Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №12, 1–7 апреля 2020 года




рубрика «Приговор от Быкова»

Переболевшая Россия

Появилась у меня идея — создать свою партию. Самоизоляция навеяла.

«Переболевшая Россия» — именно партию с таким названием я желал бы зарегистрировать — но, как вы понимаете, не для тех, кто прошёл коронавирус. Хотя для таких свой профсоюз нужен и, может быть, возникнет сам собой — это будут как бы ветераны новой войны, которые прошли через исключительно важный опыт. Прежними они уж точно не будут. И наверняка станут презирать тех, кто не переболел, — тыловиков и уклонистов. Так уж человек устроен: сначала он боится испытаний, потом презирает всех, кто через них не прошёл. Даже трогательно.

Но я про другое. Сейчас некоторые злорадствуют, узнавая, что заболели Борис Джонсон, или Лев Лещенко, или там сотрудники администрации президента, где тоже есть завирусованные, или депутаты Госдумы — тоже люди, оказывается... Так вот, злорадствовать тут не надо. Надо завидовать тем, кто через это прошёл, потому что у них теперь есть иммунитет. Дурак не тот, кто не сумел уберечься. Дурак, если не сказать хуже, тот, кто переболел и не обзавёлся антителами, — это я, как вы понимаете, в метафорическом смысле.

Есть основания для патриотической гордости у граждан России — она переболела всеми главными заболеваниями последних двух веков, иногда в более лёгкой, иногда в более тяжёлой форме. Революция у неё была, и антитела выработались — как выработались и побочные следствия: никто больше не может вывести граждан России на баррикады, хотя бы и по самому прекрасному поводу. Они не верят в успех восстания и даже в успех погрома. Они инертны, у них снижен инстинкт сопротивления власти. Сталинизмом Россия тоже переболела, и вирус умер, а страна жива; но антитела не выработались, и диктатура тут по-прежнему возможна. Как привычный вывих. Хотя форма заболевания была очень тяжёлой, с массой жертв. Но как-то все по-прежнему готовы чтить память вируса, ходят на его могилу, а могли бы — и в мавзолей бы внесли обратно.

Так вот, беда России не в том, что она болеет сейчас путинизмом и всеми сопутствующими заболеваниями (человек-то обычно гибнет не от вируса, а от его попутчиков и последствий). Тут вам и интеллектуальная деградация, и расцвет национализма, и нефтяная игла... Наоборот, это может стать грядущим источником антител для всего мира — как солженицынская сыворотка правды под названием «Архипелаг ГУЛАГ» спасла многих леваков в Европе. Беда будет, если эти антитела не выработаются в самой России, если урок будет извлечён всеми, кроме нас.

Но что-то мне подсказывает — будут антитела, будут. Очень уж попахивал больной на пике эпидемии.
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник+» (Люди, на которых держится мир), №2, 2020 год

Лев Ландаурубрика «Человек-легенда»

Физика гения Дау

Именно Лев Ландау, который в СССР внёс наибольший вклад в местное представление о гении и был советским аналогом Эйнштейна и Бора, стал главным героем самого масштабного постсоветского проекта, снятого Ильёй Хржановским и представленного двумя фильмами на Берлинском кинофестивале этого года. Про этот проект, четырём частям которого отказано в российском прокатном удостоверении, мы поговорим отдельно, потому что он стал важной частью посмертного мифа Дау — мифа столь же грандиозного, как и его открытия.

Съёмок Льва Ландау сохранилось очень мало. Наиболее известен крошечный кусок плёнки, на котором он говорит, что современная физика может объяснить даже то, чего не может представить. Там же он подчёркивает, что человеку, далёкому от науки — а таковых, добавим, 99 процентов современного населения, — никак не объяснишь, насколько далеко ушла физика и какие чудеса при этом открылись. Так что разговор про Ландау вынужденно крутится вокруг вещей второстепенных и общеизвестных — «теория счастья», полигамия, скандальные мемуары жены, отношение к советской власти (неровное) и участие в атомном проекте (неохотное).

Просто даже на этом двухминутном фрагменте сохранился магнетизм, которого не опишет никакая физика: чувство абсолютной необычности этого человека и всего, чем он занимается. Если о чём и стоило бы написать диссер — непонятно только, по какой дисциплине, — так это о роли и месте гения в человеческом обществе, о том, что он вообще делает. О трудностях общения с ним, о своеобразии его этики, о невозможности зависти к нему — потому что не совсем понятно, как завидовать инопланетянину, который ещё и мучается от своей инопланетности. И ещё гений страшно и непредсказуемо влияет на всех вокруг себя: ускоряет движение науки, задаёт высочайшие стандарты, вообще как-то резко напоминает человечеству о том, чем оно могло бы стать. Могло бы, но не очень хочет.

Чудак в ковбойке

Ландау был одним из величайших физиков в истории, и когда в 1962 году ему вручили ожидаемого и предсказуемого Нобеля, коллеги говорили, что этой премии были достойны как минимум пять его фундаментальных работ (присудили в результате за «пионерские исследования» сверхтекучести гелия). Трудно найти область физики, в которую он не внёс бы капитального вклада. Печально, что оценить этот вклад может ничтожное количество специалистов, а остальным приходится верить на слово, но в случае Ландау поверить как раз проще.

История знает гениев, внешне ничем не примечательных, подчёркнуто будничных. Зато физики ХХ века знамениты в большинстве своём именно эксцентричностью, великолепной, вызывающей необычностью бытового поведения: Эйнштейн, Фейнман, Ландау создали шаблон представления о великом учёном современности. Это опасный чудак, вечно ссорящийся с любым тоталитаризмом, в том числе гонимый на родине, но прощаемый за великий вклад в её престиж (и иногда оборону); высокомерный вундеркинд, нетерпимый к чужим ошибкам, ядовито высмеивающий дураков (то есть огромное большинство своего окружения), обожаемый учениками и ненавидимый посредственностями.

Ему плевать на собственный внешний вид (и это становится своеобразным стилем), его манеры вызывающе просты, а суждения авторитарны. Он беспокоится из-за любого прыщика, но серьёзные проблемы со здоровьем переносит стоически. Он осыпает учеников тайными благодеяниями, которые старательно скрывает, потому что стесняется.

Ландау очень похож на этот стереотип, именно его ковбойка надолго стала символом чудака-физика, одновременно заносчивого и демократичного (заносчивого с лириками, демократичного с учениками; очень сходным образом вёл себя Николай Тимофеев-Ресовский, оказавший на среду шестидесятников столь же масштабное влияние).

И сейчас уже неважно, что Ландау бывал небезупречен в отношениях с друзьями и попросту жесток с женщинами, что ему самому были присущи авторитарность и тяга к лидерству, а также и демонстративное пренебрежение к менее талантливым коллегам, то есть практически ко всем. Многие убеждены, что путь Сахарова, например, был для него неприемлем и что в конце шестидесятых, когда потребовалось делать жёсткий выбор, далеко не факт, что Ландау оказался бы на стороне Сахарова и других диссидентов: физика интересовала его больше всего на свете, и потому он не дал себя серьёзно вовлечь ни в ядерный проект, ни в диссидентское движение.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант» (спецвыпуск), ноябрь 2019 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Гиперборея литературная

1

«Я вижу за окном свою Гиперборею, в стекло уткнувшись лбом, коленом в батарею», — были у меня такие стихи о собственном детстве, и тогда мне казалось, что я действительно вижу заснеженную русскую Гиперборею, северный край Земли, последний форпост цивилизации. Такая вот у нас холодная страна — «Не смущай меня, оттепель, не обольщай поворотами к лету. Я родился в холодной стране — мало чести, оставь мне хоть эту». Я буду здесь много цитировать свои стихи, хоть это и не совсем прилично, — но я в самом деле много писал об этом и думал. Гиперборейский миф — одна из основ русской идентичности, поэтому о нём сейчас так много говорят и пишут. Точнее, пишут о нём потому, что у северян сосредоточились огромные ресурсные деньги, и они их щедро реализуют. В полярных и приполярных областях таятся гигантские природные запасы, плюс это наша стратегически важная территория, так что сейчас туда вбухиваются серьёзные силы и средства. Покупаются целые номера журналов, чтобы рассказывать о Севере, его людях, его ископаемых — вышли такие номера «Звезды» и «Русского пионера», и «Дилетант» не исключение. Запускаются проекты по истории полярной авиации, двухтомное издание «Двух капитанов» с подробным историко-географическим и филологическим комментарием, — короче, новый северный миф набирает обороты. И это естественно: в эпохи заморозков Россия всегда стремится в полярные области и звонко их пиарит. Это не худший миф в русской истории, хотя корни его, прямо скажем, довольно сомнительные.

Напомним происхождение термина. В древнегреческой мифологии это далёкая северная страна, где живут наследники титанов. Все источники сходятся — гипербореи вечно счастливы, умирают (или кончают с собой) исключительно от пресыщения жизнью, солнце над ними никогда не заходит (видимо, это какое-то отражение легенды о бесконечном полярном дне). Откуда знали древние греки про полярный день, бывали ли они в Заполярье? Ну, существует же опять-таки легенда о том, что на полюсах не всегда было холодно. Согласно теории о райской земле Гиперборее, которая разрабатывается постсоветскими оккультистами и имеет тысячи сторонников, — Заполярье до потопа было райским краем, там была построена могущественная цивилизация, потомки которой как раз и образовали Россию (согласно другим оккультистам, высокоразвитая цивилизация размещалась в Атлантиде и всю свою духовность передала ариям, истинным арийцам; за право так называться спорят сегодня русские националисты из числа самых замшелых). Процитируем один из таких порталов: «В русских былинах, индийской «Ригведе», иранской «Авесте», в китайских и тибетских исторических хрониках, в германском эпосе, в кельтской и скандинавской мифологии описывается древнейшая северная земля, подобная Раю, где царил «золотой век». Населяли ту землю издревле славные люди — дети «богов». Люди, имеющие генетическое родство с ними, несут в себе их особый ген, особую духовную силу «Хварно», которая, подобно легендарной птице Феникс однажды возродившись, сыграет спасительную и поворотную роль в судьбе цивилизации». Согласно Махабхарате, именно в Гиперборее находился Пуп земли — легендарный центр мира, вокруг которого вращаются Солнце, Луна и звезды.

Большинство фанатов Гипербореи ссылаются на карту Меркатора. Меркатор (1512–1594) по-латыни купец, так что германский вариант его фамилии — Кремер. Меркатор первым создал достоверные карты Европы, глобусы Земли и Луны, в его честь названа картографическая проекция, которая, правда, существовала ещё до его рождения, но только благодаря ему широко распространилась. Впервые изданная посмертно (1595), карта приполярных областей демонстрирует огромный материк с центральной горой Меру, которая была центром всего — так это называется в гиперборейской теории — праиндоевропейского мира. Из каких древних представлений исходил Меркатор — можно только гадать: скажем, Плиний старший в «Естественной истории» утверждает, что «за этими Рипейскими (Уральскими) горами, по ту сторону Аквилона (название северного ветра Борей), счастливый народ (если можно этому верить), который называется гиперборейцами, достигает весьма преклонных лет и прославлен чудесными легендами. Верят, что там находятся петли мира и крайние пределы обращения светил. Солнце светит там в течение полугода, и это только один день, когда солнце не скрывается (как о том думали бы несведущие) от весеннего равноденствия до осеннего, светила там восходят только однажды в год при летнем солнцестоянии, а заходят только при зимнем. Страна эта находится вся на солнце, с благодатным климатом и лишена всякого вредного ветра. Домами для этих жителей являются рощи, леса; культ Богов справляется отдельными людьми и всем обществом; там неизвестны раздоры…». Страбон в «Географии» называет эту землю «Туле» (а не Тулой, как пишут некоторые; Тула — столица оружейного дела, а не мировой гармонии, причём существует реально, в отличие от гармонической северной страны). Разумеется, у национал-оккультистов существует своё объяснение русского глагола «притулить», «притулиться» (по Далю — спрятать; тула — место, где прячут). В Туле прячутся потомки древней Туле, отсюда и название. На эту тему существует классический анекдот про реку Тибр, с которой древние племена многое стибрили, и город Пиза, из которого тоже кое-что пропало.

Если говорить серьёзно… хотя можно ли говорить серьёзно о подобных конспирологических теориях, которые у всех народов мира примерно одинаковы? Но попробуем понять, каков вообще генезис подобных представлений, каков источник их живучести. Немецкий инженер Ханс Хербигер был дельный малый, сконструировал клапан с металлической рабочей пластиной и основал поныне существующую фирму Hoerbiger & Co; но он увлекался альтернативной историей и пригодился третьему рейху именно в этом качестве (правда, посмертно): он полагал, что Вселенная родилась из большого куска льда. Очень может быть, почему бы и нет. Землю окружали 4 луны. 3 из них на неё упали. Каждая из падающих лун, приближаясь, рождала расу гигантов. Как она это делала — не спрашивайте, вообще задавайте как можно меньше вопросов: это не наука, а поэзия. В основе науки, по мнению Хербигера, лежат не точные данные, а озарения. В Солнечной системе было раньше не 8, а 30 планет. Солнце их притягивает. Пятна на Солнце — следы их падения.

Приближение луны порождает титанов, а катастрофическое падение — убивает их; уцелевшие титаны уходят жить под землю, а на Земле остаются люди поменьше, которые хорошо приспосабливаются. Иногда титаны в виде богов выходят к людям и делятся с ними своими знаниями. О том, что раньше мир был населён титанами, а сейчас мы выродились и сильно измельчали, говорят все консерваторы (ибо идеал их находится в прошлом); я своими ушами слышал, как об эпохе титанов рассказывал на одном из шабашей газеты «Завтра», например, Дугин. Потомками титанов Хербигер считал, естественно, германцев: «Наши северные предки обрели силу в снегах и во льдах. А значит, вера в мировой лёд — это природное наследие нордического человека». Теория мирового льда была провозглашена «сокровищем германского интеллекта». Со временем по понятным причинам немецкий народ к теории Хербигера охладел, но у неё находятся поклонники в других местах, подчас весьма неожиданных. Идея «Великой Северной расы», обладающей «характером нордическим, выдержанным», завоёвывает поклонников среди русских оккультистов — и, как ни странно, промышленников. Ведь они тоже имеют отношение к Заполярью. Ресурсная экономика (и ресурсная империя) нуждается в собственной мифологии. Холод и лёд в понимании нордического человека противопоставлен сомнительным южным добродетелям, сверкающий север мудрецов и воинов — расслабленному югу торговцев и гедонистов. Мифология Гипербореи, которая сегодня входит в моду в России (причём чем северней территория, тем модней на ней эта теория), как раз и учит нас, что потомками гиперборейцев являются русы, нация поэтов и солдат, превыше всего почитающих северные добродетели — покорность, чувство долга, безжалостность, жертвенность, стремление умирать и убивать во имя великих абстракций, презрение к быту, культ мужественности.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

Дмитрий Быков (теле-эфир) // "Дождь", 19 ноября 2019 года

«в каждом заборе должна быть дырка» (с)

Лев Толстойпроект
НОБЕЛЬ С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ

лекция №19
ЛЕВ ТОЛСТОЙ

аудио (.mp3)

Толстой без Нобеля или Нобель без Толстого? Почему величайший мировой писатель отказался от номинации на премию. А также как Нобелевская премия стала «черной меткой» и в каком возрасте стоит читать «Войну и Мир».

Этот выпуск программы «Нобель» Дмитрий Быков посвятил Льву Толстому, который, однако, не является Нобелевским лауреатом по литературе. Толстой был номинирован в 1902, 1903, 1904 и 1905 году, а впоследствии отказался от дальнейшей номинации. Дмитрий Быков рассказал, почему Толстой положил начало традиции отказа от премии, почему он был Нобелю нужнее, чем Нобель Толстому. А также какую роль в отношениях Толстого с Нобелем сыграла денежная составляющая и почему Нобелевскую премию можно назвать «черной меткой» писателей.


все лекции на одной страничке
berlin

Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 9 октября 1999 года

Заложник

Он шёл на сотрудничество с властью, надеясь эту власть очеловечить.

Девять дней без академика Лихачёва.


Академик Лихачёв прожил одну из самых трагических жизней в истории культуры XX века. И это при том, что филолог, доживший в тоталитарном и насквозь неправовом обществе до 93 лет, может считать себя не просто счастливцем, а Божьим любимцем.

Гуманитариев у нас всегда можно было уничтожать без всяких комплексов. Но уничтожать можно по-разному. Один вариант был широко распространён и сводится к стиранию в лагерную пыль. С Лихачёвым так поступить пробовали, но времена были ещё не худшие, и он выжил. Второй вариант был ужаснее: бесчеловечный и безобразный режим делал гуманитария своей витриной, чем компрометировал навеки.

Так фашисты поступили с патриархом скандинавской прозы Гамсуном. Так российская власть, остающаяся по сути глубоко обкомовской, поступила с академиком Лихачёвым. И прощание с ним, транслировавшееся по РТР, подтвердило именно такой статус Дмитрия Сергеевича: его считали частью власти, государственным интеллигентом. Что может быть страшнее для мыслящего человека? Можно представить себе, как отреагировали бы на подобную узурпацию Толстой или Солженицын…

Да и можем ли мы себе представить, скажем, патриарха Толстого — в качестве советника Николая II? Что сталось бы с его репутацией вождя и учителя? Напротив, отлучённый от Церкви, преследуемый, непечатаемый Толстой был скрытым стержнем всей российской общественной жизни, и после пресловутого отлучения число сочувственных и восторженных писем в десятки раз превышало число пасквилей с угрозами, которые великий старец тоже иногда, увы, получал. Слава Солженицына была обеспечена не только художественной отвагой, высшей точностью его текстов, но и статусом вождя оппозиции — причём вождя, который от этой оппозиции оторван в силу самого масштаба своей личности, то есть отряду до командира ещё тянуться и тянуться. Сегодняшний Солженицын на роль государственного интеллигента не сгодился. Её отдали академику Лихачёву. И он, отлично зная, насколько это самоубийственно,— её принял.

Почему? Причин много. Но уж никак нельзя объяснить лихачёвское согласие на роль символа духовности — личным тщеславием. Чего не было, того не было. Он более чем жёстко оценивал свои научные заслуги, несколько раз назвав себя «всего лишь популяризатором». Лихачёв пошёл в любимцы власти по совершенно другим мотивам. Вся логика его судьбы, все его убеждения вели к тому. Он представлял в наше время то чрезвычайно редкое, экзотическое для XX века направление общественной мысли, которое приблизительно и неполно называется «просвещённым патриотизмом». Лихачёв был убеждённым государственником, свято верящим, что крепкая государственность есть лучший щит, идеальное условие для развития культуры. Ему было свойственно представление о культуре как об иерархии ценностей, как о чём-то сакральном, священном, таинственном. Как человек истинно церковный, он исповедовал свою программу: при любых властях делать то, что можно,— для облегчения жизни культуры.

Слава и авторитет Лихачёва обеспечены не только и не столько чисто научными заслугами его, хотя заслуги эти бесспорны. Он был и вправду подвижником, жертвовал собой, собственными занятиями, собственным авторитетом,— служа делу сохранения русской культуры. А без государственной поддержки он этого сохранения не мыслил: надо спонсировать музеи, архивы, театры, надо отчислять средства текстологам, хранителям, экскурсоводам… садовникам, наконец,— Лихачев как никто пёкся о сохранении садов Петербурга, потому что обожал регулярные парки, вообще всё регулярное, классицистское… Высший порядок — вот что нравилось ему во всём, и за эту упорядоченность, иерархическую строгость он так любил древнерусскую литературу. Сама идея бунта для него была неприемлема — именно потому, что она в его глазах неэстетична. И он шёл на сотрудничество с властью, надеясь эту власть очеловечить.

Он сотрудничал с властью, принимал ордена, становился куратором канала «Культура» — чтобы мочь при случае заступиться за кого-то, выбить деньги на что-то… Он давал практически неотличимые интервью, повторяя одни и те же общие истины: в современных городах нет души, наши главные подвижники — провинциальные музейные работники и библиотекари, главная добродетель — скромность… Именно повторение этих истин входит в обязанности государственного интеллигента. Он обязан говорить банальности. Он обязан появляться на мероприятиях власти. Он должен охранять культуру от любых посягательств, в том числе и от самых дерзких новаторов. И Лихачев шёл на эту — охранительную, в сущности,— роль, чтобы было кому замолвить слово за гибнущие театры и архивы. Чтобы было кому при случае попросить власть — мягко, деликатно, осторожно!— чтобы она поступила по-человечески. Поехала на похороны царской семьи, в частности…

Своим авторитетом он убеждал власть: надо издавать это и это! Учёный, обладавший фантастическим чутьём на слово, замечательный критик и полемист,— он поставил общественный долг выше научного и воспринимался прежде всего не как мыслитель, не как аналитик «Слова», не как знаток всевозможных арго (о них его первые работы), но как государственный интеллигент. Страшное клеймо для русского мыслителя! Потому что если интеллигентом тебя называет Геннадий Селезнёв, или Борис Ельцин, или губернатор Яковлев,— это повод задуматься: может ли у нации и у её чиновников, у коммунистов и демократов, у держиморд и художников быть общее представление об интеллигенте. И может ли он быть частью государственной власти, в некотором смысле её слугой.

Лихачёв считал, что — может и должен. Ибо любил тонкие и сложные вещи. А сложные вещи не существуют в вакууме, без поддержки и защиты — им нужен прочный дом и крыша, им нужна сильная Россия и опека её властителей. Вот почему так неправомерно сравнение славянофила и консерватора Лихачёва с либералом и западником Сахаровым. Оба были мужественными людьми. Один этой власти противостоял. Другой, все отлично понимая, эту власть пытался воспитывать. Общего у них только то, что оба академики да оба обладали безупречными манерами.

Это в наши времена истинное подвижничество — защищать иерархическую культуру и верить в возможность нравственного воздействия на власть. И оттого жертвенность поведения Лихачёва стала очевидна именно теперь. Он и на строительстве Беломорканала был ударником социалистического труда — не из любви к физическому труду, конечно, а просто по неумению плохо работать. При любых режимах и любых властях он делал своё благое просветительское дело, спасая то, что любил. И титулы, которыми его осыпали,— ничтожно малая компенсация за такое служение.
berlin

Дмитрий Быков // «Общая газета», 22 января 1998 года

Левое уклонирование

Российский комсомол спасает науку от мракобесов.

21 января, накануне своего пятилетия и ровно 74 года спустя после смерти В.И.Ленина, Российский коммунистический союз молодёжи в лице своих лучших представителей, секретаря ЦК Игоря Малярова и депутата Госдумы Дарьи Митиной дал пресс-конференцию «Молодые коммунисты за клонирование».

Признаться, чьей-чьей, а уж младокоммунистической реплики в громогласной дискуссии о клонировании не ожидал никто. Младая овца Долли, скопированная в прошлом году, тронула сердца российских комсомольцев. Не без дрожи в голосе я вынужден признаться, что вполне солидарен с позицией РКСМ, сформулированной Маляровым в нашей беседе:

— Запрет экспериментов по молекулярному клонированию — типичный случай обскурантизма и мракобесия. Поражает позиция СМИ и наших, и западных. Да, наука часто оборачивалась во зло, вспомним хотя бы ядерную физику. И что, прекратить все эксперименты? Встать на пути прогресса? Практика религиозных запретов на научный поиск вообще заставляет вспомнить о временах Средневековья. Возможно, людей старшего поколения научная дерзость пугает, но тем, кому сегодня от 20 до 30, жить при клонировании!.. Больше всего мы поражены позицией Геннадия Зюганова, начавшего свой резко негативный отзыв о клонировании словами: «Жизнь — это дар Божий». Странная позиция для коммуниста.

— Это не единственное ваше расхождение с Зюгановым?

— Да, наши отношения складываются не так уж гладко.

— Лет через десять, говорят, станет возможно воскрешение гениев прошлого, если сохранился их, как бы это сказать, генетический материал. Как вы отнеслись бы к воскрешению Ленина?

— Гениальность Ленина сегодня мало кем ставится под сомнение, расходятся только в оценке его идей. Конечно, копия — это всё равно будет не тот Ленин… Может быть, к сожалению. Но поскольку задатки гения никуда не денутся, правильное воспитание этого человека может дать беспрецедентные результаты… на благо всего человечества.

— А Гитлер?

— От Гитлера, насколько я знаю, мало что осталось. Да, клонирование открывает путь для воспроизводства разнообразных уродов… Но генетические уроды ежечасно рождаются и так, без всякой науки. И злодеи, увы, тоже. Никто не спорит, что эксперименты должны быть гласными и подконтрольными.

— А вас не смутила бы перспектива увидеть собственный молекулярный клон?

— Почему же, обрадовала бы! Особенно, если бы этот человек оказался в сфере моей досягаемости. Я бы постарался создать ему человеческие условия, предостерёг от многих ошибок и заблуждений…

Как ни опасаюсь я любых революционеров, приходится признать, что позиция Малярова и его ЦК внушает мне куда бОльшую симпатию, чем трусливые попытки церковников и моралистов притормозить науку. Остаётся надеяться, что призыв РКСМ будет услышан. Тем более что организация насчитывает сегодня 25.000 человек, провела множество своих депутатов в местное самоуправление. Если же молекулярное клонирование не будет запрещено, численность РКСМ уже в ближайшее время можно будет увеличить в несколько десятков раз.
berlin

Дмитрий Быков (фотографии)

Дмитрий Быков


Дмитрий Быков


Collapse )


Леонид Кроль («Facebook», 23.08.2019):

Дмитрий Львович Быков был у нас в гостях. Я, сняв шляпу, стоял рядом. Кстати, панамка нанесла вреда, больше цунами в Incantico. Из-за неё наш лидер по продвижению забраковал все фотографии. «Когда в этой панамке увидят человека, к нему никто не приедет — тем более, денег не заплатит». Так что это очень дорогая панамка, если развиваться будем успешно — пойдёт в музей.

Триклиниум — это историческое место, на нем лежали в Греции и Риме, тут возникли, на пирах, диалоги Платона, римские императоры принимали избранных гостей, пили лучшее вино и вели возвышенные беседы. Правда, кого-то могли и казнить после этого

Как знают истинно благородные люди — лежать лучше, чем сидеть. Как раз рассказывал об этом Диме. По-моему, судя по его плотоядной улыбке, тезис ему нравится. Он утверждает, что в Москве ходит непрерывно, а вот у нас тут — холмы. Но всё равно, когда ходит — у него получается величаво. Явно (может он об этом не знает), но осваивает роль патриарха.

Я куда проще, мне бишь бы панамку поносить.

Триклиниум из настоящего мрамора, мы его специально старили, тут же старые колонны. Он расположен под тремя очень старыми дубами (200 лет уже исполнилось, но британские учёные спорят, лет на десять больше или меньше. Чтобы узнать точно — предлагали спилить. Но мы не пошли навстречу науке.

Пусть она идёт навстречу к нам или дождёмся более гуманных методов обращения с дубами. Под ними всегда тень, дует ветерок, так как внизу овраг (его у нас три гектара), мы называем его — Нижний мир и, как положено, храним там много чудес (Ванна Афродиты, водопад, Японский камень и др.).

Все это приходится рассказывать Диме, так как идти дальше ему лень. Но Триклиниум, если полежать под пение птиц — даёт силы. Про полежать — наша инженерная мысль не дремала, так что есть и циновки, и подушки.

Триклиниум это мир и машина времени. Как и раньше. полежав и с новыми силами, можно отправляться бродить и разговаривать. Так что для нас с Димой, — это пружина к дальнейшему.

Если бы панамка не подвела — было бы куда больше фото.
berlin

Дмитрий Быков (интервью) // «Гранит науки», 2 августа 2019 года

Физики vs лирики: Дмитрий Быков в вечном споре

Одиозный российский поэт-писатель, преподаватель, литературный критик и просто оппозиционер Дмитрий Быков рассказал «Граниту Науки» о своём отношении к науке, давнем увлечении математикой как искусством нестандартной формулировки, а также важности фаустианского сюжета как истории взаимоотношений учёного с государством.

— Дмитрий Львович, что для вас наука?

— Для меня наука — это такое фаустианское занятие, познание любой ценой, которая выше морали, выше гуманизма, выше культуры, выше всего. Я довольно сложно отношусь к такой науке. Для меня символом этой науки остаётся фраза Оппенгеймера: «Может быть, атомная бомба — это и плохой поступок, но хорошая физика».

— Наукой занимаются люди бессердечные, в отличие от сопереживающих человечеству писателей?

— Более объективные. Беспристрастные. Но я считаю, что ни наука, ни религия, ни культура никак друг другу не противоречат — в конце концов, играл же Эйнштейн на скрипке, и Шерлок Холмс тоже. Зачем-то мы, художники, им нужны. Джон Нэш (математик, лауреат Нобелевской премии по экономике 2014 года, умер в мае 2015-го. — Д.Т.), которого я немного знал по Принстону (в 2015 году Быков читал курс для славистов в университете Пристона. — Д.Т.), однажды сказал: «Я понимаю, почему я занимаюсь своей отраслью, но почему вы занимаетесь своей, я формализовать не могу. Это неразложимо, что заставляет человека писать стихи». Меня порадовало то, что он сознаёт пределы науки. Хотя на мой встречный вопрос, не обидно ли вам заниматься тем, что понимают в мире три человека, он ответил: «Меня-то понимают хотя бы три человека, а кто понимает вас?..»

— В том-то всё и дело: результаты поэзии недоказуемы, а вот благодаря конкретно медицинской науке вы до сих пор живы, я имею в виду ваше отравление в Уфе и последовавшую кому три месяца назад.

— Да, науке я также обязан таблетками, которые пью от головной боли, и капли в нос от насморка мне дала тоже наука. Но в некоторых вещах я науке не верю. Я продолжаю вслед за Эйнштейном утверждать, что наука движется путём интуитивистским, а не рациональным. Мне хотелось бы верить, что люди культуры всё-таки двигают науку вперёд, а не наоборот. Хотя большинство строгих учёных относятся презрительно к такому мнению.

Я, в любом случае, к науке отношусь с бесконечным уважением и состраданием, потому что они знают то, от чего я бегу, знают то, чего я знать не хочу.

— Вы несколько раз становились лауреатом Международной литературной премии имени братьев Стругацких, какое у вас отношение к научной фантастике?

— Научная фантастика для меня почтенный жанр, как синтез науки и литературы. Артур Кларк (писатель, футуролог, соавтор культового фильма «Космическая одиссея 2001 года». — Д.Т.) — я с ним видался в Коломбо — говорил, что прогностическая функция фантастики ничтожна: никто из фантастики не предсказал крах Советскому Союзу, никто не предсказал мобильного телефона, то, что я предсказал космический лифт — чистая случайность. Он подчёркивал, что это тот жанр, который порождает среду: фестивали, фанклубы, отношения. Социообразующий жанр.

А писать её интересно, потому что научная фантастика обязана быть увлекательной. Скучная фантастика — оксиморон. А что интересно человеку? Над феноменом интересного думали многие выдающиеся критики: Эпштейн, Иваницкая — пока не открыли, что человеку интересен он сам, ему интересна смерть, ему интересно будущее, а также описание еды и секса. В принципе, вся моя литература крутится вокруг этого. Хотя, как заметил один французский литературовед, на еду у моих героев почему-то не хватает времени. Но они его выкраивают для секса.

— В чём сходство творческого и научного процесса?

Collapse )

Беседовала Дарья Тарусова