Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №34, 15–21 сентября 2021 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Спрячка

41 процент россиян при появлении у них внезапной возможности уехать в другую страну предпочли бы остаться дома (ещё десять лет назад так ответили только 28 процентов).


Это результат опроса. И я склонен этому результату доверять. Скажу больше: если бы опросить всех россиян в целом, уехать захотели бы процентов 20 максимум. Даже если бы за границей им предоставили щедрое пособие по безработице и трёхкомнатную квартиру с видом на море. У двух третей россиян загранпаспорта никогда не было, и не сказать чтобы это их напрягало.

Можно, конечно, сказать, что такое положение дел связано с патриотизмом, с особенно жаркой любовью к родному краю. Но подозреваю, что любовь в России — в том числе и любовь к Родине — давно стала одной из форм инерции: страшно менять семью, профессию, страну, лидера — наменялись, хватит. Как писал Хеллер, «не люблю перемен, потому что никогда не видел перемен к лучшему». А один школьник писал ещё лучше: «Медведь впадает в зимнюю спрячку».

Россияне в самом деле выработали ресурс — не революционный, как думают многие, а вообще динамический. Думаю — хотя объективной социологии нет,— три четверти россиян не хотели бы сменить работу (к профессии она давно не имеет отношения), переехать в другой город, выбрать другого супруга и даже резко омолодиться. Кстати, такая возможность тоже не за горами — XXI век будет временем большой биологической революции. И это нежелание перемен объясняется не усталостью — можно было и отдохнуть за путинское время,— а твёрдым и вполне обоснованным убеждением в том, что никакие перемены ничего не переменят. Можно сменить власть, но не стиль её управления; страну проживания, но не характер; род занятий, но не зарплату — ибо зарплата в России зависит не от вашего усердия, а от вашей личной способности притягивать деньги. Да и в мире это, пожалуй, так. Мы всё глубже, всё отчаянней убеждаемся, что в России в принципе нельзя ничего изменить — только обрушить конструкцию, после чего, по словам БГ, «всё выстроится снова за час». Ровно в том же виде, с поправкой на некоторую умственную деградацию и обнищание.

Конечно, не бывает заколдованных мест величиной в шестую часть света. Меняются же отколовшиеся от России бывшие республики, Финляндия, Польша... И Россию можно изменить, кто бы спорил. Проблема в том, что это будет уже не Россия. То есть уже не та страна, на фоне которой любой алкаш или вор чувствует себя белоснежным да вдобавок имеет объективные причины быть вот таким. Там придётся осознанно выбирать, отвечать за себя и вообще шевелиться. Судя по тому, что я пишу всё это в Москве, такая перспектива не устраивает в первую очередь меня самого.
Дмитрий Быков в программе «Один» от 17-го августа 2015 года:


Я понимаю, что у нас не так много времени, а о Гребенщикове можно часами говорить — и говорить так же амбивалентно, как он пишет. Но я бы хотел вспомнить свою самую любимую гребенщиковскую песню, наверное, величайшую из всего, что он написал. Хотя у каждого своя, но для меня это «Ещё один раз».

Величие этой песни для меня в том, что смысл её выворачивается внезапно. Поначалу там, в общем, всё понятно. Очень точный, очень традиционный у Гребенщикова, очень монохромный образ России, вот эти «серые следы». Точно расставлены сигналы:

Серые следы на сером снегу.
Сбитые с камней имена.

(Почему сбитые с камней? Да потому что в России постоянно сбивают памятники, сбивают имена, вычёркивают людей из истории, как сейчас попытались самого Бориса Борисовича.)

Я много лет был в долгу.
Мне забыли сказать,
Что долг заплачен сполна.
Пахнет застарелой бедой,
Солнцу не пробиться в глубину этих глаз.
Теперь мне всё равно,
Что спрятано под тёмной водой —
Едва ли я вернусь сюда ещё один раз.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков (видео)




Дмитрий Быков («Instagram. dmi_bykov», 11.09.2021):
Дмитрий Львович Быков («Facebook», 11.09.2021):

Юлия Кима постоянно называют живой легендой авторской песни, но это слишком, мне кажется, сиропное название.

Потому что эта живая легенда продолжает писать, слава тебе Господи, довольно спорные, жестокие и ядовитые песенки и как-то не уживается со своим статусом легенды. Даже вручение ему премии «поэт» вызвало скандал в жюри этой премии.


Ким — человек неудобный, а в России нет ничего надежнее и веселее, чем неудобные люди. Два часа в обществе неудобного Кима и, смею надеяться, не слишком удобного меня — это тот еще глоток озона.

К тому же наши совместные выступления стали доброй традицией. Я совсем не умею петь, поэтому на почти родственных правах ограничусь задаванием вопросов — по большей части таких, какие не решится задать простой зритель.

Увидимся 14 сентября на авторском вечере «Весь мир — театр», который пройдет в «Прямой речи». Для тех, кто не успел купить билет в зал, запланирована трансляция. Билеты —

https://www.pryamaya.ru/yulij_kim_ves_mir_teatr_14_09_21





фотографии: здесь и здесь и здесь
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №102, 13 сентября 2021 года





Обидчивая баллада 11 сентября

Журналистам российских агентств ТАСС и РИА «Новости» отказали в аккредитации на мероприятия, посвящённые жертвам терактов 11 сентября в Нью-Йорке. Такое решение они получили от организаторов.


Посол американский вызван в МИД.
По местным СМИ обиженно гремит:
С Россией снова поступили дерзко.
Хотя мы сострадали вам, хотя
Мы сверхдержава,— двадцать лет спустя
Нас не зовут на юбилей злодейства.

К чему скрывать: за эти двадцать лет
Мы изменились. Западников нет,
Зато возрос процент державной ваты,
И в новом состоянии своём
Мы с лёгким сожаленьем признаем:
Тогда вы сами были виноваты.

Тогда вы лезли в худшие из дыр.
Вмешательством вы утомили мир.
От вас буквально никуда не деться.
Мы не хотим, чтоб вы учили нас,—
И в результате «Новости» и ТАСС
Не позовут на юбилей злодейства.

Что говорить! Устали мы давно
От вашей кока-колы и кино,
И от судебной вашей канители,
От ваших санкций, бьющих в молоко,
От поучений Байдена и Ко…
Но чтобы вы позвали — мы хотели.

Хотелось лицемерно сострадать
(Нам за притворство можно «Оскар» дать!),
Хотелось нам парадно приодеться
И, на пиндосов глядя свысока,
Сочувственно причмокнуть… Но пока
Нас не зовут на юбилей злодейства.

А уж конечно, красная Москва
Нашла бы адекватные слова —
Что, мол, нашла Америку награда;
Террор, конечно, нами обличён,
Тогда, увы, мы были ни при чём,
Но, собственно, вам было так и надо!

Так почему же эллин, иудей,
И англосакс, и галльский прохиндей,
Кому начистить вы мечтали с детства,
Стоят в ряду порядочных людей,—
А вас, страну возвышенных идей,
Не пригласят на юбилей злодейства?!

Ужели потому, что вы злодей?!
berlin

Алексей Татаринов // «Литературная Россия», №33, 9 сентября 2021 года

рубрика «Свист слов»

Быков в Вавилоне

«И-трилогия» как современная проповедь.

Дмитрий Быков хочет быть всем в современной словесности — лектором и прозаиком, политиком и учителем, публицистом и поэтом. Быковское присутствие помогает исследователям понять главные тенденции русской литературы нашего времени — коммерцию и проповедь.

Сейчас любой ремесленник слова знает о необходимости соединять национальное с актуальным. Первое говорит о метафизике, о русском ожидании пророчеств и религиозно-философской миссии прозаических и поэтических посланий. Второе — о более земном, о способности продавать, о возможности писателя быть потреблённым. Быков — знаковая фигура состоявшегося синтеза. Именно ему удалось достичь высот в едином акте создания экономической и миссионерской платформ. Как Быков зарабатывает — нам не интересно. Важнее сказать о том, какой мир он разрушает, а какой созидает. Быков оценивает свой талант как профетический — это стоит обсудить.

Быков важен искренностью. Чтобы почувствовать и понять её, мы переходим к только что состоявшейся «И-трилогии». Это компактные романы «Икс» (2012), «Июнь» (2017) и «Истребитель» (2021). Первый — о «шолоховском вопросе», второй — о мытарствах предвоенной интеллигенции, «Истребитель» — о лётчиках-испытателях, живших и погибавших в 30-х годах. Историзм здесь (и это норма для нашего литпроцесса) иллюзорный, прототипы присутствуют и трансформируются в идеологическом фэнтези автора. События берут в плен простодушных и заинтересованных, акцент переносится на решение ключевых, уже не беллетристических вопросов. Какова природа человека, Бога и самого мира? Что общего в образах зла русского и германского? Какой была миссия советского героизма и коммунистической цивилизации в целом?

Быков часто говорит о том, что три романа открывают ему главную тайну Советского Союза. Можно и так. Но правда несколько шире: «И-трилогия» вгрызается в «русский вопрос», соединяет его с проблемой Вавилона, показывает пути спасения избранных из разрушающегося дома. Пожалуй, по чёткости историософских задач с Быковым сравнится только Александр Проханов. И для стратега газеты «Завтра», и для вездесущего словесника Быкова борьба с Вавилоном — вопрос не праздный. Нескрываемая прохановская эпичность, как и обманная быковская беллетристичность — формы современной речи о Русской идее, о её содержании и судьбе. Проханов и Быков находят Вавилон в противоположном. Чтобы разоблачить его, подвергнуть магическому осквернению, автору «Человека звезды» необходимо воссоздавать образы перманентной войны в границах всех пяти русских империй. Автор «И-трилогии» в своём изображении советского мира принципиально исключает сюжет войны. Скорее, косвенно сражается с теми, кто готовит этот сюжет и переживает в нём свою кульминацию.

Причины не изображения событий 1941–1945 годов могут быть разными. Назову лишь одну: Быков видит в движении истории взаимодействие холодных стратегов и инертной, исключительно объектной, несимпатичной массы. Если обратиться к главному русскому эпосу ХХ века, он станет народным. Симоновским, астафьевским, гроссмановским или бондаревским. Да, они разные, но инициатива всё равно перейдёт к простецам, к негероическим героям. Они свернут шею любой высоколобой концепции. Сам материал становления русского сюжета станет иным. Неминуемо разбивающим ту притчу, которую желает рассказать нам Быков. Поведать — из страстной веры во внесоборную личность и неверия в народ как личность, способную стать главным героем.

Поэтому автор ходит вокруг войны, боится наступить на её другую, народную почву. В «Июне» страх перед Великой Отечественной явлен замечательно. Как данность избранного повествования, как исповедь метода. Во всём виноват эпос! Речь не о литературном роде, а о мировоззрении. Оно преодолевает житейскую камерность и субъективность масштабным ощущением жизни как битвы добра и зла, как служения и возможной жертвы. Такой эпос Быкова раздражает.

Доброволец Тузеев, погибший на Финской войне, пример пафосного идиота. Вокруг него начинает разрастаться идеологическая мистерия, а полуживотный образ Вали Крапивиной, возлюбленной Тузеева, доказательство безнадёжности как бы героического пути. Поэтому в первой части «Июня» на фоне магического осквернения Тузеева царит двойственный негодник, эгоистичный и похотливый Миша Гвирцман. Именно в нём может проклюнуться гениальность, так сказать, образ Творца, ведь он «не хотел казаться хорошим», да и не был им. Ибо т(Т)ворец у Быкова ещё тот негодник.

За спиной Миши, погрязшего в яростной бытовухе, то исключённого из престижного вуза, то возвращённого, вырастает ожидаемая быковская историософия — слово о том, что Советский Союз не жертва иноземной агрессии, а самый настоящий субъект апокалипсиса. Так много ошибок и преступлений, что лишь чудовищная война сможет списать грехи власти и народа-соратника, переместить Ивана в объятия Зигфрида. Россия и Германия лишь видимые антагонисты в «Июне». На самом деле, они вожделеют одного сюжета, в рамках которого фашизм и коммунизм исполнят совместный танец.

Быков не хочет присутствия категории трагического; война для него — не тяжкая красота вселенской беды, а концепт, рациональная фигура, часть шахматной партии против Вавилона. И протагонист первой части Гвирцман, и Борис Гордон, риторически царствующий во второй части, — два лика осуждения сталинизма и гитлеризма как единого кумира. Известно, что лаборатория, в которой Быков пришёл к такому выводу, появилась не в 2017 году.

Collapse )
berlin

Российский государственный гуманитарный университет: Поэтический вечер, посвящённый Дмитрию Быкову

При поддержке Управления по работе со студентами

Дмитрий Быков


поэткружок рггу («ВКонтакте», 06.09.2021):

встреча #36

Эгоизм несчастных: терпи мои
вспышки гнева, исповеди по пьяни,
Оттащи за шкирку от полыньи,
Удержи на грани.

Эгоизм счастливых: уйди-уйди,
не тяни к огню ледяные руки,
У меня, глядишь, ещё впереди
не такие муки.


Дмитрий Быков. как и у многих поэтов, список видов его деятельности тянется на множество строчек, и вам он, скорее всего, известен в первую очередь как автор статей и критики на литературные темы. помимо этого, конечно же, он занимался и занимается преподаванием, проведением программ, журналистикой, общественной деятельностью — его можно увидеть и услышать практически везде. однако при этом он «никогда не ставил своей задачей влиять на мнение россиян», но ставил задачу «напоминать людям, что есть абсолютные ценности, а дальше они пусть думают сами». уже в эту пятницу мы постараемся получше узнать Быкова как поэта, откинув остальные его образы.

получится ли у нас — узнаете, придя 10.09 на встречу в аудиторию 100а к 18:45. приносите с собой прочитанные и написанные стихи, а также пледы (!), ведь с ними будет ещё уютнее и теплее в выдающемся очень холодным сентябре.



из комментариев:

Дмитрий Быков: А мне можно прийти?
berlin

// «Психологическая газета», 4 сентября 2021 года

Д.Быков: «Любовь — это не контроль, не власть, не ревность»

О том, почему в России не произошла сексуальная революция, о восприятии контроля в качестве формы любви и о любви как откупе, рассуждал на онлайн-конференции «Щегловские чтения», посвящённой 75-летию со дня рождения Льва Моисеевича Щеглова, писатель, поэт, публицист, литературный критик, радиоведущий, журналист Дмитрий Львович Быков.

Дмитрий Быков вспоминает о том, как Лев Щеглов неоднократно утверждал, что сексуальной революции в России ни в 1990-е, ни после не произошло. Хотя ссылка на этот процесс, утверждения, что сексуальная революция пришла с началом гласности стали общепринятыми, на самом деле ничего подобного мы не наблюдали. Как заметил сам Щеглов, произошёл эротический бунт, бессмысленный и беспощадный. Но сексуальная революция имеет единственную цель — увеличение в обществе количества любви. А вот как раз с тем, что касается проблем любви, стало всё как-то плохо. Более того: чем больше и свободнее в обществе обсуждалась разнообразная эротика, чем выше становился спрос на неё, чем более прогрессивным считалось тотальное обнажение, тем выше, по какой-то странной экспоненте, становилась категорическая нетерпимость общества.

Обычно любовь должна означать какое-то стремление понять партнёра. Щеглов же утверждал, что особенностью русской сексуальной революции стала нежелательность партнёра, какая-то его избыточность. Главная особенность сексуальной революции в России — то, что контакт с партнёром нежелателен по разным причинам. Во-первых, по психологическим: общество резко атомизиризуется и вдумываться в чужие мотивации становится просто неприлично. Во-вторых, по материальным: материальное расслоение также приводит к чрезвычайному усложнению контактов, максимальным препятствиям при устранении внутренних барьеров, прежде всего финансовых.

Поэтому то, что в русской реальности так и не состоялась сексуальная революция, привело, по мнению Щеглова, к некоторому смещению самого понятия любви. Точно так же концепция любви в современной России выглядит как тотальный контроль, а никоим образом не разделение каких-то эмоций, чувств. По теории Щеглова не происходит главного — транзита, потому что мы не переносим своих чувств на партнёра, мы не стараемся воспринять его проблемы, а, наоборот, отгораживаться от них.

Грубо говоря, концепция сексуальной революции в России, если бы было необходимо сформулировать её в духе английской сексологии, звучала бы как «sharing not control». Но именно контроль в России воспринимается в качестве главной формы любви. Например, родительская любовь: большинство из нас считает себя плохими родителями на том основании, что мы не лазаем в социальные сети ребёнка и не контролируем каждый его шаг. Но ведь на самом деле тотальный контроль — не есть любовь. Тотальный контроль — подтверждение того, что мы сохраняем власть над ребёнком. Понимание любви как власти над объектом, любви как приватизации — это важнейшая часть российского сексуального дискурса.

Как могла бы выглядеть по Щеглову реальная сексуальная революция? Конечно, в обществе должно появиться сочувствие. Не просто в смысле несколько высокомерной жалости, высокомерного соучастия, а прежде всего в смысле совместного чувствования. А тоска по этому совместному чувствованию очень сильна, поэтому, как замечает Щеглов в одной из статей, в России так пристально следят за тем, как другие выражают свои чувства: достаточно ли они траурны на похоронах, правильно ли они выражают поддержку власти, в правильной ли форме они заявляют о своей скорби или радости? Это выражение, пусть и совершенно варварское, — это выражение тоски по совместным ощущениям. Именно поэтому такую ностальгию вызывают в российском обществе любые моменты национального стресса: война, похороны Сталина, полёт Гагарина. Это были моменты общего чувства, но почему-то в повседневном быту подавляющее большинство российских граждан не может разделить чувства соседа, даже соседа по транспорту. Всеобщая ненависть направляется на того, кто чихнул в маршрутке, вместо того, чтобы выразить минимальное сочувствие к несчастному.

В России всеобщая беда воспринимается как потенциальный источник беспокойства: придётся помогать, надо будет что-то делать, защищаться от чужой беды. Но видимо слишком долгий опыт коммунальной жизни, коллективного труда привёл к внутреннему имплицитному отгараживанию от проблем соседа, нужно было любой ценой настоять на своей независимости. Щеглов очень часто приводил в пример Варлама Шаламова, Олега Волкова, которые после лагеря не выносили близости других людей, искали изоляции, любого шанса уйти от человеческого общества. В некотором смысле этим синдромом страдает подавляющее большинство российского населения, которое при малейшем известии о чужой драме старается внутренне отгородиться от неё.

Дмитрий Быков считает, что такая форма помощи как «сброситься деньгами на поддержку того или иного страдальца», хоть и вызывает «горячий поток» пожертвований, но — лишь форма откупа, потому что напоминает подаяния нищему, откуп от собственных проблем.

То, что любовь становится формой откупа и даже благотворительность по большому счёту — такой же формой откупа, по Щеглову — главный суррогат, потому что мы используем отношения как средство платежа. Как говорил Щеглов, это до известной степени справедливо, потому что деньги — эквивалент прожитой жизни. При этом мы не готовы расплачиваться самым главным, а именно — своим эмоциональным комфортом. То, что понятие эмоционального комфорта является сегодня ключевым для России — главный признак того, что понимание любви не пришло.

Любовь — это ни в коем случае не контроль. Любовь — это не власть. Любовь — это не ревность. Кстати говоря, Щеглов много писал о ревности, потому что «ревнует — значит любит» стало для России отвратительным общим местом, но ведь ревность — это чувство приватизатора, а не партнёра. Именно потому, что надежда присвоить другого человека, сделать его зависимым от себя — нездоровое явление. Проблема в том, что настоящая любовь, как написано в лучших литературных текстах эпохи просвещения, — это чувство эйфории от обретения себя в другом, от обнаружения общих точек, пунктов понимания, совпадений (далеко не только физиологических).

Найти духовное совпадение — задача практически нерешаемая, об этом Щеглов пишет в последней книге, говоря, что в российском обществе не выработан язык любви. Понимание секса как разговора, коммуникации не характерно для русского общества. Для русского общества характерно понимание секса как подавления, когда «фаллос становится элементом угнетения», унижения или обладания. А замечательное кушнеровское о «продолжении разговора на новом лучшем языке» практически невозможно. Секс не является коммуникацией уже потому, что сам акт коммуникации для постсоветского человека мучителен, унизителен, скучен. Какие-то перемены в российском обществе наступят только тогда, когда другой не будет вызывать у нас ужаса и отвращения. Как замечательно заметил Щеглов: «Встречая русского человека за границей мы будем испытывать не раздражение, как сейчас, а радость, как во время встречи в пустыне».


беседа Дмитрия Быкова и Валерии Жаровой со Львом Щегловым
Лев Щеглов: Сексуальной революции в России не было. Был бунт, бессмысленный и беспощадный
// «Новая газета», №65, 19 июня 2013 года

беседа Дмитрия Быкова со Львом Щегловым
Психолог Лев Щеглов: Этот век будет похуже ХХ-го
// «Собеседник», №6, 14-20 февраля 2018 года

беседа Дмитрия Быкова со Львом Щегловым
Лев Щеглов: «У гонимого есть мания — он должен быть лучшим»
// «Новая газета», №64, 20 июня 2018 года
berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Олегом Сенцовым // «Собеседник», №32, 1–7 сентября 2021 года

рубрика «Персона»

Олег Сенцов: Герои нужны всем. Но — мёртвые

С Олегом Сенцовым мы встречались два года назад, почти сразу после его освобождения из российской тюрьмы. За это время с ним много успело случиться — предсказуемого и непредсказуемого. Его второй фильм — «Носорог» — включён в конкурс Венецианского фестиваля.

Его третий фильм — «Кай» — не прошёл конкурс на питчинге и не получил госфинансирования... Сенцов видит в этом месть за свою политическую активность. Его первый роман «Купите книгу — она смешная» вышел на русском и на украинском, а второй — «Вторую также стоит приобрести» — издан пока только в переводе на украинский, хотя написан по-русски в тюрьме. У Сенцова в сегодняшней Украине много единомышленников, ещё больше врагов, он в оппозиции к власти, что было вполне предсказуемо, и остаётся одним из самых интересных и весёлых собеседников в стране.



Я сразу сказал: я живой и всех разочарую

— Олег, вам не кажется, что герои никому не нужны? Ваш пример, да и Савченко вполне в этом убеждают.

— Да герои очень нужны, но — мёртвые. Живые неудобны и вечно разочаровывают. На первой же пресс-конференции после освобождения я всех предупредил: дорогие друзья, я совершенно не тот, каким вам кажусь, и, к великому сожалению, я не смогу и не захочу быть таким, каким вы хотите меня видеть. Если бы Савченко погибла в тюрьме, её именем называли бы площади. Иногда мне кажется, что, если бы я умер, мои фильмы легче получали бы финансирование… но снимать их мне было бы труднее… Выживший герой неудобен всем, себе в том числе. Но притворяться и меняться мне поздно: сорок пять лет, всё всерьёз.

— С Надей Савченко, кстати, вы в контакте?

— Созванивались один раз. Она попала под влияние Медведчука, а это не лучшее влияние, по-моему. Он фактически неофициальный представитель Путина. Но герой на то и герой, чтобы самостоятельно выбирать ориентиры. А то многие думают: о, он точно был бы за меня! А подходишь к нему ближе — и сразу разочарование.

— Интересно, а с вами в чём главная проблема?

— А это надо с другими говорить. Но я не поддержал Зеленского, я не в восторге и от бывшего нашего президента, я ни с кем не дружу ни в том, ни в другом штабе. Я могу гарантировать только одно: говорю то, что думаю.

— Как вам это недавнее высказывание Зеленского: кто чувствует себя русским, пусть едет в Россию?

— Наконец он сказал то, чего от него давно ждали. И я в том числе. Донбасс сейчас не российский и не украинский, Россия пытается впихнуть его сюда, люди там начинают понимать, что их обманули, но решить они ничего не могут: застряли. Будет Приднестровье… пока Россия не скажет: прекращаем авантюру, выводим войска. И сразу там всё станет нормально: военные преступники, которые пытали и убивали пленных,— это несколько сот людей. Они должны понести наказание, но сбегут первыми. А мелкие коллаборационисты и сепаратисты получат полную амнистию, мы расстрелами упиваться не будем. На текущий момент Зеленский сказал то, что должен был: кто чувствует себя русским, пусть едет в Россию. У нас говорят: украинский президент в конце концов либо становится националистом, либо едет в Ростов.

— Но национализм тоже ведь опасная штука, вы не находите?

— Опасная, как любая крайность. Любовь к своему народу называется патриотизмом; вражда к другим — национализмом, но национализм в сегодняшней Украине воспринимается как вещь позитивная. Это не ругательное слово. И наверное, это реакция неизбежная. Но крайности ужасны даже в таких благородных вещах, как защита меньшинств: я совершенно не понимаю, скажем, и не разделяю этого тотально негативного отношения к России и русским. Мы — соседи, мы обречены жить рядом... и наверное, через двадцать, тридцать, сорок лет нам придётся жить мирно. И я не вижу в этом ничего невозможного — верните отобранное, заплатите компенсацию, признайте ошибку…

— Вам это кажется реальным?

— Неизбежным. Так же как и свободная Россия.

— Хорошо, а ваша борьба за освобождение одессита Сергея Стерненко — не крайность?

— Его приговорили к семи годам, но освободили — отбили мы его. Обвиняли его в том, что он с тремя друзьями вымогал у потерпевшего триста гривен. На самом деле он прессовал в 2014 году путинистов, тех, кто хотел, чтобы Одесса стала частью Новороссии. С точки зрения действовавшего в 2014 году законодательства преступниками были мы все, кто стоял на Майдане, потому что кидали камни в милицию, а милиция была при исполнении обязанностей. На самом деле преступниками были те представители Партии регионов, которые убивали людей за ношение украинского флага и лент с его цветами, стричек так называемых… Мы победили, расформировали «Беркут», и ребята в регионах делали то же самое. Когда начались боевые действия в Донбассе, добробаты поехали туда. Это не были официальные боевые формирования, они были фактически вне закона. Но надо было отстаивать независимость Украины, не дожидаясь официальных распоряжений. И если людей, которые это делали — в том числе в регионах, где путинисты вовсю раскачивали ситуацию,— будут теперь привлекать к ответственности, за них встанут все патриоты. Не сомневайтесь.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков (фрагмент интервью) // «Instagram» + «Facebook», 6 сентября 2021 года

Art & Creativity Club («Instagram. artandcreativityclub», 06.09.2021):
Art & Creativity Club («Facebook», 06.09.2021):

интервью

Дмитрий Быков — о выгорании, благотворительности и профессиональной дистанции

Хотим поделиться с вами отрывком из нашей беседы с писателем, поэтом и публицистом, литературным критиком, радио- и телеведущим и Журналистом с большой буквы — Дмитрием Львовичем Быковым @dmi_bykov.

— Дмитрий Львович, после вашей лекции о произведении Льва Толстого «Воскресенье» очень зацепила высказанная Вами следующая мысль. Позвольте процитировать: «Как только человек что-то понял, как только его настигло воскресенье или, если вам угодно, безумие — уже для него прекращается жизнь, всё: пиши пропало. Как только он начала помогать нищим, раздавать имущество, с ним покончено. Этот ужас в своё время пережила и Чулпан Хаматова, начав помогать больным детям и поняв, что им не будет конца. Грубо говоря, любой, кто допустил до себя кошмар бытия — уже обречён, он вычеркнут, на нём можно ставить крест, его больше не существует в обыденности. Он обречён, рано или поздно, разделить судьбу этих несчастных». Всплывает вопрос, немного даже наивный: так что же делать? Не видеть этого ужаса? Принять позицию, что всё что случается с людьми — это заслуженно, эффект «бумеранга»?

— Есть такое понятие, как профессиональная дистанция, если угодно, как «профессиональная мозоль». Если врач, если человек будет близко принимать страдания каждого больного, он мало того что сойдёт с ума, но он не сможет им помогать, потому что для этого нужно некое профессиональное хладнокровие. Понимаете, вот мне случалось присутствовать при операциях. В обморок я, конечно, не падал, но к профессиональному хладнокровию не склонялся. А врачи пошучивали, потому что это даётся практикой и опытом. Точно так же я думаю, что благотворительность не может быть делом любого желающего. Для этого нужен человек с профессиональной подготовкой и с профессиональным умением дистанцироваться, умением сохранять холодный нос, если угодно. Это как журналист, который пишет из горячей точки, который при виде каждой оторванной руки не должен падать в обморок. Это не цинизм — это дистанция, наработка. В случае «Воскресенья» Толстого, Нехлюдов, когда пошёл на каторгу за Катюшей, прежде всего убедился, что его жертва не нужна. Первое, что он услышал от неё — «ты мною спастись хочешь». И если вы помните, досталась она в результате не ему, а полюбила она марксиста Симансона. Но проблема тут в том, что этой профессиональной дистанции, например, у Хаматовой — нет, потому что она актриса и ей приходится зарабатывать профессиональной эмпатией. Поэтому я видел то страшное выгорание, которое с ней произошло. И когда она играла доктора Лизу (прим. к/ф «Доктор Лиза», 2020 г., Россия), она играла именно эту свою внутреннюю тему. Это довольно страшное зрелище. Поэтому я преклоняюсь перед Чулпан, но я абсолютно уверен, что она разрушила себя. Может быть, она разрушила себя сознательно, чтобы пересоздать. Человек иногда так делает. Но молодая, успешная, триумфальная актриса перестала существовать, а появился такой сгусток боли, который мне, может быть, более интересен, но я не представляю, как она живёт. Вернее представляю, и знаю, что она живёт очень трудно. Очень трудно».

Беседу вела Джамаля Нахчивани @jamanakhchivani
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №99, 6 сентября 2021 года





Версификационное

Сцена изображает верховный кабинет. Его владелец — далее Первый — сидит в кресле. Рядом с ним, изогнувшись, стоит представитель православной церкви, далее ППЦ. Он записывает.


Первый
…И далее: митрополит Филипп. Янковский, все дела, любимец паствы — но, может, он упал и там прилип? Мог быть убит, но мог и сам упасть бы? А то рунет какой-то, интернет… Но мы способны допустить в уме хоть, что показаний на Малюту нет? Он мог там быть, но мог и мимо ехать? Всё это подкуп западных валют, но, сколько показания ни путай, он кроток был и слишком мало лют, за что Иван и звал его Малютой. Малютка, мол! И в силу добрых чувств негоден для терактов и диверсий. Что Грозный ни при чём — не поручусь, но что Филиппа — лишь одна из версий.

ППЦ
Исправим, ваш приказ опередив.

Первый
Вот тоже эпизод изложен скверно: еврейская красавица Юдифь, которая убила Олоферна. Я допущу, что наш сирийский брат прельстился видом глаз её и персей настолько, да, что предложил ей брак,— но это, кстати, лишь одна из версий. Чтоб он напился в собственном дому, пускай в шатре, и чтобы дочь еврея там голову отрезала ему? Да он бы сам отрезал ей скорее. Так, думаю, и было. Он ей — р-раз! О датах уточните у Фоменко. Он был сириец — собственно, из нас,— она же украинка, западенка.

ППЦ
Немедленно исправим.

Первый
Да. И вот: ещё одна легенда неприятна. Зачем нам Ирод? Правильно: И-рóд! «И род его прославлен», вероятно. Да, был суров. Но толком ни черта история о нём не донесла нам. Что избивал младенцев — клевета. Младенцев? Избивать? Не царский стиль. Всё клеветы причудливой изгибы. И главного при этом упустил! Хотел бы избивать, так уж избил бы…

ППЦ
Всё выправим.

Первый (увлекаясь)
И сразу же в печать. А то ведь англосаксы же, подонки… Люблю рулить исторьей. Благодать! Никто не возражает, все подохли. И этот ваш, который на кресте,— вы тоже там напутали в финале. Его распяли. И конечно, те, которых сроду в этом обвиняли, плюс украинцы, их же там полно. Семиты же во всяком чёрном деле с бандеровцами вечно заодно, в синедрионе вместе там сидели… Они и постарались у креста — распяв, потом копьём его ударив,— но вот Пилат… Он прибыл в те места наместником. Слуга же государев! Спецпредставитель! Из своих палат и не глядел на этот бунт провальный… Вы как-то напишите, что Пилат был ни при чём… Что это был…

ППЦ
Навальный?

Первый (морщась)
Наверное. И вот ещё момент: про всякое упоминанье чёрта впишите там, что он «иноагент».

ППЦ (смущённо)
А Бог?

Первый
А Бог — полковник. Мастер спорта.