Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №67, 23 июня 2021 года

Свободу диктанту!

Акция «Тотальный диктант» лишилась президентского гранта на 2022 год. Комментирует Дмитрий Быков.


Ну и слава богу, ура, товарищи! Ещё раньше от сотрудничества с ними отказалось, простите за тавтологию, «Россотрудничество» с Примаковым-внуком во главе. Им, вишь ты, не понравилось, что у диктанта этого года автор — Глуховский. Надо было, наверное, другой текст брать. Вот этот, самый обсуждаемый в интернете, про ридненькую Кубань: «К закату из-под подсолнухов выстреливает на трассу заблукавший дурила заяц — встанет навытяжку перед фарами, только успеешь затормозить, а он плюхает замертво: разрыв сердца; и лежит его бурая тушка у патлатых рядов клубничного поля, куда он, дурошлёп, не донёсся, где разбросаны на сухой земле тысячи окровавленных голых сердец, слаще которых в мире нет ничего, даже первого поцелуя».

Вот это было бы да. А текст Глуховского, совершенно нейтральный, про Балтийское море и лекарство от смерти,— уже никак. Это говорит по крайней мере о двух прекрасных вещах. Во-первых, денег у них осталось в обрез, поддерживать теперь будут не просто лоялистов, а оголтелых роялистов, личных любимцев, страстных пропагандистов.

Всех, кто позволяет себе хотя бы минимальные отклонения — типа приглашать авторами тех, кто интересно пишет, а не только тех, кого считают патриотами,— отныне похерят, то есть в буквальном смысле вычеркнут из списков приоритетной помощи. Ну а во-вторых, не случится то, чего я боялся и о чём писал три года назад в той же «Новой газете»: тотальный диктант не удастся огосударствить. А риск был. Очень уж они любят присваивать и возглавлять низовые инициативы вроде «Бессмертного полка», придуманного томским телеканалом «ТВ-2».

Между нами говоря, «Тотальный диктант», который в этом году писали почти 700 тысяч человек в 123 странах, не нуждается ни в каком государственном финансировании. По совести говоря, государственное финансирование — это по нынешним временам фу. Это типа клейма, и за это непременно потребуют ответа: дескать, вы у нас берёте и нас же подкусываете. Допускаю, что без госфинансирования сегодня не выживет репертуарный театр и не снимется кино (последнее, впрочем, научились делать вовсе уж на медные гроши, как якутскую новую волну), но для «Тотального диктанта» изначально не были запланированы никакие роскошества. Собрать желающих в университетских аудиториях не проблема. Откажет университетское начальство — не драма, в доме культуры соберёмся и напишем. В общаге. На частной квартире. Под открытым небом. На заборе, на асфальте мелом будем писать тотальный диктант, чтобы все видели: уже и русский язык не с ними. Они хотят, чтобы этот язык их только облизывал. Они хотят приватизировать его. Но мы в ответ показываем им именно его — свой великий, могучий, правдивый и свободный.

Пригласить писателя лично продиктовать текст на новосибирскую площадку — это не такие уж гигантские деньги, можно скинуться. Устроить чаепитие после диктанта вообще не проблема, сами напечём чего-нибудь домашнего. Перестанут упоминать диктант на государственных телеканалах? Скажите спасибо, друзья, в следующий раз к вам придут не семьсот тысяч, а полтора миллиона. Всех их можно сразу же объявлять «иноагентами» — они и есть русское будущее. А диктант нужно переименовать в «свободный» — свободный прежде всего от их липкой, корыстной помощи, от их бездарных и фальшивых авторов, от их зловонной и преступной пропаганды.

Мои персональные поздравления директору фонда «Тотальный диктант» Ольге Ребковец. Олька, говорил я тебе, что вам не нужно государственное участие? Видишь, теперь это и до государства дошло!

А они пусть пишут собственный диктант и называют его тотальным. По правде сказать, мне никогда не нравилось это слово. У них там будет высокий процент пятёрок, в словах «диктатура», «дура» и «ура» ошибку сделать невозможно.
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №23, 23–29 июня 2021 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Без «Взгляда»

Глядя на судьбу Анатолия Лысенко, ушедшего на 85-м году жизни, невольно спрашиваешь себя: кто будет возрождать отечественное телевидение, когда закончится всё вот это вот?


Сегодня практически нет разногласий насчёт неизбежности окончания «вот этого вот», прикидывают даже, кто и как будет себя вести,— фундаментальным остаётся лишь вопрос, будет ли что возрождать. Напрашивается безрадостный вывод: у СССР были возможности перемен, хотя и он в конце концов оказался нереформируем. У путинской России такие механизмы не предусмотрены.

В щелястой империи позднего Брежнева на ТВ оставались профессионалы, в резерве у Андропова были будущие «прорабы перестройки», на иновещании трудились будущие создатели «Взгляда», поскольку иновещание было менее топорно и более изобретательно, чем обычная пропаганда «для своих». Аналогом иновещания сегодня является «Раша тудей», которая по цинизму и прямолинейности превосходит федеральные каналы. Последнее поколение, доверявшее телевидению — нынешние пенсионеры; нынешние студенты, главные бенефициары перемен, всё узнают из айфона. Политическое поле зачищено и заасфальтировано, среди советников и потенциальных преемников нет ни одного интеллектуала. То есть понятно, что кому-то придётся становиться Горбачёвым (вероятно, на этот раз это будет кто-то из экономического блока, где уцелели остатки профессионализма), но Горбачёв получится плохой. Гораздо хуже прежнего.

То есть никаких промежуточных форм — вроде советского по сути, но разоблачительного и боевого «Взгляда» — не будет. Оттепель и гласность устраивать некому. Система утратила последнюю гибкость и перешла в ригидную стадию: любого преемника снесёт ход времени, и снесёт, как Керенского, прежде чем он успеет что-либо предпринять. Всякий режим обязан думать о своей плавной трансформации — тогда есть шанс, что страна хотя бы уцелеет как таковая; полное нежелание слышать сигналы времени приводит к одному — смена власти обернётся обнулением всего. У преемников и воспитанников Брежнева был шанс мирно выйти на пенсию, а то и возглавить перемены (как оно и вышло); у тех, кто стареет сегодня, после Путина нет шансов ни на что — только на вечного Путина, но это шанс проблематичный.

Впрочем, оно и лучше. Как показывает история, перемены, возглавляемые бывшими бонзами и боссами, всё равно ведут в тупик. Не получается у них перестройка, при всей их субъективной честности и бесспорном таланте. 1985–1991 годы были интересными, но фальшивыми. И хорошо, что они не повторятся.
berlin

Надя Супрун // «Русский пионер», 21 июня 2021 года

Пионерские. Знойные. Наши

На Красной площади в рамках Книжного фестиваля вновь, как и год назад, состоялись летние «Пионерские чтения». За тем, как под вечерним, но все-таки палящим солнцем колумнисты читали колонки, под бой курантов превращавшиеся просто в песни, а то и в гимны, наблюдала редактор сайта «РП» Надя Супрун.


Collapse )

Как-то так складывается, что вот уже второй раз за Дмитрия Быкова «отчитываются» его ближайшие родственники. Зимой рассказ отца читал сын — и надо сказать отлично справился, а в этот раз вместо писателя на сцену вышла его супруга Екатерина Кевхишвили.

«Следующую колонку из журнала должен был прочесть Дмитрий Львович Быков, потому что это его история. Но он сейчас читает в другом месте, но замена у нас более чем приятная и вообще замена, я считаю, лучшая — нам повезло больше. Его колонку прочтет Екатерина Кевхишвили — его родная жена», — объяснил происходящее Андрей Колесников.

«Женщина с киской» — это название рассказа, который как раз вышел в свежем номере журнала. Так вот «Женщину с киской», смоделированную под Чехова, Екатерина прочла c чувством, не без сопутствующей иронии и с интонациями не только Антона Чехова, но и Дмитрия Быкова. А как иначе читать про курортный роман, когда рассказ про него повествует о самом неприятном, что только может быть в курортном романе,— о его последствиях:

«Дмитрий Сергеич, — сказала она с неожиданной бабьей нежностью. — Ну подумай ты сам. Это же как с Россией. Помнишь, двадцать лет назад, после университета? Ты все говорил про земство, про самоуправление, про комитет Манухина, ты верил в реформы, да? Ты хотел работать. Ты все говорил про суды присяжных. Про то, что у всех раньше не получалось, а у вас получится, потому что вы честные. Что еще пару лет — и дана будет конституция. Помнишь? А теперь про тебя говорят: человек семидесятых годов. Ты все думаешь, что Россия тебя любит. А Россия с тобой позабавилась — и достаточно, у нее вас таких много, у нее со всеми вами курортный роман».

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №3(103), июнь–август 2021 года

«Следующую колонку из журнала должен был прочесть Дмитрий Львович Быков, собственно говоря, потому что это его колонка, его рассказ, его история. Вот. Но он сейчас читает в другом месте. Но замена у нас более чем приятная... И вообще замена, я считаю, лучшая. Нам повезло больше. Его колонку нам прочтёт Катерина Кевхишвили — его родная жена».

Андрей Колесников, «Пионерские чтения», Красная площадь, 20.06.2021
тема номера: Курортный роман
рубрика «Урок литературы»

Женщина с киской

Писатель Дмитрий Быков описывает худшее, что может быть в курортном романе: его последствия. Что ж, описывает так, что не такими уж худшими они и кажутся. И всё-таки лучше бы их не было. А Крым, житница курортных романов, был бы и ею оставался.


Гуров выждал, пока муж Анны Сергеевны уйдет курить, и пошел к ней в третий ряд партера. Он весь дрожал, смущался, не ожидал от себя ничего подобного. Анна Сергеевна играла со своей вульгарной лорнеткой и туманно смотрела вдаль. Гуров кашлянул.

— Здравствуйте,— сказал он, насильственно улыбаясь.

— Гуров!— воскликнула Анна Сергеевна, ничуть не смутясь.— Ты откуда?

— Вот,— ответил Гуров, радуясь в душе, что не происходит никаких сцен.— Заехал.

— Это ужасно мило,— сказала Анна Сергеевна.— Сейчас придёт муж, я вас познакомлю.

— Да зачем же,— смутился Гуров. Он ехал сюда совсем не для знакомства с мужем.

— Ну неприлично же. Если ты спал с женой, надо познакомиться с мужем, это неизбежные издержки.— Она говорила негромко, но ему казалось, что слышит весь театр. Он узнавал и не узнавал её. Это была всё та же, миниатюрная, сероглазая, несколько анемичная, близорукая Анна Сергеевна, тот тип кроткой блондинки с неожиданно взрывным темпераментом, что так неотразимо действует на мужчину в возрасте. Но куда подевалась её робость, её неопытность! Здесь, в родном городе, она явно чувствовала себя естественней и принимала Гурова, как хозяйка.

— Ты где остановился? Небось у Сомова?

— Мне сказали, что это лучшая гостиница.

— Не лучшая, а единственная. Хорошо хотя бы, что без клопов. Ты знаешь что сделай? Сегодня никак, я не могу сегодня, но завтра к полудню ты приходи на Соборную, шесть. Во втором этаже угловая квартира, позвонишь, скажешь, что от меня. Поболтаем в приятной обстановке, как старые приятели. К себе не зову, прости, тут не Ялта, надо соблюдать маленькие провинциальные приличия. Petite décence locale, si vous permettez.

Даже речь её изменилась, она стала немного картавить, ей это казалось, наверное, парижским шиком, и вся её развязность, тоже очень провинциальная, могла понравиться разве что гусарскому полковнику, остановившемуся в С. лет эдак тридцать назад. Гуров и любовался этой переменой, и смутно беспокоился. Он вовсе не то ожидал найти.

Вернулся муж, в котором вблизи не обнаружилось ничего лакейского — скорей книжник, затворник, молодой физик, из новых, доказывающих в провинциальной тиши что-нибудь вроде того, что параллели пересекаются. Он посмотрел на Гурова с сочувствием, как смотрел, вероятно, на свои параллели, с эвклидовых времён наивно полагавшие, что они не пересекаются, а тут гляди какие новости.

— Очень рад,— сказал он так же сострадательно.— Мне Аня рассказывала, как вы ей там скрашивали крымскую тоску.

— Отчего же,— заметил Гуров, чувствуя, как поднимается в нём внезапная неприязнь.— Я люблю Ялту. Вообще Крым — наш…

Он хотел сказать «Канн», но решил, что это будет бестактно: как бы намёк на то, что у Дидерица нет денег на Канн.

— Наш клоповник,— решительно закончил муж.— Нет, в следующий раз — только Баден. В Крым пусть патриоты ездят, rien de personnel, bien entendu.

Гуров похвалил игру оркестра и наткнулся на брезгливую гримаску мужа («Ты это серьёзно?» — подняла брови Анна; его смутило это тыканье при супруге). Муж пригласил заходить, Гуров вернулся в амфитеатр, но почти сразу после начала второго действия ушёл. Делать тут больше было нечего.

Ночью в гостинице на него навалилась такая тоска, что он уже думал выйти бродить, но лень стало одеваться; до четырёх утра — самое унылое время — он валялся без сна, ругательски ругая себя за юношеский романтизм. В самом деле, старый дурак, навоображал Бог весть что. Конечно, она здесь не теряет времени, какие ещё развлечения в С.? Между тем он был уверен, что завтра она бросится ему на шею, зарыдает, будет сбивчиво лепетать, как ужасна её жизнь без него, расскажет, чего ей стоило притворяться весёлой и светской, чтобы этот ужасный ревнивец, этот садист, не заподозрил… ты не представляешь, ведь я в полной его власти… При мысли об этом Гуров почувствовал лёгкое возбуждение. Он представил, как книжник Дидериц в свободное от науки время устраивает Ане дознание, приковывает, возможно, наручниками… типаж у неё был тот самый, да и его легко было вообразить в этой роли. Когда окно слегка посинело, он заснул, воображая завтрашнюю встречу. Утро нужно было чем-то занять, Гуров невыносимо долго завтракал в сомовской гостинице, невыносимо медленно шёл три квартала вниз до соборной — город С. был холмист и притом однообразен, мальчишки мучили кошку, юродивый тряс вонючими лохмотьями, лавка предлагала «Чай, сахар, мыло и другие колониальные товары»,— всё это было так смешно, что создавало идеальный фон для его досады, и Гуров, ценивший гротеск во всём, ненадолго развеселился. «Любовника ей пылкого сыскать», вспомнилось ему.

Во втором этаже дома шесть он постучал в угловую квартиру, открыла востроглазая горничная распутного вида и с мерзким хихиканьем сказала «Пожалуйте». Его провели в спальню, украшенную изображениями голых амуров; напротив алькова висела картина, явно кисти местного мастера, изображавшая купальщицу у заросшего пруда. Купальщица вытиралась, не особенно даже драпируя прелести и оглядываясь на случайного зрителя с выражением, которое Гуров часто наблюдал у своих женщин, одевающихся после сеанса гостиничной любви нарочито медленно: не слишком ли я для тебя хороша? Тут у Ани, стало быть, кабинет для занятий. Здесь он прождал ещё четверть часа и собрался уже уходить, подумывая, что это было бы лучшим финалом для получившейся новеллы, но тут, румяная с холоду, влетела Аня. Она словно помолодела, и нельзя было отнять у неё этакой двусмысленной гимназической прелести; Гуров подумал, что уйти было бы глупо. Он обнял её и прижал к себе чуть крепче, чем собирался.

— Ну, ну, ну, полно, Дмитрий Сергеич,— сказала она со смехом.— Что это ты себе вообразил, уж не влюблён ли ты?

— Может быть, и влюблён,— ответил он ей в тон, мельком глянув на себя в зеркало и с неудовольствием отметив некоторую тяжеловесность фигуры и густую седину.

— Нет, уж это ты брось сразу и совершенно. Мне этой, знаешь, русской литературы не нужно. Ишь чего захотел. У нас с тобой был курортный роман, понимаешь? Ку-рорт-ный,— повторила она по слогам и упала на кровать, призывно смеясь. Гуров нашёл в себе силы не откликнуться на этот призыв и стоял у алькова, скрестив руки. Такая Аня нравилась ему гораздо больше, нежели робкая ялтинская девочка, с такой он весело провёл бы остаток дня, но она явно не собиралась легко сдаваться и наслаждалась его растерянностью.

— А ты что же думал?— продолжала она.— Аня фон Дыдырыц сейчас на тебя набросится? Уж эти мне мужчины за сорок! Гуренька, мы славно шалили, тем более что там и глядеть было не на кого, сплошь провинциальные львы. Присаживайся,— она хлопнула рукой по атласному покрывалу, но он продолжал стоять, глядя на неё исподлобья.— Ну что ты пялишься на меня, как корова? Я немножко поиграла в такую, а могла бы и в другую, у меня, знаешь, этих масочек припасено на все случаи. Но ты был такой милый, такой серьёзный! И ты казался умненьким, я никак не предполагала, что ты выкинешь такой фортель. Пойми, масик, это другой жанр. Приличные люди никогда не переводят курортный роман в семейный. И подумай, какая пошлятина: ведь у тебя дочь на выданье. Ты тарелку селянки съедаешь за ужином. Ты читаешь московские газеты, играешь с профессором в карты, у тебя последний припадок юности перед окончательным ожирением. Ты бываешь очень мил в постельке, я это вполне ценю, потому что в силу возраста… finis lentement, в этом есть своя raffinement. Но знаешь, иногда приятна и эта детская стремительность, rapidité adolescent, vous comprenez... И я совершенно не собираюсь оставлять мужа, потому что, при всём разнообразии, всегда возвращаюсь к нему. Ты не можешь себя представить… ах, я надеюсь, что не можешь, хотя кто знает вас, москвичей,— что это такое, когда в тебя погружаются vingt-sept centimètres, и это его лёгкое безразличие, потому что любит он только финансы… étonnamment. И не думал же ты, что я буду ездить к тебе в Москву за твоими стариковскими стенаниями? Подумай сам, Гуров, подумай седой своей головой, какая мне радость, в чём выгода — мотаться к тебе за пятьсот вёрст в твою противную Москву, чтобы в гостинице предаваться убогой любви, и чтобы ты потом ломал руки? Такое возможно было бы для глупенькой Анны Сергеевны, но для молодой красивой Анны фон Дидериц… согласись, согласись, моя прелесть, что ты совершенная дубина! И такая смешная дубина, с этой ассирийской бородой… глупей себя вёл только здешний гимназистик Володенька, который из-за меня стрелялся и, представь себе, не попал!

И она расхохоталась так весело, так самозабвенно, что сквозь все своё остервенение Гуров почувствовал прежнее желание — было бы очень приятно сейчас залепить ей рот, потом отхлестать по щекам, потом порвать на ней безвкусную салатовую юбку и розовую кофту, а потом показать ей всё, на что способен пожилой ассириец… но он сдержался, поняв, что этого-то она и хочет: этого с ней ещё никто не делал, а прочие игры ей прискучили.

И потому Гуров улыбнулся отеческой улыбкой и сказал виновато:

— Да, ты знаешь, дурь нашла. Старею, должно быть. Соскучился.

Этого она не ожидала, взяла его за руку и усадила рядом с собой.

— Дмитрий Сергеич,— сказала она с неожиданной бабьей нежностью.— Ну подумай ты сам. Это же как с Россией. Помнишь, двадцать лет назад, после университета? Ты всё говорил про земство, про самоуправление, про комитет Манухина, ты верил в реформы, да? Ты хотел работать. Ты всё говорил про суды присяжных. Про то, что у всех раньше не получалось, а у вас получится, потому что вы честные. Что ещё пару лет — и дана будет конституция. Помнишь? А теперь про тебя говорят: человек семидесятых годов. Ты всё думаешь, что Россия тебя любит. А Россия с тобой позабавилась — и достаточно, у неё вас таких много, у неё со всеми вами курортный роман. Ты ей некоторое время годился, а потом перестал. Понимаешь, мася? Это жанр такой. Надо уметь быть благодарным, папуля.

— Слушай,— спросил он вдруг небрежным тоном, который дался ему без особенных усилий.— А где собачка? Ну, шпиц. Я забыл, как его звали…

— Его никак не звали,— сказала Анна Сергеевна.— Я купила его у татарина, его кто-то выбросил, а я купила. Каждый день я его звала по-разному, а когда уезжала — вернула татарину. Даже денег не взяла. А ты, глупыш, и не заметил, когда меня провожал, что я уже без собачки. Тебе было совсем не до того, Гурочка, моя курочка. Ну, ступай на вокзал, московский поезд в три часа. А то ты у меня разбалуешься.

*

В московском поезде Гуров сначала выпил три порции коньяку, потом съел тарелку селянки, а потом всё понял. Ну конечно, она любила его, любила безумно, но побоялась осложнять свою жизнь и все эти два часа их утренней встречи старательно притворялась. Разумеется, она понимала, что провинциальной девочке, надевающей салатовую юбку с розовой кофтой, не светит долгий роман с московским богачом, с которым в клубе играет в карты сам профессор Серебряков. И она изобразила всю эту жалкую браваду, в то время как сердце её обливалось кровью. В Москве он сошёл уже совершенно успокоенный, а когда при нём случайно упоминали город С., многозначительно улыбался, повторяя:

— Бывал-с… бывало-с…


berlin

Дмитрий Быков (фотографии)



Дмитрий Быков



Дмитрий Быков



Дмитрий Быков




K A T Y A T S Y G A N O V A («Instagram. etsyganova», 20.06.2021):

Курс «Захватывающая история» Дмитрия Быкова Done ✔️





Дмитрий Быков: курс «Как написать захватывающую историю»
(авторский интенсив писательского мастерства для подростков и взрослых 17-35 лет)
// лекторий «Прямая речь», 17–20 июня 2021 года






Дмитрий Быков



Антон («Instagram. aa.golubev», 21.06.2021):

Я ждал, предвкушал и хотел... Но не ожидал, что это будет НАСТОЛЬКО МОЩНО! Четыре дня писательского интенсивна, рекорд по выкуренным сигаретам и почти без сна. Но того стоило. Тот самый случай, когда голова болит приятно. Спасибо, @dmi_bykov, @pryamaya_ru, а также всем вам, ребята!



Дмитрий Быков



Юлия Комарова («Facebook», 21.06.2021):

Вчера мы завершили курс Дмитрия Львовича Быкова «Как написать захватывающую историю». Это были прекрасные четыре интенсивных дня, которые позволили участникам узнать новую информацию и услышать отзывы о собственных работах от нашего любимого лектора, а также сплотили их в одну большую и прекрасную семью. Я невероятно рада быть частью команды лектория «Прямая речь». Дальнейшие слова излишни.
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2021 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Umberto EcoУмберто Эко

1

Невозможно его представить молодым человеком. Имидж Эко — пожилой, благообразный и благожелательный, состоявшийся и состоятельный, профессор и романист, в свободное от лекций время просвещающий публику газетными колонками о всякой всячине; эссеист, у которого есть ответы на все вопросы, поскольку он структуралист и во всём видит структуры. Французская мода на философа в газете больше почти нигде не прижилась — поскольку нигде больше не было философов, готовых писать на злобу дня, проповедовать в кафе или газете; в Италии эту нишу с наибольшим успехом заполнил Эко. Готовый высказываться по любому поводу, заниматься хоть семиотикой кухни, хоть семиотикой курения,— умевший прилагать методы «науки о знаковых системах» к любым областям культуры и политики, то есть обладавший универсальным ключом к тайнам мира, хотя вообще-то универсальный ключ называется отмычкой,— он был любимцем прессы, сам вид его был уютен, он выглядел единственным человеком, способным навести порядок во всё более неуютном мире.

Редкий писатель не пожелал бы себе такой судьбы: счастливый обладатель научного имени, автор бестселлеров, кумир соотечественников, оракул, к каждому слову которого прислушивались, беллетрист, нашедший компромисс между массовым и элитарным, с серьёзнейшими научными методами подходивший к анализу самого что ни на есть трэша (хотя романы Флеминга о Джеймсе Бонде не такой уж трэш — но, в общем, никак не большая литература). Придумал это не он — ещё Чуковский начал писать о механизмах успеха (и отчасти о секретах композиции) «Пинкертона и пинкертоновщины». Тут и лежит проблема: Корней Чуковский, такой же любимец советской публики пятидесятых-шестидесятых, был глубоко несчастным человеком, одной из трагичнейших фигур литературного процесса. И дело было не только в том, что советская власть обнуляла все его просветительские затеи, оболванивая гораздо эффектней, чем он просвещал (наше время показало, что просветительские и гуманизаторские усилия нескольких поколений уничтожаются несколькими месяцами интенсивной пропагандистской обработки, да, собственно, подобные результаты в последние два века демонстрировались не раз). Дело в том, что самого Чуковского, по выражению любимой им Новеллы Матвеевой, успешно запихнули в колыбель, совершенно оттеснив его как критика и литературоведа, а это было главным его занятием. Детский поэт, дедушка Корней, и скажи спасибо, что уцелел. (С Маршаком, первоклассным лирическим поэтом и теоретиком литературы, поступили так же; он не зря писал о детях, их главных защитниках, но они же и главные собственники, добавим мы). С Эко получилось примерно так же: его превратили в эссеиста, отвечающего на все вопросы, и автора поп-романов о серьёзном, причём сам жанр как бы исключал вдумчивое отношение к ним. Такова судьба любого искателя компромиссов — между толпой и одиночками, народом и интеллигенцией, элитарным и массовым; в лучшем случае тебя не будут толком понимать ни те, ни эти, а в худшем — как показано в романе Петрушевской «Номер один»,— голос толпы окажется громче, и она тебя присвоит. Впрочем, «Остров Крым» Аксёнова повествует о том же.

Строго научные заслуги Эко не волновали обывателя, главного потребителя газетных статей; заслуги, кстати, были, учёный он первоклассный, но не надо принижать гуманитарные науки — в них серьёзно разбирается никак не больше народу, нежели в квантовой теории. Осведомлённость в этой области проще имитируется — о семиотике или этике рассуждает с умным видом куда больше народу, чем о теории струн, о Хайдеггере говорят охотней, чем о Гейзенберге, хотя первый ничуть не проще. Мы не будем здесь имитировать посвященность — хотя в силу некоторого знакомства с филологическими науками я могу оценить и «Поэтики Джойса» (именно так, во множественном числе), и «Трактат по общей семиотике». Мне импонирует нежелание Эко воспринимать структурализм как новую религию, то есть обнаруживать структуры в природе (хотя сам я в силу своей религиозности как раз люблю поиграть с идеей антропоморфности земного шара, со спиной в России и членом на мысе Горн). Мне нравится его смирение — то есть отказ от тотальной классификации мира, на которую так надеялись молодые гении времён «структуралистской бури и натиска», как называет Жолковский рубеж пятидесятых-шестидесятых; Эко признавал, что мир переусложнился, что один человеческий разум не может вместить новейшие достижения гуманитарного и негуманитарного знания, а потому «любую классификацию следует признать опрометчивой» (подозреваю, что Отто Вейнингер застрелился, именно поняв, что мир не желает укладываться ни в одну схему — особенно в деление на самостоятельное и подчинённое, которую он было так успешно построил).

Мы будем говорить прежде всего о романах Эко, потому что они-то в первую очередь и делают его трагической фигурой. Он своим опытом доказывает, что автор, надеющийся примирить элитарное и массовое, не попадёт ни в одну аудиторию. Для элитарной Эко слишком заигрывает с паралитературой, технологиями медиа, обывательскими мифами,— то есть разрушает наш постамент; для массовой он слишком серьёзен и глобален, обывателю вполне хватает Дэна Брауна, который хоть и на чистом сливочном масле, с серьёзной проработкой тем и грамотным строительством интриги, занимается всеми его темами, прилежно идёт за ним по следу — и не грузит читателя переизбытком фактов и концепций. Эко считали постмодернистом, хотя сам он понимал постмодернизм довольно своеобразно (числил, например, по этому разряду «Поминки по Финнегану» — книгу, которую вряд ли кто из массовой аудитории вообще открывал). Считается, что постмодернизм снимает бинарные оппозиции, своеобразно примиряя их, и экспериментирует с самыми массовыми жанрами; жизненная практика показала, что эти оппозиции в принципе неснимаемы, что они в природе человека, и кто играет на двух полях — проигрывает на обоих. Романы Эко остались в конце концов так и не понятыми — интеллектуалы не хотят, чтобы их низводили до уровня бондианы, а массы не готовы к серьёзным переживаниям, они хотят, чтобы их ласкали и щекотали. Писатель для всех оказывается автором ни для кого,— и в результате самым популярным произведением Эко остаётся «Имя розы», не потому, что его перечитывают, а потому, что оно стало первым образчиком нового жанра.

Вообще есть такой парадокс — феномен первого романа: автор пишет его вполсилы, или верней, реализует не главный и не самый амбициозный свой замысел. Для главной книги нужен опыт, разгон, имя,— короче, стартовая площадка; между тем самым известным чаще всего остаётся именно этот первый шедевр, во всех отношениях соразмерный, а не монстр, получившийся в итоге главного эксперимента. Толстой для многих оставался автором «Детства-Отрочества-Юности», а «Война и мир», казалось этим читателям, испорчена философией плюс исторически недостоверна. Мелвилла знали до двадцатых годов двадцатого века как автора «Тайпи», а «Моби Дик» считался непропорциональным, разножанровым и тяжеловесно-философичным в ущерб сюжетной остроте. Фаулза миллионы любят за «Коллекционера», а уж никак не за «Волхва». Умберто Эко прославился «Именем розы», романом хорошим, но вот именно что обыкновенным,— тогда как смысл его жизни и работы был в «Маятнике Фуко», который на волне успеха «Имени розы» неплохо продаётся, но мало кем читается и понимается.

2

Но сперва — об «Имени розы», романе, благодаря которому в восьмидесятые годы прошлого века возникла в Европе мода на средневековье. Кроме этой моды, кроме обаяния древних манускриптов, эзотерических тайн, рыцарско-монашеских орденов,— в романе нет ничего особенного, собственно эковского; но именно с него началась карьера Дэна Брауна и повальная, гари-поттеровская по масштабам мода на квазинаучный исторический роман. Думаю, впрочем, что и Роулинг не без влияния Эко так увлекалась всяческой средневековой экзотикой, алхимией и архивами. Хотя и тут, как и в области балета, мы впереди планеты всей, потому что если бы на мировые языки был своевременно переведён роман Еремея Парнова «Ларец Марии Медичи», именно с него лепили бы все эти кальки. Там есть уже и катары, и современные продолжатели древних орденов, и цитаты из древних рукописей, и исторические флешбеки, и малопонятные стихи, указывающие на местоположение Священного Грааля,— средневековье вообще очень хорошая вещь, в нём можно обнаружить массу экзотических сюжетов и роковых тайн, один манускрипт Войнича чего стоит (и думаю, Эко написал бы о нём лучшую свою книгу, если бы всерьёз заинтересовался).

«Имя розы» создало шаблон просветительского романа, который в увлекательной форме знакомит читателя с историей церкви или военного дела; отсюда успех не только Брауна, у которого дым пожиже, но и Перес-Реверте, писателя вполне серьёзного. Конечно, кое-какие конспирологические романы на библейском, например, материале, с непременными персонажами вроде кабинетных учёных, разгадывающих древние детективы,— были и до того, был, например, мало кем замеченный и понятый роман Ирвина Уоллеса «Слово»,— но Эко писал лучше всех, очень изящно подражал средневековым образцам, и некоторые страницы «Имени розы» — например, любовный бред монаха, одержимого страстью к Мадонне, или история Адсона с юницей написаны просто на высшем уровне, с блеском не только стилизаторским (кто его может оценить, кроме специалистов?), но и просто литературным. Сама история уничтожения единственного экземпляра второй части «Поэтики» Аристотеля — якобы она была посвящена смеховой культуре, и уцелел от неё один абзац,— замечательно встроена в контекст раннего Возрождения, когда возвращение античности и расцвет гуманизма безумно пугали ортодоксов; есть у меня и личная причина любить эту книгу — главным злодеем сделан герой, похожий на Борхеса, а у меня к Борхесу, наряду с уважением, некоторая личная неприязнь как к самому живому из мёртворожденных литературных явлений. Там масса сюрпризов и весёлых намёков для понимающего читателя, сама идея назвать монаха-сыщика Вильгельмом Баскервильским (и рекомендовать на эту роль в экранизации главного Бонда всех времён Шона Коннери!) — очень мила. Название, расположенное по касательной к содержанию и намекавшее на множество концепций одновременно,— отдельное удовольствие, и именно это название указывает на истинный масштаб Эко как писателя. Но настоящей его удачей и главным свершением был второй роман, появившийся 8 лет спустя.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

Дмитрий Быков ко Дню Рождения Натальи Синдеевой // «Facebook», 20 июня 2021 года





Natalia Sindeeva is with Дмитрий Львович Быков («Facebook», 20.06.2021):

Стих для юбилярши от писателя Дмитрия Львовича Быкова. Благодарю всех причастных!


Твой юбилей настал, Синдеева.
От круглых цифр кидает в дрожь.
Ты, верно, встретишь на «Дожде» его:
Ты там фактически живешь.

Мне скучным кажется, Наталия,
Острить о наших временах.
Наташ, пошли они подалее,
А если честно — ну их нах.

Острить про Путина, Медведева,
Про Думу, как заведено…
Уже мы ели это едево,
Уже вот здесь у нас оно.

Как музыканты те, из Бремена,
С ослом, собакой и котом,—
Уже мы хавали безвременье,
Большою ложкою притом.

Сейчас, среди проблем бесчисленных,—
Хотя сравнение старо,—
Мы так беспомощно зависли, нах,
Как дряхлый член Политбюро.

Вопросы все, больные самые,
Неразрешенными висят.
Давай подумаем, душа моя,—
А как мы встретим шестьдесят?

(Что доживём — в том нет сомнения,
Прогноз надёжен, как гранит:
Господь хранит тебя, как гения,
А стерв особенно хранит).

Мы видим плюс и в поражении,
Но кто сегодня разберёт,
В каком мы встретим положении
Две тыщи тридцать первый год.

Вождём канала федерального
Тебя застанет юбилей,
Или в правительстве Навального,
Дающей прессе звездюлей?

Ты бущешь строгою и старшею,
Шкафы-охранники с боков,—
Причём твоей пресс-секретаршею,
Боюсь, окажется… молчу!

(При этом, гордая и смелая,
Ты возвратишься на экран,
В порядке хобби шоу делая
Про первых леди разных стран).

А может, бодрые холерики,
Мы встретим эти рубежи
В демократической Америке —
Чем плох Лос-Анджелес, скажи?

Ты будешь стройной, в платье кремовом,
И выглядишь на тридцать лет.
Сыграет Кисин. Мы с Ефремовым
Покажем «Гражданин поэт».

Паперный-Кортнев на два голоса
Споют давнишние хиты.
Обед закажем из «Макдональдса» —
Напрасных трат не любишь ты.

Хотя случиться может разное —
Излом эпохи будет крут,
Быть может, мы сойдёмся, празднуя,
Во глубине сибирских руд?

Я эту версию не лайкаю,
Но понапрасну слёз не лей —
Мы увеличенною пайкою
Отметим славный юбилей.

Но как бы ни было, Синдеева,
Какое нам ни светит дно,—
Моё прозренье иудеево
Внушает твёрдо лишь одно:

Министр ты будешь или пленница,
Элита или средний класс,—
Всё обязательно изменится.
Ничто не будет, как сейчас.

Не будем мы сидеть потупленно,
Букеты нервно теребя,
Острить вполголоса про Путина
И в полный голос — про тебя.

Страна у нас непобедимая.
Волкам не схавать поросят.
За пятьдесят твои, любимая,
А главное — за шестьдесят!

И чтоб совсем уже смешно было,
Чтоб громче сделать торжество,—
Я обещаю сделать Нобеля
На день столетья твоего.
berlin

«Шоколадный Пушкин» — седьмой студийный альбом группы «Звуки Му», записанный и выпущенный в 2000 г..

«Братцы, неужели вы действительно думаете, что я способен съесть Пушкина?!
Он спрятан в надежном месте»
© Дмитрий Быков





Екатерина Шульман
// «YouTube. Екатерина Шульман», 19 июня 2021 года

Шоколадный Пушкин: вручение диплома Института русского языка на книжной ярмарке на Красной площади

«На Книжном фестивале «Красная площадь» ректор Государственного института русского языка им. А.С.Пушкина Маргарита Русецкая поздравила Екатерину Шульман с победой в опросе «Иконы языкового вкуса». На фестивале политолог получила от Института русского языка им. А.С.Пушкина свидетельство медиаперсоны, формирующей языковой вкус эпохи.

Академика Костомарова всегда интересовали вопросы речевой жизни общества (одна из его книг так и называется — «Языковой вкус эпохи»). Виталий Григорьевич говорил, что языковой вкус — это «в сущности, меняющийся идеал пользования языком соответственно характеру эпохи». Развивая его идеи, Институт Пушкина провел опрос в социальных сетях. Пользователи выбирали из списка публичных персон тех, чья речь им нравится больше всего, а эксперты института проанализировали результаты опроса.

Лидерами опроса стали шесть человек, чью речь пользователи оценили как образцовую и отражающую языковой вкус современности: Алена Долецкая, Николай Цискаридзе, Дмитрий Быков, Екатерина Шульман, Леонид Парфенов и Даня Милохин».



«В общем, если мы действительно его съедим,
поделимся с вами ещё, дорогие слушатели,
нашими впечатлениями»
© Екатерина Шульман
berlin

Дмитрий Быков (фотографии)



Дмитрий Быков


Collapse )



Презентация романа-буриме «Война и мир в отдельно взятой школе»
участники: Дмитрий Быков, Денис Драгунский, Григорий Служитель, Нина Дашевская
// VII-й Книжный фестиваль «Красная Площадь», 19 июня 2021 года






Дмитрий Быков


Дмитрий Быков







Презентация романа Дмитрия Быкова «Истребитель»
// VII-й Книжный фестиваль «Красная Площадь», 19 июня 2021 года


Дмитрий Быков



Collapse )