезона. Мне показалось, что при всей замечательной такой атмосфере некоторой извращенности, смещенности этого сериала, он недостаточно динамичен. Я посмотрел честно — чего не посмотреть, серия полчаса. У меня возникло ощущение все-таки некоторого… «спустя рукава» некоторой работы. Это все-таки не так динамично, не так бредово, как последний «Твин Пикс», не так плотно, как первый, и в общем, не очень увлекательно, хотя загадки раскиданы замечательные.

То, что девочка из секты — это довольно примитивный ход, лобовой, и мне не очень это интересно. Вот если бы она оказалась служительницей какого-то еще не описанного культа, какие бывают у Лавкрафта (кстати о) — вот это было бы забавно. Но в любом случае, некоторые ходы про утрату вкуса, вот эта постоянная такая обратная эстетизация с эстетикой безобразного, с приготовлением еды, с нарастанием отвращения к еде, занозы хорошо придуманы. Чем иррациональнее, тем лучше. Ведь понимаете, эти занозы — они не вписываются как-то в сюжет и не имеют рационального объяснения. Шьямалан большой молодец, я люблю очень «Шестое чувство», да и, в общем, «Знаки» не самая плохая картина. Последние две мне меньше понравились, но мне очень понравилась эта картина, забыл как она называется… «Визит», «Визит»! Как они приезжают к бабушке и дедушке, причем Шьямалан искренне считает, что это комедия, но сцена, когда голая бабушка лазает между столбов террасы (не примите за спойлер) — это шикарно, это шикарно.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 21-го февраля 2020 года:

«Я досмотрел последнюю серию «Дома с прислугой», и мне показалось, что это комедия, игра с эмоциями и зрителем, и прежде всего — американская сатира на злобу дня. Действующие лица — условно замороченные прогрессисты-демократы против ватников-трампистов».

Знаете, эта коллизия есть сейчас во всей мировой культуре, но я, если честно, там ее не замечал. Может быть, просто она присутствует опосредованно, может быть, Трамп и есть такая заноза в каком-либо месте американской демократии, но я так глубоко не трактую. Вообще, конечно, идея очень интересная.


Wikipedia: Shyamalan stated that he envisions the series to stretch for 60 half-hour episodes, or six seasons.
berlin

невидим



Вадим по кругу был водим,
И стал невидимым Вадим.
Отныне всеми ненавидим,
За то, что никому невидим.

Его унесли в звенящую даль
Два белых коня — Тональ и Нагваль,
Не выручит водка, не вылечит шмаль,
Два бледных коня — Тональ и Нагваль!

<...>


Дмитрий Быков в программе ОДИН от 29-го января 2016 года:

«В творчестве Стругацких людены могут сбежать. Как пример — Тойво Глумов в «Волны гасят ветер». Есть ли у современных люденов пути отступления?»

Да, конечно. Я говорил уже много раз об этом. Современный человек, скажем, новый эволюционный продукт — он умеет делаться невидимым, он может выйти из поля вашего зрения, вы перестанете его замечать. Люди достаточно высокой организации это всегда умели. Ну, вот взять Осипа Брика. Все видели Маяковского, все видели Лилю, а Осипа никто не замечал. Он как-то сумел так сделать, спрятаться за словами, за людьми. А ведь на самом деле идеологом этого союза был Осип, главным человеком там был Осип, все решения принимал он, литературную стратегию определял он. Маяковский именно из-за него не сошёл с ума, потому что он мог объяснить Маяковскому его собственный путь, выполняя классическую задачу критика, и был при этом абсолютно незаметен. Быть незаметным — это очень высокий творческий навык.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 21-го апреля 2016 года:

«Слушаю ваш эфир и поражаюсь совпадению — как раз хотела спросить о «Малыше». Не кажется ли вам, что там описана как раз цивилизация люденов, причём странники поставили запрет на общение с ними. По отношению к Малышу они не вполне людены — они сделали из него такого же людена, но это сделало его уязвимым по отношению к сородичам. И ещё не факт, что это благо для него».

Хороший вопрос, Оля. Конечно, люден необязательно становится счастливее, это совершенно очевидно. Больше того — он обречён на одиночество. Единственное его преимущество в том, что он умеет сделать себя невидимым, незаметным, непонятным, он может исчезнуть из плана восприятия обычного человека. Помните, Лев Абалкин существует в том темпе восприятия, что Каммереру — очень высокому профессионалу — трудно его воспринимать. Я думаю, что главная, отличительная способность люденов заключается в том, что они умеют исчезать из нашего поля зрения. И, может быть, так получается у них, что Тойво Глумов живёт среди них, а они его не видят.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 28-го июля 2017 года:

Обратите внимание, что человек без свойств у Музиля — это не значит человек в футляре, это не значит человек без лица. Совсем нет. Он без свойств именно потому, что он не попадает в оптику окружающих. Он умнее, сложнее, интереснее. Он невидим для них, а вовсе не то, что он такой человек-невидимка. То, что впоследствии в «Invisible Man» у Эмерсона [Эллисона] появилось с такой силой, а вовсе не в « Invisible Man» Уэллса, вот в этом новом человеке-невидимке. Человек, который выпадает из оптики современников. Так мне всегда это казалось. Хотя тоже каждый будет это трактовать по-своему.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 3-го января 2019 года:

«Возможна ли война между людьми и люденами?»

Нет, конечно. Правильно совершенно писал Борис Натанович, что цивилизация, оперирующая энергиями порядка звездных, просто не заметит нас. Мы для нее — «пикник на обочине», муравьи. Понимаете? Что такое для муравьев брошенная нами тарелка? Вот так и здесь. Поэтому я думаю, что война между людьми и люденами или война с инопланетной цивилизацией невозможна потому, что мы, слава богу, находимся на разных планах существования. У меня в «Квартале» есть об этом целая глава. Мы им незаметны. Они просто исчезнут, мы их не увидим. Мне кажется, что это великое спасительное приспособление. Для многих людей, которые бы меня уничтожили, я просто незаметен. Они хотели бы меня уничтожить, но они меня не видят. Они не понимают, что я говорю. И для многих людей, которых я, может быть, хотел уничтожить, слава богу, они мне невидимы.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 9-го мая 2019 года:

Другое дело, что для таких периодов, как нашествие саламандр, как раз и характерны периоды, о которых я все время говорю: периоды тотальных гражданских войн и разделение человечества на малое стадо и большое сообщество. Спасение у малого стада только одно — сделаться невидимыми для большинства. Поэтому саламандры пусть эволюционируют своим путем, а мы должны пережить свой эволюционный скачок. Иначе они нас вытеснят.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 24-го мая 2019 года:

«Почему в фильме Верхувена «Невидимка» герой-интеллектуал, став невидимым, постепенно совершенно озверел?»

Фильм Верхувена не видел, но у Уэллса случилось то же самое. Как только человек ощущает себя невидимым, он ощущает себя одиночкой, да и уродом, выродком, а это, как правило, к озверению ведет императивно.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 5-го декабря 2019 года:

«Ваше мнение о необходимости полемики. Раньше я спорил с друзьями и в сети. Последние пару лет ощущаю апатию к спору, лишь бы выйти из диспута, лишь бы не вступать в полемику, ведь каждый все равно останется на своем и ничего полезного не извлечет».

Альберт, вы совершенно правы. Как сказано у Новеллы Матвеевой: «Истина рождается в споре, а погибает в драке». Если говорить серьезно, то боюсь, что сегодня полемика просто бессмысленна. Происходит то, о чем я уже говорил много раз, в том числе применительно к Стругацким, и к Шварцу, к «Дракону». Происходит такое радикальное разделение: мы живем в эпоху масштабное разделение на Дракона и пищу Дракона. Пища не может ничего возразить, Дракона не интересует полемика. Единственный способ избежать конфликта, пожирания, может быть, взаимного истребления,— единственный способ — это стать невидимыми друг для друга, и ваше желание выйти из полемики правильно. Понимаете, это тот случай, о котором Тютчев говорил:

В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон.


Определенное количество мертвецов (действительно, довольно влиятельных и убедительных) пытается настаивать на своих истинах, на своей правоте. Но с мертвецами спорить нельзя. Их можно игнорировать, ускользать. Их время кончилось, но они этого еще не поняли. Как замечательно сказано у Аксенова одном из моих любимых рассказов: «Мата своему королю он не заметил». Они не заметили, но это не повод что-либо им объяснять». К сожалению, время полемики закончилось, настало время взаимного ускользания.
berlin

Дмитрий Быков (комментарии) // «Facebook», 25 января 2020 года


Виктор Шендерович («Facebook», 25.01.2020):

«Когда травят кого-то дурного, ничего в этом хорошего нет. — говорит Дмитрий Львович Быков о «консенсунсно-отрицательной» фигуре Мединского. — Бывает, что в опале негодяй, но опала от этого не перестает быть отвратительной».

Возражу Дмитрию Быкову, да пожалуй, не один, а еще и Декарта с собой прихвачу, — того самого, который велел договариваться о значении слов.

Травля, говорите. Опала.

Кого травят-то? Мединского? В чем сие выражается? Ему не дают выйти из дома, плюют в лицо, угрожают расправой, дразнят детей? Нет? А что?

Ах, люди выразили громкую искреннюю радость по поводу того, что этот опасный номенклатурный подлец перестал быть министром культуры? Да, это травля, действительно. Ужас-ужас. Надо вступиться.

Перейдем к опале.

Кто у нас в опале-то? Мединский? Переведенный в ранг советника Путина по культуре? О, это настоящая опала. Жесточайшая! Тени Булгакова, Зощенко и Пастернака рыдают, обнявшись, над горькой судьбой Владимира Ростиславовича…

Фигура Мединского стала, действительно, консенсунсно-отрицательной, — и это очень хорошо. Как хорошо, когда белое считается белым, а черное черным.

Плохо, что люди не выходят из комнаты, когда в эту комнату входит Мединский. Плохо, что они продолжают подавать руку этому шершавникову. Вот это была бы — нет, не травля, а остракизм. Очень полезная вещь, фиксирующая ясность и строгость общественной оценки.

Реальная же политическая опала Мединского могла бы означать некую перемену курса, — и это тоже было бы, со всей несомненностью, очень хорошо для России.

Но ничего этого нет.

Ни ясной общественной реакции на «лакмусового» Мединского, ни, тем более, политической оценки той ядовитой идеологической дряни, которая много лет ассоциировалась с его именем. Никаких перемен — ни в политическом курсе, ни в общественном сознании.

Меня печалит — именно это.


из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Я просто слишком часто был фигурой отрицательного консенсуса, Витя. Сейчас ты решил — о, только для моего блага! — сделать меня такой фигурой для читателей твоего блога, и они изощряются в остроумии по моему адресу при твоём молчаливом одобрении. Никогда я не понимал этой манеры писать друзьям открытые письма.

Виктор Шендерович: Дима, я не писал тебе открытого письма. Я только высказал свое отношение к теме, без малейшего вообще перехода на личности. А за тысячи моих разнообразных читателей я, увы, отвечать не могу, как не могу реагировать на каждый коммент. Если ты увидишь мой лайк под каким-нибудь хамством в свой адрес, дай знать. ))

<…>

Валерий Хаит: Дмитрий Быков им видите ли не нравится!.. Совсем уже!.. Неужели непонятно, что это просто у Дмитрия Львовича метод такой художественный: от противного... Быть единственным и неповторимым! Причем, желательно во всем! С толпой — упаси боже! Если вся общественность троллит Мединского, то хотя бы кто-то один должен его защитить?!.. А тут и я!.. Опять же шум-гам. А популярность, как известно, любая на вес золота. Ее никогда много не бывает! Так что зря ДЛБ корит Виктора Анатольича за открытое письмо, зря! В ножки за такой пиар нужно кланяться... Эх, молодежь, учишь вас учишь!...

Дмитрий Львович Быков: Валерий Хаит Валерий, вы же знаете: я все ради популярности. Все для славы, святого ничего, ни правил, ни принципов, ни святынь — только бы вы обратили внимание. Вас мне все равно не догнать, но хоть рядом постоять.

Валерий Хаит: Дмитрий Львович Быков Срезал!... Хотя, честно говоря, услышать от Дмитрия Быкова банальное, сплошь и рядом звучащее — «Сам дурак!...» не ожидал! Неужели я ошибся в определении вашего художественного метода: лучше быть всегда поперек, чем вдоль?!. Впрочем, простите...

Дмитрий Львович Быков: Валерий Хаит нет, Валерий, это не я вас срезал, это вы меня размазали, посрамили и публично раздели. Не забудьте добавить «Я думал, что вы умнее» и разослать ссылки всем своим друзьям. Уверен, они оценят.

Валерий Хаит: Дмитрий Львович Быков Все-то вы про всех знаете!... Не имею обыкновения размазывать и рассылать. Просто размышляю иногда. И высказываюсь... Еще раз простите!..

Дмитрий Львович Быков: Валерий Хаит Бог простит, Валера. «Это его профессия». Своих мыслей нет, чужие цитирую.

<…>

Гарри Бардин: Либеральность взглядов не предполагают кисельную размытость берегов. Чёрное называется черным, а белое — белым. И не надо отсутствие собственной позиции оправдывать необычайной душевной сложностью.

Дмитрий Львович Быков: Гарри Бардин Гарри, перед кем мне оправдываться и за что? Позиция у меня есть, вы ее знаете, Мединский тоже знает. Но способы выражения позиции у разных людей неодинаковы.

Тамара Кандала: Дмитрий Львович Быков ща на Суркова напали — подключайтесь.

Дмитрий Львович Быков: Тамара Кандала читайте «Новую газету».

<...>

лариса дмитриева: Согласна с автором поста...некое луковство всегда было свойственно Д.Л. Помню, как мы схлестнулись ,когда МГ выпустила в ЖЗЛ,, ,, Сталин,, он оппанировал тем, что сама по себе это не плохо, а плохо, что книга не интересная...по моему это из этой серии...

Дмитрий Львович Быков: лариса дмитриева луковство, да.

<...>

Ирина Жилкина: Лука-а-авите, дяденька Дима Львович!!! Лука-а-авите! (Увы, не впервой.) Видимо, Вам, при мудинском-министре было вполне себе тепло-светло-и-мухи-не-кусали. Вы виртуоз не только в умении ловко плести слова, используя свою необъятную память и литературную эрудицию,(респект и восхищение!!!), но и в умении бегать между струек, оставаясь сухим. (Ваши, Виктор Анатольевич, слова! Я их частенько цитирую благодарностью!) Фи!!! — Вам, Дмитрий Львович!!!

Дмитрий Львович Быков: Ирина Жилкина я редко стыжусь за других, все больше за себя. Но за вас, Ирина, мне стыдно. И желаю вам от всей души только одного — чтобы вам, злорадному и неблагородному человеку, было так же комфортно, как мне. Оправдываться не трудитесь.


ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е
berlin

Александр Скобов // «Каспаров.ru», 1 января 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


рубрика «Пятая колонка»

Смерть самодержавию!

Александр Скобов: самодержавие есть оскорбление образа человеческого, и оно должно гореть в аду.

Какие прекрасные друзья есть у поэта-демократа Дмитрия Быкова! Вот он одного такого привел в свой новогодний эфир. Большой поклонник Николая I, которого ему сильно напоминает Путин (с чем трудно не согласиться). Терпеть не может декабристов. Не только и не столько за их бестолковость, хотя эту их бестолковость он не преминул им помянуть (лохи – они лохи и есть). Но главное – они пытались изменить то, что в России пытаться менять ни в коем случае нельзя. Потому что оно имманентно России. Оно прошито в ее матрицу. Оно будет здесь всегда. И любая попытка это изменить будет только приводить к новым бедствиям. Тем же, для кого это "имманентное" абсолютно неприемлемо, быковский приятель по-доброму посоветовал всерьез подумать о смене страны пребывания.

Поэт-демократ Дмитрий Быков – человек широких взглядов. Может и с такими дружить. Я бы не смог. И у меня бывало, когда я просто не смог продолжать дружбу с людьми, которые после долгих и сложных исканий всерьез пришли к подобным убеждениям. Нет, я с ними не ссорился. Я вообще очень редко открыто ссорюсь с людьми. При всей своей воинственности по отношению к власти, с людьми я человек, как правило, мирный. Просто в какой-то момент я почувствовал, что вот с таким-то своим близким и дорогим мне другом я не могу продолжать общение. Мне с ним плохо, некомфортно, неприятно. И именно потому, что это близкий мне человек. Был бы шапочный знакомый, наверное, я отнесся к этому спокойнее. Индифферентнее. В общем, наше общение тихо и постепенно замирало до полного прекращения.

Этому спору не первая сотня лет. И любому, кто хоть чуть-чуть "в теме", сразу понятно, что это за "имманентное", которое не называют его именем так же, как Волан де Морта. Речь идет о самодержавной форме власти, которая в России всегда выше любых правил и ограничений, выше права и закона. Самодержавие всегда связано с отсутствием (или, как минимум, серьезным ограничением) политических и гражданских свобод, с непризнанием прав человека. Самодержавие всегда в той или иной степени связано с теми или иными формами крепостничества. Не обязательно в виде помещичьей деревни конца XVIII века. Но это всегда унизительная зависимость основной массы "маленьких людей" от воли "хозяев жизни". Да от любого "вышестоящего".

Я всегда считал и считаю, что не бывает народов, в принципе не способных существовать без самодержавия. Это моя вера. Это моя религия. Но есть любители предлагать другим проговаривать все до конца. До последнего края. И вот они приходят и спрашивают: а вдруг ты в этом ошибаешься? Ведь каждый человек может ошибаться. А что если самодержавие действительно невозможно отделить от России? И вот у тебя появляется возможность убить самодержавие, но только вместе с Россией. Убьешь?

Извольте, господа.

Самодержавие должно быть убито. С Россией или без России.

Они говорят: без самодержавия русский народ будет страдать. Его будет ломать, как героинового наркомана ломает без героина. Что ж. Товарища Ройзмана ему в подмогу.

Они говорят: без самодержавия Россия распадется на десятки мелких паханатов, которые воспроизведут в миниатюре "большой паханат" в ухудшенном варианте. Власть перехватят местные бандиты, действующие в связке с ментами-беспредельщиками. Что ж, на какой-то части территории России так и будет. На какое-то время. Впрочем, на значительной части ее территории, это и сегодня так. А вот без имперской "крыши" местные паханаты быстро сдохнут. Именно имперский характер российского государства воспроизводит матрицу паханско-холуйских социальных отношений, кто бы ни был у власти. Хоть белые, хоть красные, хоть зеленые, хоть даже голубые.

Империя должна умереть.

Они говорят: без самодержавия русский народ перестанет быть "русским народом". Потеряет свою идентичность, свою историческую память, свое самосознание, свою неповторимую культуру. Растворится в других этнокультурных общностях. И что? Этнокультурные общности рождаются и умирают. Исчезают, растворяются в других.

Общность, основывающаяся на "культуре" человеческих жертвоприношений, должна или отказаться от этой практики, или исчезнуть. Общность, основанная на "культуре" самодержавия, должна или выдрать ее из себя, или исчезнуть.

Они говорят: подожди. Может, ты и прав. Может и можно отделить самодержавие от России. Но только не в этот раз. Подожди следующего раза. Подожди следующего исторического шанса. Может, тогда все и получится. Нет. Каждый день, продляющий существование самодержавия, есть преступление. Его надо добивать при первой же возможности. Самодержавие есть оскорбление образа человеческого, и оно должно гореть в аду. Этот мир должен быть очищен от самодержавия. Даже если очистить его от самодержавия можно только огнем.

Здесь скоро будет битва за самодержавие. За его сохранение или уничтожение. Битва за его жизнь или смерть. Битва не на жизнь, а насмерть. И я хочу дать добрый совет тем, для кого жить без самодержавия неприемлемо, всерьез подумать о смене страны пребывания.


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©