Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

berlin

Дмитрий Быков // «Огонёк», №16(4291), 10–17 апреля 1993 года

рубрика «Это мы»

Правила поведения в раю


В плане географическом Артек являет собою гигантскую бухту между Аю-Дагом и Генуэзской скалой. Аю-Даг — недоразвитый вулкан, который вспучился, но не прорвался. Этим он похож на Съезд народных депутатов. Ещё он похож на мышь (Б. Пастернак) и на медведя (народ). Генуэзская скала известна тем, что в ней есть таинственный ход. Там снимался «Узник замка Иф», и по ходу ползал артист Авилов в лохмотьях.

В плане социальном Артек являет собой самый большой в мире Международный детский центр общей площадью в полтора Монако. Он состоит из десяти лагерей плюс скаутский маленький лагерь «Феникс» в изголовье медведя.
В плане метафизическом Артек являет собой рай.

*

Владимир Вагнер, о котором ниже, однажды сказал: «Во всякой революции первыми получают по морде либералы».

Владимир Молчанов, недавно посетивший зимний Крым и попутно снявший авторскую программу, назвал Артек «кладбищем детства». Он угодил как раз в пересменок. Пустой лагерь, над которым возвышался железный Ленин, производил впечатление гнетущее. Этого Ленина в Артеке называют «Кинг-Конг» — главным образом за размеры и позу. Рядом с Лениным возвышается загадочная конструкция, прозванная в Артеке «вилкой с куском мяса».

В сознании современного обывателя знаки поменялись кардинально. Артек представляется ему цитаделью коммунистической педагогики, купелью молодой номенклатуры, гигантским кострищем, где раз в год, по случаю приезда очередного вождя, разводился жертвенный костёр великой дружбы. У костра стояли Павлики Морозовы и рапортовали. Вымуштрованные девочки во всем накрахмаленном подвергались смачному поцелую. В последние годы Брежнев стабильно садился мимо кресла. Обывателю рисуются вожатский произвол, хоровое пение, перманентный пионерский салют и секретарские сынки. Тогда идеологами пионерского движения владела философия общего дела, которая не снилась Фёдорову. Была популярна военизированная терминология: «марш», «рапорт», «отряд», «смотр», «равнение». Знамя было вносимо и... невыносимо.

...Начать с того, что для секретарских сынков Артек, что называется, кипарисами не вышел. Секретарские сынки по пионерлагерям не ездили. Артек был бесплатным лагерем, куда в порядке поощрения направлялась детская элита того времени,— это да. Впрочем, не только элита, но и дети-сироты, инвалиды Чернобыля и передовые труженики — юные помощники типа «плакат с Мамлакат».

Это были хорошие дети.

Здесь следует несколько скорректировать понятие детской элиты. Неприязненное слово «элита» в сознании того же обывателя поныне ассоциируется с номенклатурой. Между тем Артек принадлежал тем детям, которые его заслуживали. Это были молодые гении — Надя Рушева писала друзьям, что жизнь её делится на две части: до Артека и после. Это были активисты, сочинители, изобретатели, авиамоделисты, неформальные лидеры и, словом, те, из кого сегодня получаются бизнесмены. Тогда энергия нестандартного ребёнка канализировалась иначе, вот и всё.

В большинстве своём это были дети бедные, которым без Артека не видать бы моря, как собственных оттопыренных ушей. На месяц они попадали в рай. Артек создавался Богом в минуту вдохновения. Там есть всё.

Collapse )


Дмитрий Быков: «Радость, которая в сердце навек» (А что, Артек еще существует?)
// «Консерватор», №17, 23—29 мая 2003 года
berlin

Андрей Колесников // «Русский пионер», 3 июля 2020 года




Анонс номера от главного редактора

Мы задумывали этот номер в разгар пандемии, когда все были, казалось, страшно далеки друг от друга. А близко было вот что. Это было время, когда человек думал, причем ведь поневоле, буквально по производственной необходимости, о жизни и смерти, и о втором не меньше, чем о первом, а также наоборот. И тема номера появилась в нашем обсуждении в какой-то момент как сама собой совсем разумеющаяся. И мы думали, что весь номер будет состоять так или иначе из этой нашей пандемичности. И нельзя сказать, что не состоит. Но главное — не только из нее. Ибо вечная, академическая тема чистилища как такового, чистилища для человека, то есть для колумниста «РП», о котором человек этот и так думал и думает каждый день своей жизни, — как выяснилось, это тема, которая и так не отпускает, и не собирается отпускать, и, похоже, не отпустит любого думающего и чувствующего человека, то есть читателя «РП». И значит, у него есть шанс пройти через чистилище и пойти куда считает нужным.

<...>

Писатель Дмитрий Быков предлагает «Русскому пионеру» некое сочинение. Сам бы, может, и не предложил. То есть предлагает по нашей просьбе. Да, не очень просто все. И это очень похоже на пару глав из нового романа. Но уверенности нет. Похоже, и у Дмитрия Быкова тоже. Но если так, то зря. Потому что чтение увлекательное и глубинное при этом.

<...>
berlin

Марк Эпельзафт // интернет-журнал «Кругозор» (USA), июль 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Слово чести Дмитрия Быкова

Все громче, чище и ясней звучит сейчас в России голос очень талантливого поэта, прозаика, литературоведа-исследователя, публициста Дмитрия Быкова.

Да, у нас были и остаются разногласия по Бродскому. Каждый исследователь русской литературы имеет собственный авторский взгляд. Дмитрий Быков видит так. Это его субъективное восприятие. И его право. А в том, что Дмитрий Быков — исследователь глубокий, энциклопедичный, неординарный, парадоксальный — сомневаться не приходиться. Когда читаешь его труд о Пастернаке — лишний раз в этом убеждаешься. На мой взгляд, книга Быкова — сплетение фактов и фантазии такого рода, что становится ясно: он пропускает жизнь и творчество Пастернака через сердце. Труд Быкова — это лучшее, что написано в России и вне её пределов о Борисе Леонидовиче. Необходимо отдать должное и титанической просветительской работе Быкова с юношеством. Его блестящие исследования в области русской и мировой литературы находят отклик в душах молодых людей России. Семена падают на благодатную почву.

«Свободы сеятель пустыннный» — эти строки Пушкина можно смело нынче отнести и к Дмитрию Быкову. Достаточно прочесть его обращение к думающим и совестливым россиянам в поддержку режиссёра Кирилла Серебрянникова и других фигурантов дела «Седьмой студии». Оно написано предельно ясным, точным слогом. Незамутнённым. Это слово человека чести и достоинства.

Подписываюсь под следующими строками обращения: «…Всё зло мира совершается с согласия большинства. Вот я хочу сказать, что к этому большинству я не принадлежу, и вы, я уверен, не принадлежите…»

Текст обращения Быкова дословно.

«…Дорогие друзья! Я сейчас пытаюсь найти какие-то сильные слова, чтобы поддержать Кирилла Серебренникова, но, думаю, он о моей поддержке знает и так. Все, кто могут, все, кто в силах, нужно прийти в пятницу на площадку перед Мещанским судом. Я понимаю, что карантин, самоизоляция. Но как-то надо прийти и Серебренникова поддержать. На наших глазах совершается не история театра, даже не история России, а просто история одной ужасной мерзости. И надо понять, можем ли мы ей противостоять или нет, можем ли мы вообще хоть чему-то противостоять. Кирилл Серебренников, который много не просто своей жизни, но и собственных денег вкладывал в работу «Платформы», — один из крупнейших театральных деятелей мира. Я его знаю как человека абсолютно бескорыстного, идеально чистого, внутренне очень свободного и колоссально одарённого. Все это глумление над ним, которое происходило 3 года, которое выражалось и в том, что ему не дали съездить на похороны матери, 3 года не давали работать, не должно оставаться безнаказанным, это глумление не должно оставаться главным театральным событием России. А так и будет, если мы позволим Серебренникова, Малобродского, Итина, Апфельбаум посадить. Все зло мира совершается с согласия большинства. Вот я хочу сказать, что к этому большинству я не принадлежу, и вы, я уверен, не принадлежите. Придём и скажем Серебренникову спасибо за все, что он делал в это время для нас. И давайте на это время наши эстетические разногласия перестанут что-либо значить. Кстати, у меня с матерью и женой, которые сидят рядом, тоже очень много эстетических, гендерных, политических и каких угодно разногласий. Но когда дело доходит до очевидной подлости, я думаю, мы как-нибудь сплотимся.

И последнее, что я хочу сказать. Я очень люблю цитату Томаса Манна о благотворности абсолютного зла. Вот сейчас у нас на глазах относительно Серебренникова, Малобродского, Итина, Апфельбаум творится абсолютное, глумливое, самодовольное зло, нельзя позволять этому злу торжествовать. Нельзя. Это нравственно вредно. Торжество зла — это мерзость. А что сейчас думают, кстати, все эти люди, которые столько говорили о породе нового министра, о прекрасной породе? Слово «порода» — подлое слово, мерзкое, нацистское, и все люди, которые говорят о породе и припоминают заслуги предков, — они участвуют в этом. Сейчас имеет значение одно: готов человек быть человеком или не готов. А свою породу он может оставить для будущего, для мемуаров.

И я говорил, к сожалению, что о каждом предыдущем министре мы будем жалеть при появлении следующего, такова судьба деградирующих систем. Но мне кажется, деградация зависит и от нас с вами. И наш долг — не дать ей свершиться.

Увидимся, всем спасибо…»

Лирические стихи и баллады Быкова — это разговор о времени. Фактически — это всё, что нужно от стихов. По мысли Льва Лосева… «Чтоб тикали и говорили время»… Порой голос поэта Быкова напоминает голос провидца. Читаем в стихотворении 1991 года:

Когда кончается эпоха
И пожирает племена —
Она плоха не тем, что плохо,
А тем, что вся предрешена.

И мы, дрожа над пшённой кашей,
Завидя призрак худобы,
Боимся предрешённой, нашей,
Не нами избранной судьбы —

Хотя стремимся бесполезно,
По логике дурного сна,
Вперёд — а там маячит бездна,
Назад — а там опять она,

Доподлинно по «Страшной мести»,
Когда колдун сходил с ума.
А если мы стоим на месте,
То бездна к нам ползёт сама.

Мы подошли к чумному аду,
Где, попирая естество,
Сопротивление распаду
Катализирует его.

Зане вселенской этой лаже —
Распад, безумие, порок —
Любой способствует. И даже —
Любой, кто встанет поперёк.


Чем не пророчество? Нынче, через 30 лет после написания стихотворения, налицо и «чумной ад», и «бездна «, которая приползла сама. «Мрачной бездны на краю» — экзистенциальная формула Пушкина — в полной мере работает сейчас на Руси. И не только там.

Collapse )

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=3278558718831516


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №3(97), июль-август 2020 года

Дмитрий Быков в программе «Один» от 15 мая 2020 года:

«Нет ли у вас ощущения, что русское искусство поделилось на массовое и элитарное?»

Послушайте, вообще всё искусство поделилось на фэнтези и документальное, на беллетристику и авангард, оно перестало существовать в едином потоке, и этот кризис привёл к творческому молчанию Капоте, к творческому молчанию Сэлинджера, к творческому кризису Набокова, к очень многим вещам в американской литературе 60-х годов. «Ада» — это и есть отражение такого кризиса. Сравните «Лолиту» и «Аду». Это «поиски жанра», как это называл Аксёнов, и, видимо, просто писать реалистическую прозу в 60-е годы стало невозможно, пошла такая диверсификация. Да это к лучшему: бестселлер всё равно прочтут все, но то, что литература разложилась, распалась на фантастику и нон-фикшн — мне это нравится, это мне кажется интересным. Я потому так и мучился с «Истребителем» (сейчас, слава богу, это уже в прошлом, роман закончен), я потому так и переживал из-за него, что вроде получается у меня фантастическая вещь, а я же хотел писать документальный роман о 1938 годе, о гибели всех «сталинских соколов». Но потом я с помощью одной фигуры нашёл хитрый ход, вовремя Веллер подкрутил одну линию, и всё получилось.

На вопрос, буду ли я его печатать… Спасибо вам за этот вопрос, он показывает ваше глубокое и трогательное неравнодушие. Сейчас одна глава появится в «Русском пионере» (правда, она сильно сокращена), и я посмотрю, какая будет реакция. Если никакой (то есть если её вообще не заметят), то слава богу, печатать можно. А если она вызовет очередные бессмысенные и идиотские упрёки в сталинизме, в совкофилии или ещё какой-то неправильности, то я подумаю.

рубрика «Внеклассное чтение»

Чистилище

Писатель Дмитрий Быков предлагает «Русскому пионеру» некое сочинение. Сам бы, может, и не предложил. То есть предлагает по нашей просьбе. Да, не очень просто все. И это очень похоже на пару глав из нового романа. Но уверенности нет. Похоже, и у Дмитрия Быкова тоже. Но если так, то зря. Потому что чтение увлекательное и глубинное при этом.

Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»



1

Кондратьева знали те, кому надо. Словно невидимый фильтр отсекал от него ненужных людей. Когда Антонов в марте двадцать пятого впервые разговаривал с Царёвым, они почти одновременно сказали: первый — Кондратьев. И стало понятно, что с этим — оба одновременно так друг про друга и подумали — можно иметь дело.

Кондратьев писал весело и ясно, чувствовалась энергия. Предисловие было Ветчинкина, который по крайней нелюбви к письму абы за что не взялся бы. Из его двух страниц было понятно, что пришёл человек новый. Антонов насел на Ветчинкина: хоть какой он? Ну, такой… сутулый. Познакомьте! Ветчинкин по обыкновению жался и кряхтел: да как же, он закрытый, приходит когда хочет… Впрочем, иногда в аэродинамической лаборатории в физфаковском подвале, знаете, в Даевом… Ещё бы не знал! И уже со второй попытки ему показали: в углу вытачивал на станке нечто, тут же встал спиной к станку, прикрывая. Действительно сутулый, но слегка, от застенчивости, потому что при коломенском росте везде выделялся. Антонов старался держаться деловито, без восторженности: здравствуйте-здравствуйте, я такой-то. А, сказал Кондратьев, плавали, знаем. Кольчугалюминий. Стало ужасно приятно. Регулярных и долгих общений не было, потому что с самого начала ясна была кондратьевская склонность к одиночеству и тайне, вдобавок и занимался он слишком другим — Антонов хотел летать и строить аэротехнику, Кондратьева интересовали межпланетные маршруты, и планировал он их так, как будто ракетоплан был уже вот, летал. Но если представить, что действительно — вот, то есть как бы откинуть первую ступень и вообразить себя году в 1953-м, когда не мы, так немцы уже запустят первых людей к Марсу,— нельзя было не восхищаться устройством его ума и речи. Он придумал станцию на орбите, с которой впервые шагнут на Луну; великолепно сконструировал расширенное сопло, додумался использовать магниевый бак как топливо — очевидная, казалось бы, вещь, но просчитал он один! Наконец, когда Антонов его действительно зауважал — так это после гравитационного манёвра. Использовать притяжение планет, да что там — звёзд, это было невообразимо и притом рассчитано так красиво, что и Царев проникся. И как-то это было очень в духе Кондратьева — посмеиваться и глядеть вкось, выслушивая их поздравления. Он сказал тогда, что готовит обобщающую работу — «Тем, кто строит, чтобы летать», уже послал в Калугу, — и тут исчез.

2

Было тёмное дело с элеватором без гвоздей. Как всегда, Кондратьев шагнул дальше, чем следовало, или, правильно формулируя, раньше. Почему надо было строить элеватор без гвоздей? Нужно было построить обычный, пусть и сверхъестественных размеров. Не надо было называть его «Мастодонт», комиссия не знала этого слова. Надо было «Слон» или «Мамонт», если хотелось подчеркнуть хобот. Ясно же, что они боялись непонятного. Если без гвоздей — явное вредительство, упадёт и похоронит 13 тысяч тонн зерна. Что им сэкономили центнер гвоздей, они не поняли. Вмешивался Вернадский, заслушали Ветчинкина,— обошлось ссылкой, откуда почти сразу перевели в распоряжение шахтоуправления. Далее след терялся, мелькнула одна статья о ветряках — уже в тридцать шестом, в «Известиях», фантастический электрический ветряк в Крыму, способный по мощности сравниться с Порожской ГЭС. Это было очень далеко и от межпланетных полётов, и от шахт. Начали было строить на Ай-Петри, но вдруг заглохло, и Кондратьев опять канул. Но Антонов его не забывал, с неизменной симпатией помнил колючие глаза, вдруг способные просиять, сухое лицо с бородкой, чёрный свитер с высоким воротником, необыкновенно уютный, — и вот этот гравитационный манёвр с притяжением Юпитера; и когда его вызвали и спросили, кого он желал бы привлечь, «не а-гранычывая себя», он назвал Кондратьева первым.

Тут у него снова был шанс изумиться осведомлённости Мефистофеля, человека в общем далёкого от ракетостроения. «Это какой же?— спросил он брезгливо.— Там что-то было в Камне-на-Оби?» — «Было,— сказал Антонов,— но разобрались, и его конструкция, насколько я знаю, до сих пор стоит». — «А вам он зачэм?» — «Он голова, каких мало». — «Хорошо, вам перезвонят». И через три дня ему действительно позвонили — где бы ещё, в какой Германии так держали всех на карандаше?— и сообщили, что Кондратьев в Серпуховском районе Московской области, на машинно-тракторной станции имени XVII съезда.

Антонову в статусе начальника КБ не составило бы труда за Кондратьевым послать и доставить его в Москву, но человеку с опытом неприятностей нелегко было бы соглашаться на новую должность, если б его доставили с фельдъегерем. И выставлять себя начальником Антонову не хотелось — ему нужен был не подчинённый, а светлая голова. И потому он поехал сам, и не машиной, которая ему теперь полагалась, а электричкой. Хлестал в лицо февраль, вообще словно не рассветало, снег был мелкий, колкий, Антонов успел все проклясть в прокуренной, темной электричке с мутными окнами и проплёванными вагонами, потом попуткой добирался до МТС, потом битых полчаса отыскивал Кондратьева среди сгрудившихся посреди бесприютной равнины мастерских, пока наконец ему не сказали, что Кондратьев в слесарке; из слесарки отправили его в ремонтный бокс, а оттуда в таинственную генераторную, которую он отыскал только к трём часам дня. В генераторной среди толпы малорослых людей непонятного возраста — издали он принял бы их за подростков — он сразу заметил Кондратьева, всё ту же коломенскую версту. Кондратьев что-то объяснял, стоя у развороченного тракторного двигателя. Антонов подошёл и встал поодаль, не желая прерывать разговор. Он боялся, что у него появятся начальственные повадки. Но Кондратьев учуял нового человека, замолк и обернулся к нему.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2020 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Борис ЛавренёвБорис Лавренёв

1

У Лавренёва вышел пятитомник в 1928-м и восьмитомник в 1995-м, он был одним из самых ставящихся драматургов тридцатых-пятидесятых, а между тем осталось от него на удивление мало: две повести (хотя прозу он фактически перестал писать ещё в двадцатые, а военные рассказы откровенно слабы), несколько рассказов и одна пьеса. Зато как минимум дважды были экранизированы его лучшие вещи: Протазанов в 1927 году снял «Сорок первого», которого тридцать лет спустя триумфально экранизировал Чухрай. Герман с Григорием Ароновым в 1968 году снял «Седьмого спутника», которого вторично ровно сорок лет спустя начал снимать (и в 2011 году выпустил) другой классик, Геннадий Полока. Его картина «Око за око» проката почти не имела, но взяла своё в Интернете. Фильмы получились выдающиеся — что по «Сорок первому», что по «Спутнику».

Была ещё пара экранизаций — уже не такого уровня. Одна из первых лавренёвских новелл, «Рассказ о простой вещи» 1924 года, в 1975-м превратился в фильм Леонида Менакера, где чекиста Орлова сыграл Джигарханян; тут как раз тот случай, когда проза несколько лучше фильма — она и сама по себе стилизована под киносценарий, отсюда чисто кинематографическая интрига и соответствующие приёмы. Короче, чекист оставлен в городе, откуда ушли красные, для подпольной работы; он замаскировался под француза, благо французским владеет идеально — скрывался во Франции ещё от царской охранки. Связная у него совсем молодая романтичная девушка, отчаянно бросившаяся в революцию и его боготворящая; замаскирована под его жену. Спать приходится вместе, но ни-ни, всё строго. Тут бы и коллизия — как в фильме «Нас венчали не в церкви» и много где ещё, но «большая вещь» вовсе не любовь. Чекиста Орлова белые ненавидят особой ненавистью, очень уж он лютовал, когда город был в руках красных. Ловят ни в чём не повинного мужичка, который вовсе и не похож на Орлова. И представьте себе, что подлинный Орлов, которого зовут теперь Лион Кутюрье (хорошо замаскировался, да?), — ужасно мучается из-за того, что из-за него погибнет ни в чём не повинный человек! Чекист — из-за смерти невинного, ну вы понимаете, да?! Говорила же Лиля Брик: они были для нас святые люди... Я не буду вам дальше пересказывать, Орлов, понятное дело, гибнет, ведя себя при этом с изумительным героизмом и удивляя даже своих палачей, которые всякого повидали (главного палача играет Олег Борисов, но даже он не в состоянии оживить эту картонную роль). Читая этот рассказ в юности, я на третьей странице догадался, что француз ненастоящий, замаскированный; фильм ещё примитивней. Но чего у Лавренёва не отнять — при всей двухмерности персонажей конфликт он выстраивает грамотно и напряжение держит профессионально, с такими способностями — прямо в драматурги. Ещё была экранизирована его повесть «Звёздный цвет», на туркестанском материале, но тут фильм вышел вовсе уж слаб.

Можно подумать, что причина его киновостребованности — как это бывает — не слишком высокое качество текста, великую литературу труднее переносить на экран, она сопротивляется... но не так всё просто: лучшие его вещи вскрывают подлинно великие конфликты, говорят об эпохе едва ли не главное. Лавренёв не случайно просился на экран. По крайней мере две его повести обещали настоящего писателя, которым он по разным причинам предпочёл не становиться, — но сделанного им достаточно для благодарной памяти, хоть он и заглушил собственный природный голос горами советского шлака.

Биография его довольно типична для советского прозаика, рождённого в девяностые годы позапрошлого столетия: в чём-то она буквально рифмуется с катаевской, в чём-то — с литературной карьерой Вишневского. Он родился в Херсоне, двадцатая гимназия которого ныне носит его имя. Печататься под своей подлинной фамилией Сергеев начал в 1911 году, начинал со стихов, к которым, как и Катаев, возвращался всю жизнь, только у него они уж вовсе блёклые, в лучшем тогдашнем духе:

Стиснуть ажурным чулком до хрипенья нежное девичье горло,
Бить фонарным столбом в тупость старых поношенных морд —
Всё, что было вчера больным — сегодня нормально и здорово.
Целую твой хвост, маленький паж мой, чёрт.


Не то Вертинский, не то Бурлюк, в целом никак. Потом, как большинство сверстников, устремился на фронт, воевал в Первой мировой, был ранен и отравлен газами, выжил, взял сначала сторону белых и был даже адъютантом московского коменданта. Но потом, как говорится, сделал правильный выбор и в 1918 году перешёл в Красную армию, воевал в Туркестане, на каковом материале написал повесть «Звёздный цвет». Впоследствии входил с красными в Крым, снова был тяжело ранен. С 1924 года печатался как прозаик под псевдонимом Лавренёв (фамилия Сергеев была очень уж безликой, а фамилия родственника как бы намекала на лавры).

Из прозы Лавренёва двадцатых годов наибольший интерес представляет как раз «Седьмой спутник» (1927): он написан удивительно чисто для тогдашнего историко-революционного эпоса, полного рубленых фраз, инверсий и диалектизмов. Это классически ясная проза, голая, почти лишённая психологизма: военный юрист Евгений Павлович Адамов в Петербурге, в 1918 году не принимает власти красных, но и белым не сочувствует.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №24, 1–7 июля 2020 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Это сладкое слово «поправка»

Омичка Анна Ганева, по совпадению председатель избирательной комиссии, выиграла квартиру на улице Верхнеднепровской.


Всё в регионах — для участников голосования за поправки. Москва не отстаёт, здесь действует акция «Миллион призов». Им очень надо, чтобы мы голосовали, то есть приняли правила игры. Это ведь уже половина согласия.

И всё-таки главным призом в этом голосовании является вовсе не квартира, не машина и даже не билет в музей. Я категорически против того, чтобы приписывать будущий высокий процент одобрения только призам и прочим материальным стимулам. Главным призом, за который, собственно, и голосуют, является сладчайшее чувство особости, на укрепление которого только и направлены поправки. У нас в Конституции Бог, дарованная предками земля, опора на традицию. У нас в Конституции неотчуждаемость Крыма, на каковом и основана всенародная легитимность Путина. У нас в Конституции семья как союз между мужчиной и женщиной, а не гейропское погрязание в содомском грехе. У нас приоритет наших законов над любыми соглашениями, включая законы природы. До этого мы жили по рабской Конституции, написанной ельциноидами, так ведь? В условиях внешнего управления? Теперь не то. Теперь мы можем с кем угодно делать что захотим, ни на кого не оглядываясь. У нас запрет на пересмотр истории, а то они там все время навязывали нам чувство вины. Теперь перед нами все виноваты, а мы ни перед кем никогда.

И уж только как окончательный венец, вишенка на зиккурате, — право Путина никогда не становиться хромой уткой, навсегда оставаться уткой здоровой, правильной, хотя и в положении вечной Серой Шейки — в смерзающейся полынье, во враждебном окружении.

Но это положение и есть самое сладкое, слаще всех призов. Голосуя за поправки, вы присоединяетесь к острову моральных норм в бушующем море расовой вражды, наркомании и гомосексуализма. Вы присоединяетесь к предкам, которые всех побеждали, и к современникам, которые никогда не улыбаются. Проголосуйте за, и все вас будут бояться, — потому что любить нас не будут никогда, правда ведь, потому что такие плохие не могут любить таких хороших!

Это вкусное, приятное ощущение, честное слово. С ним можно жизнь прожить и не соскучиться. Это даже лучше, чем квартира на улице Верхнеднепровской,— хотя это очень красивая улица, расположенная рядом с элитным кварталом «Долина нищих». Не шучу. Слава Богу за всё, но прежде всего за наглядность.
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №24, 1–7 июля 2020 года

«Лето-2» в жанре судебной драмы

Когда-нибудь Кирилл Серебренников обязательно снимет фильм «Лето-2» — про то, как ему, Юрию Итину, Софье Апфельбаум и Алексею Малобродскому жарким днём 26 июня выносили приговор.


Интуиция мне подсказывает, что лето-2020 в истории будет никак не менее значимо и отмечено предчувствиями, чем лето-1981. И Рому Зверя опять можно будет снять — он был у Мещанского суда. Да вообще, десятки звёзд можно задействовать: были Андрей Смирнов, Олег Нестеров, Ирина Старшенбаум, сын мой Андрей в тенёчке изловил своего кумира Оксимирона («Ну он киборг! Очки, маска, лица вообще не видно»). Театральная Москва была представлена широко, рядом со мной стоял крупный российский театральный деятель и говорил правду:

— Он идиот, но я его понимаю. Они ему дали двести миллионов, ему хотелось сделать зрелище. А мне дают два миллиона, а я и то не беру и зрелища не делаю, потому что понимаю, как вся эта механика устроена. Чтобы заплатить людям, ты обязан обналичивать. А если обналичиваешь, это по определению воровство. И тогда они тебе звонят и говорят: Иван Иваныч, вы тут немного слямзили, поэтому запишите обращение в пользу поправок. Или в защиту Собянина, а то на него разные батон крошат. И никакой министр культуры тебе не поможет: она что, не понимает? Все она понимает. Это сейчас расстрельная должность, хуже, чем министр торговли при позднем Брежневе. Причём, старичок, она говорит: мы сейчас создадим схему, при которой творец вообще не будет иметь дела с бабками, только директор. Так у Кирилла ровно так и было, директор рядом с ним сидит.

— Так дай мне интервью про всё это!

— А подумаю. Может, и дам. Терять нечего.

Мысль о том, что терять нечего, витала над толпой, поскольку до поправок оставалось меньше недели, а после них, говорили многие, он уж развернётся. А чего ему терять — мы теперь вне европейской юрисдикции. Правда, сам-то он не кровожадный, он с трудом сдерживает порывы своих цепных силовиков, а они прямо рвутся сажать, потому что нечем больше имитировать государственную деятельность. И вот он сдерживает, и потому одной руководительнице агентства, одной крупной государственной благотворительнице (нет, не Чулпан!) и одному руководителю театра на самом высоком уровне даны были стопроцентные гарантии: условно! Правда, сколько раз уже давались всякие гарантии разнообразным доверенным лицам — видимо, чтобы нарочно заставить их вострепетать, — а потом делалось по худшему сценарию. Ведь уже и развалилось это дело однажды. Но оптимистические слухи продолжали циркулировать, поскольку собрались люди трепетные, склонные к надеждам. Эти зрители (они же участники интерактивного представления) делились на три категории.

Первые — журналисты, их было не меньше сотни плюс ведущие разнообразных блогов. Федеральные каналы подвергались неприкрытой обструкции, разговаривать с ними никто не рвался. Лично я с особым наслаждением бортанул представителей канала «Мэш», которые во время прошлогоднего отравления непонятно чем врали на меня как на мёртвого, что было явно преждевременно. В зал суда пускали по списочку, механизмы попадания в него были неясны.

Вторые — актёры, режиссёры, музыканты, работающие с Серебренниковым и просто сочувствующие, в том числе студенты театральных вузов. Им было профессионально положено тут находиться. Некоторых пустили в зал, откуда можно было наблюдать за процессом, но большинство осталось у входа в суд.

И третьи, которые, пожалуй, внушали наибольший оптимизм. Это были зрители «Гоголь-центра» и тусующаяся там молодёжь. Они опознавались по разноцветным волосам и манерам, изобличающим то ли хипстеров, то ли трикстеров, то ли хамстеров. Серебренников сделал главное — собрал вокруг своего театра несколько тысяч человек, которые, может, мало понимают в режиссуре, но чувствуют себя здесь дома. С этой прослойки начинается всякий поворот в искусстве. И поскольку этих разноволосых персонажей вовсе уж не пустили в суд, они как бы осаждали огромное здание на Каланчёвской, 43а.

Было полное ощущение тихой и даже доброжелательной осады. Так обычно ведёт себя будущее, которое заявляет о себе не нагло, даже не эпатажно, — а просто оно сидит вокруг, и ты уже понимаешь, что вся эта сумрачная трагикомедия с элементами фарса поставлена исключительно для них, что имеет значение только их реакция.

Вели они себя примерно так, как на обычных представлениях в «Гоголь-центре» перед началом спектакля: человек десять под ритмичные барабаны танцевали на газоне, и это было похоже на биомеханику. Кто-то для кучки студентов читал популярную лекцию о том, почему именно Серебренников — и как это связано с его эстетикой. Кто-то разносил для всех желающих бесплатную воду и домашнюю еду. В этих людях не было никакой злобы, даже раздражения. Они смотрели спектакль, который поставил для них Серебренников, в той самой своей эстетике. Задача режиссёра — не столько в том, чтобы изобрести свой особенный театр, сколько в том, чтобы проявлять театр уже существующий, театр эпохи.

Полиция, которая вела себя с вежливым пофигизмом и скорей машинально кричала каждые пять минут: «Граждане, очистите тротуар!» — была в этом спектакле не более чем статистами и, кажется, отлично понимала свою роль. Периодически, в лучших театральных традициях, все принимались аплодировать — без всякой связи с происходящим в суде, просто чтобы там было слышно. Очевидно, так поддерживали Серебренникова, но со стороны это выглядело как одобрение чрезвычайно наглядной пьесе.

Перерыв, то есть антракт, был объявлен в четыре часа. Все ломанулись, как положено, в буфет, то есть в ближайшую чайхану. После антракта жара дошла до тридцати с лишним, всех разморило, публика всё чаще поглядывала в смартфоны, в которых читала трансляцию, — и наконец по толпе прошелестело долгожданное, унизительное, спасительное «условно». Встречено оно было, понятно, аплодисментами, как всякий сильный театральный ход, и ощущение было примерно такое же, как от лучших спектаклей Серебренникова: смесь благодарности и ненависти. Ведь если бы Серебренников не раздражал, он не был бы художником. И какая там разница, чем он конкретно провинился. Господь не заморачивается мотивировками, как и положено драматургу. Они в подтексте. В пьесе главное — сценичность.

Так завершился самый долгий спектакль, поставленный Серебренниковым — в этот раз уж точно за государственные деньги, поскольку суд не спонсируется меценатами. Или всё-таки спонсируется? Публики было, по моим ощущениям, около тысячи, но она всё время приходила и уходила, как и положено в представлениях на открытом воздухе. Так что, может, и больше. Театральных критиков тоже было до фига. Судя по твитам, в основном они остались довольны. Короче, жанр обещает быть востребованным. Думаю, мы увидим ещё много подобных представлений. Жанр эпохи — судебная драма. В финале, как и положено, рухнет театр, погребая под собою всех, кто решил досмотреть.
berlin

Дмитрий Быков (комментарии) // «Facebook», 15 июня 2020 года

Дмитрий Львович Быков («Facebook»-страничка, которую ведёт лекторий «Прямая речь», 12.06.2020):

— Разумеется, большая часть вопросов и ожиданий связана с тем, как я отреагирую на трагедию, которая произошла на Смоленской. Уже сейчас совершенно очевидно, хотя будет расследование и до решения суда никого убийцей называть не следует, — уже сейчас совершенно очевидно, что с Михаилом Ефремовым случилось худшее, что с ним вообще могло случиться. Ужасна судьба Сергея Захарова, жертвы этого инцидента. Если вдуматься — а это более-менее мое поколение, хотя эти люди меня постарше года на четыре, на пять, но, в общем, это именно судьба поколения, которое так перерезано оказалось 90-ми: люди, которых готовили для жизни в СССР, а жить им пришлось в совершенно других условиях. Ужасно, что Захаров — человек сильно за пятьдесят, с высшим техническим образованием — подрабатывал в Москве курьером и развозил заказы в жалком этом пикапчике, автомобильчике, который сложился от удара практически вдвое. Ужасна судьба его взрослых детей, судьба его жены гражданской (той, которая приходит на ток-шоу и там рассказывает о нем), — ужасная трагедия. И конечно, никаких не может быть попыток смягчить судьбу Ефремова, он и не примет сам таких попыток ее смягчить, потому что, насколько я понимаю, раздавлен он сам абсолютно, и раздавлены все, кто его любил и любит.

Collapse )






из комментариев:

Evgeny Meshchaninov:
мои соболезнования родным и близким погибшего С.Захарова.
.
желаю мужества — перенести наказание М.Ефремову!
.
спасибо за стойкость и верность, Дмитрий Львович!

Irina Nikitina: Я не поняла, в чём стойкость Быкова проявляется? Он, что, на эшафот с Ефремовым идёт? Смешные вы люди — поклонники Быкова...

Дмитрий Львович Быков: Ирина Никитина Уважаемая Ирина Петровна, только, ради Бога, честно: это действительно вы? Автор работы об эстетическом детерминизме?

Irina Nikitina: Да, это я. Автор учебника по эстетике. А что вас удивляет?

Дмитрий Львович Быков: Ирина Никитина решительно ничто. Учил же нас Гегель, что прекрасное есть наиболее полное выражение духа времени.

Irina Nikitina: Я не поклонница Гегеля.

Дмитрий Львович Быков: Ирина Никитина ох, это напрасно. Не самые глупые люди — например, Иван Ильин, — были поклонниками Гегеля. И вечный его оппонент Бердяев тоже интересовался гегельянством. Но они оба уже умерли, что ж нам на них оглядываться. Никакой Гегель не спас.

Irina Nikitina: А сколько у него было гениальных противников, например, Шопенгауэр и Ницше. К сожалению, гегельянство и марксизм (кстати, во многом основанный на Гегеле) принесли много вреда нашей интеллектуальной культуре.


ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е

на самом деле, уже год как не ПСС, т.к. далеко не всё удаётся найти :(
berlin

кокс, таблетки, два вида грибов ― мексиканские и гавайские, гашиш и трава ©

Дмитрий Быков: «Самоизоляции великих», 2 мая 2020 года:

Мне кажется, что Кастанеда прекрасно придумал Кастанеду. А на самом деле, я уверен, что он был трезвенником, который ни разу в жизни пейота не попробовал. У меня, кстати говоря, относительно Пелевина такие же ощущения, что всё его знакомство с веществами это или случайный опыт, или чужой пересказ. Он слишком хорошо владеет всеми своими способностями, чтобы применять такие штуки в реальности.

Елена Ф.:

<...> На вопрос о наркотиках Пелевин сказал, что изучает как раз действие экстази, и есть такие таблетки «мицубиси пиджинс», которые он хотел бы поближе поизучать. После такого тесного общения с писателем Алекс срочно забил косяк и мы вышли покурить втроём: Алекс, я и Пелевин. Потом они оставили меня наедине с косяком и отошли в сторонку. Со стороны было похоже, будто они обмениваются телефонами.

Алекс подошёл ко мне и сказал: «Быстро, уходим!» И мы почти побежали прочь. Пелевин дал Алексу 200 марок одной купюрой и попросил достать наркотиков. Конечно, мы потом дико хвастались друзьям. Друзья ещё скинулись баблом и познакомили с дилером. Чувак нас принял как родных и вообще с того первого раза сильно полюбил; упаси вас бог от любви наркодилера. Мы купили кокса, таблеток, два вида грибов ― мексиканских и гавайских, гашиша и травы. Послали мессэдж на имэйл, который у нас был, и стали ждать связи. Ожидание нам скрасили вещества... Так началась моя берлинская жизнь, моё знакомство с наркотиками, изучение влияния экстази на личность и германской психиатрии изнутри.

Связь состоялась, была забита стрелка в лесу у озера Ваннзее, там, где виллы. Было очень темно, мы долго спускались по ступенькам и забурились в живописные кусты у озера. Пелевин сказал, что хочет поехать медитировать в Гималаи. Обменялись наркотиками. В том смысле, что мы ему всё отдали, а он отсыпал нам половину. И рассказал анекдот: «Сидят два зародыша в матке. Один другому говорит: «как ты думаешь, там, снаружи есть жизнь?» «Не знаю, говорит другой, но оттуда ещё никто не возвращался»».
berlin

...

Предварительное опровержение: заблаговременный отказ от ответственности; отречение; оговорка. Это чтобы прикрыть себе задницу. Компания «Вью Эскью» ru_bykov категорически заявляет, что данный фильм от начала до конца представляет собой комическую фантазию, и не должен приниматься всерьез. Считать сюжет провокационным — значит, упустить самую суть, вынести неправедное суждение, а ведь право судить принадлежит Богу и только Богу, о чем следует помнить кинокритикам. Шутка. Прежде чем наносить кому-либо увечье из-за этого кинопустячка, вспомните, даже у Всевышнего есть чувство юмора. Взять хотя бы утконосов. Спасибо, и приятного вам просмотра. Постскриптум. Мы искренне извиняемся перед всеми любителями утконосов. Коллектив «Вью Эскью» ru_bykov уважает благородных утконосов. Мы вовсе не хотели никого принизить. Еще раз спасибо, и приятного вам просмотра. © Kevin Smith, DOGMA, 1999


Пока оглашали приговор Серебренникову, возле здания суда произошла любовная драма с участием Быкова

26 июня в Москве многие деятели культуры пришли к зданию Мещанского суда, чтобы поддержать режиссера Кирилла Серебренникова. Среди группы поддержки был Дмитрий Быков с женой Ириной Лукьяновой.

Сегодня, 26 июня, Мещанский суд Москвы огласил приговор в деле режиссера Кирилла Серебренникова. К стенам суда его пришли поддержать многие известные личности, включая рэпера Оксимирона, певца Рому Зверя, писателя Дмитрия Быкова и его супруги Ирины Лукьяновой, информирует Российский Диалог со ссылкой на телеграм-канал «Супер.Ру».

Прямо возле здания суда разыгралась любовная драма между Быковым и Лукьяновой. В конечном итоге жена ушла очень недовольная, а Дмитрий пытался ее остановить.

Публика, которая не смогла попасть внутрь здания, следила за оглашением приговора прямо на улице.

Как только люди узнали приговор, вынесенный Серебренникову, некоторые собравшиеся начали плакать.

Зверь пришел с пластиковым стаканчиком, на котором красовалась надпись «Нет». Оксимирон и Варнава мило беседовали о чем-то.

Суд пришел к выводу, что Серебренников пытался обогатиться за счет обмана чиновников из министерства культуры России. Обвинитель требовал для режиссера 6 лет колонии.

Ранее мы сообщали, что московский суд признал вину Серебренникова и готов вынести свой приговор.

Напомним, в апреле 2019 года Быков был экстренно госпитализирован в одну из клиник Москвы, где прошел курс лечения.

... // «Российский диалог», 26 июня 2020 года


Super.ru («Telegram», 26.06.2020):

[видео]

А у нас возле суда уже свои любовные драмы. Дмитрий Быков и его девушка покидают толпу после ссоры. Судя по видео, она чем-то недовольна...


СМИ: Быков ушел со слушания приговора Серебренникову из-за ссоры с девушкой

Писатель Дмитрий Быков пришел к зданию Мещанского суда, где походило пятичасовое оглашение приговора по делу о хищении средств из бюджета фигурантами дела "Седьмой студии", но был вынужден уйти из-за скандала со своей спутницей.

Инцидент произошел 26 июня, когда всё слушание публиковалось в прямом эфире. Камера автора одного из Telegram-каналов запечатлела не только вердикт суда, но и людей, пришедших поддержать фигурантов. Среди них находился Быков, который пришел к Мещанскому суду не один, а с девушкой, сообщает Telegram-канал Super.ru, опубликовавший кадры.

После долгого ожидания суд объявил, что Серебренников приговорен к трем годам условного заключения и штрафу. Его соучастники, продюсеры Итин и Малобродский, также осуждены условно — на три года и два года соответственно.

Олег Никитин // «Nation News», 26 июня 2020 года