Category: отзывы

Category was added automatically. Read all entries about "отзывы".

berlin

Дмитрий Быков (комментарии) // "Facebook", 2, 3, 4 марта 2019 года



ПСС Дмитрия Львовича Быкова в Facebook'е


новые поступления:

№1: https://www.facebook.com/nikolai.rudensky/posts/2381286325217805

Дмитрий Львович Быков: Знают-то многие. Но много ли вы знание работников телевидения, да и в любых медиа, не только в России, которые бы ориентировались в этой проблематике?

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков Если бы вы сказали, что Малашенко был лучшим знатоком Данте среди работников телевидения, то спорить было бы не о чем. Но вы сказали другое — что он (Малашенко) первым в мировой науке вписал творчество Данте в политический контекст средневековой Италии. Это, по-моему, крайне сомнительное утверждение.

Дмитрий Львович Быков: Николай Руденский Первым в мировой науке? Где это у меня?!

Nikolai Rudensky: Дмитрий Львович Быков См. цитату выше.

Collapse )


№2: https://www.facebook.com/nikolai.rudensky/posts/2381309401882164

из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Примаков-то с Лужковым, бедняги, были униженными, обиженными, бесправными…

Mikhail Sokolov: Были бы эти двое мужиками, кто-то пошел бы на выборы 2000 года. А они перепугались, и поползли в единуюроссию целовать сапоги подполковнику.

Дмитрий Львович Быков: Михаил Соколов Они оказались не мужиками, да. Но в 1998 году это было отнюдь не очевидно.

Collapse )
berlin

Сергей Оробий // "Дважды два", №63, 8 июня 2018 года

Дмитрий БыковРуководство по охоте на самого себя

Дмитрий Быков. Квартал. — М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2018

Строго говоря, «Квартал» вышел в 2013 году, перед нами переиздание, но, во-первых, дополненное, во-вторых, по-прежнему своевременное, а в-третьих, это попросту лучшая книга Быкова, сейчас объясню почему.

Прежде всего, это жанровая матрёшка (XXI век уже доказал, что хорошая книга должна быть полижанровой). На первый взгляд, «Квартал» — практическое руководство по охоте за деньгами. На протяжении трех месяцев, с 15 июля по 15 октября, вы должны совершать самые разные, порой нелепые, действия, и если всё сделаете правильно, то в конце обретёте богатство. Вашими действиями управляет рассказчик, который уже нашёл счастье и теперь в довольно безапелляционной манере помогает это сделать другим. Задания на день («Сегодня мы должны выучить наизусть стихотворение», «Сегодня мы ссоримся с возлюбленной», «Сегодня мы выбрасываем старую вещь», «Сегодня мы учимся презирать») сопровождаются пространными лирическими отступлениями, то нежными, то желчными, но всегда точными. Приём «ненадёжный рассказчик» — краеугольный камень «Квартала», проведён он безупречно, в какой-то момент книгу принимаешь за замаскированную саркастическую исповедь, эдакие записки подпольного селф-мейд мена. И тут-то доверчивому читателю ставится мат в два хода.

Понятно, что никакие инструкции ты не выполняешь, читаешь себе страницу за страницей, ну и денег не прибавляется, конечно, зато прибавляется житейского опыта. Ведь при ближайшем рассмотрении эти странные ежедневные упражнения ничуть не абсурднее обычной нашей рутины с её страхами, уловками, ожиданиями. Выбросить старую вещь, поссориться с возлюбленной, вспомнить умершего родственника — ну да, из всего этого и складывается жизнь, причем наша собственная. В 2018-м с его всеобщей фейсбучной самовлюбленностью «Квартал», может, ещё актуальнее, чем в 2014-м. Это книга-зеркало: неожиданно читатель обнаруживает на месте главного героя самого себя. Осталось понять, что с этим типом делать дальше.
berlin

Данил Леховицер // "Esquire", 24 декабря 2017 года

10 важных книг уходящего года

По просьбе Esquire критик Данил Леховицер выбрал 10 книг, вышедших в 2017 году, которые обязательно нужно прочитать в следующем.

1. Владимир Сорокин — «Манарага»
2. Дэвид Ремник — «Могила Ленина»

3. Дмитрий Быков — «Июнь»

Триптих, соединяющий истории совершенно разных персонажей: поэта Миши Гвирцмана, журналиста и секретного агента Бориса Гордона и спятившего литератора Игнатия Крастышевского. Детально выписанные тридцатые, живые персонажи, которым хочется сопереживать, стихи, не перегруженное повествование — все это делает «Июнь» одной из лучших книг Быкова. Но, пожалуй, самое главное, что это книга о мнимых страстях, блекнущих на фоне близости конца, ощущение которого — единственно верное переживание героев. И вот это самое чувство надвигающейся бури рифмуется с нашим временем, отчего от романа Быкова становится жутко, но бросить его уже невозможно.

4. Лев Данилкин — «Ленин. Пантократор солнечных пылинок»
5. Маргарет Этвуд — Рассказ Служанки
6. Мартин Сэй — Зеркальный вор
7. Дэвид Марксон — Любовница Витгенштейна
8. Альберто Мангель — Curiositas
9. Виктор Пелевин — iPhuck 10
10. Гарольд Блум — «Западный канон»
berlin

Шевкет Кешфидинов // "ВКонтакте: Культурная Хроника", 5 декабря 2017 года

Быков. «Июнь». К прочтению рекомендовано

«Только война могла разрешить все. Она списывала что угодно, объединяла нацию, запрещала задавать вопросы. Так было множество раз — всегда, когда явно не получалось. А что не получалось — видели уже все».

Новый роман Дмитрия Быкова «Июнь», вышедший недавно в «Редакции Елены Шубиной», следует воспринимать как триптих, части которого почти сами по себе. Формально их объединяет время концовки (сюжет каждой завершается в ночь на 22 июня 1941 года), а для большей прочности они скреплены общим эпизодическим персонажем — шофером Леней.

Первая часть по сюжету и композиции ближе всего к традиционному роману. Двадцатилетнего Мишу Гвирцмана исключают из литературного института по доносу однокурсницы, которой он якобы домогался. Не работать в то время было нельзя, поэтому Миша устраивается в больницу санитаром, обзаводится новыми знакомствами, а заодно непреодолимо запутывается сразу в двух параллельных романах…

Вторая часть состоит из сумбурного монолога Бориса Гордона, журналиста и секретного сотрудника «органов». Он подавлен атмосферой конца 30-х. Его, еврея, страшит союз с нацистской Германией, страшит собственная готовность верить в виновность каждого, кого заклеймили в газетах, страшит близящийся и неизбежный взрыв. Ко всему этому, Борис застрял между женой, когда-то желанной, а нынче жалкой и беспомощной, и Алей — юной, трогательной и обреченной, потому что наивная «возвращенка».

Третья часть — история литератора Игнатия Крастышевского, панически боящегося войны, и убежденного, что умеет «кодировать» читателя на принятие тех или иных решений. Он пишет отчеты в правительство об экспорте советского искусства за рубеж и в своих посланиях всеми силами заклинает влиятельных адресатов на мир любой ценой…

Все три части идут на фоне надвигающейся катастрофы, и то, что война придет точно знают только читатели. Героям повествования остаются догадки, надежды, борьба с неизведанным и неожиданное осознание, что только зло на пороге, возможно, вырвет их из болота.

Галина Юзефович назвала «Июнь» — одним из лучших текстов Дмитрия Быкова. В «Афише» Игорь Кириенков считает, что автору пора отдохнуть от литературы. На мой взгляд, роман «Июнь» предопределял столь радикально отличающиеся друг от друга оценки. Один знакомый сказал про Быкова, что «все в нем хорошо, но нет волшебства». Тут вот какая штука: когда обладаешь столь высоким уровнем конструктивного мастерства, которым обладает Дмитрий Львович, может, волшебство излишне?

Автор умеет довести до жути, весело пишет о веселых вещах, умеет передать любовь и даже сцены секса выглядят с необходимым нервом и лаконичными до красоты. Хотя тут, иногда, Быков ходит по тонкому льду, порой зацикливаясь на теме «он и она». Были когда-то и мы двадцатилетними михаилами гвирцманами, и все же секс это не все из чего состояла наша жизнь… Может быть, и зря…

Быков анонсировал свой роман задолго до выхода, часто говорил о нем на различных встречах, лекциях, оттого заповедные мысли, ради которых «Июнь», как мне кажется, был написан, от частоты употребления несколько потускнели, но невосполнимо цвет все же не потеряли.

Роман стоит пристального внимания, даже если в итоге впечатление будет отрицательное. Сходство между страхами героев Быкова и нашими ожиданиями в год столетия Октябрьской революции великого взрыва, который одновременно освободит от зла и станет расплатой за соучастие в нем, — зловещее.

Чтобы понять истинную вероятность того, что провидит автор, после прочтения хочется спрятаться и подумать где-то в ночной тишине, и, желательно, чтобы был июнь.
berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Эдуардом Лимоновым // «Собеседник», №43, 19-25 ноября 2003 года

Эдуард Лимонов: «Ходорковского уважаю только за то, что он не сбежал»

Подпись Эдуарда Лимонова появилась под письмом писателей в защиту Ходорковского. Это по-своему логично — поскольку Лимонов защищал всех арестованных «за политику» даже до того, как отсидел за нее три с половиной года сам. И вместе с тем неожиданно — поскольку именно Национал-большевистская партия выдвинула когда-то лозунг «Жуй богатых!»

«Я буду защищать любого, кто против подполковника»

— Эдуард Вениаминович, как вообще получилось, что вы — ярый противник олигархов – защищаете Ходорковского?

— Тут для меня самого все не так просто. Владимир Бондаренко, который собирал подписи, меня торопил — он хотел успеть опубликовать это письмо как можно раньше, — но я взял сутки на размышление. И после некоторых колебаний подписал. Потому что я буду защищать и поддерживать любого, кто против подполковника Путина. Эта личность, окруженная какими-то полутенями, мыслящая исключительно в категориях шпионажа и подавления, на мой взгляд, не должна стоять во главе моей страны.

— Интересно, это взаимно у вас?

— А сильное чувство всегда взаимно; у серости аллергия на яркость, и наоборот. Мне Немцов вполне официально и публично передавал слова Владислава Суркова — это, если помните, зам. главы президентской администрации. По утверждению Суркова, я вызываю у президента активную и персональную антипатию.

— И чего ждете в этой связи?

— Ну, будь я человеком с мелким тщеславием, меня бы это восхитило, я бы себя поздравил. Но поскольку я человек с тщеславием крупным и соответственно к своей жизни отношусь серьезно, — это меня тревожит, конечно. Потому что наш президент не из тех людей, которые умеют смирять свои личные антипатии.

— А вы считаете, что Ходорковский загремел именно за политику?

— Да нет, не думаю. Его влияние на политику было не столь значительно, чтобы стать единственной причиной уголовного преследования. Мне представляется, что идет банальный передел собственности — создание собственных олигархов, лояльных, силовых, каких угодно. Это вовсе не означает, что я в восторге от Ходорковского и от методов, какими он откусил свой действительно гигантский кусок от российского пирога. Я слышал про него всякое. И не имел бы ничего против национализации ресурсов или по крайней мере такого их распределения, при котором наше общество отошло бы от ситуации первобытной, неандертальской — у одних все, у других ничего, нет закона, кроме силы... Но ведь от нынешнего передела народу не обломится ровным счетом ни-че-го! Кто получит деньги Ходорковского? Тут замгенпрокурора товарищ Колесников уже озвучил количество людей, которых обездолил ЮКОС путем неуплаты налогов: что-то число несчастных зашкалило за миллион... За кого надо держать свой народ, чтобы подогревать его подобной демагогией? Народ же знает отлично, кто и почему разрешал Ходорковскому становиться олигархом. Эти люди и должны отвечать в первую очередь... Так что дело не в оппозиционности олигарха, а в том, что ястребки наши тоже хотят денег; особенно явно это читается на лицах прокурорских сотрудников. Все эти существа в потертых синих штанах... на их набрякших лицах читается неприкрытое злорадство. Думаю, что и не слишком удачливый разведчик Путин завидует удачливому олигарху Ходорковскому, который к своим сорока преуспел явно больше, чем наш подполковник к моменту своей отставки. Но, конечно, политическая составляющая в его деле есть. Подполковник Путин и его окружение не видят того, что КПРФ, по сути, уже раздавлена. Их тактика — не давить, а долавливать, дотаптывать страну до идеально ровного места. Если есть сведения, что Ходорковский помогает КПРФ, — брать Ходорковского! За этим стремлением заткнуть любую оппозицию, за мстительностью, с которой преследовали сначала НТВ, а потом ТВС, я вижу страшную неуверенность в себе.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Консерватор», №12, 4—10 апреля 2003 года

Награда ищет героя

При вручении ему ордена Мужества Леонид Рошаль сделал красивый, но неловкий жест. Он попытался прикрепить орден к груди вручателя, т.е. президента России, замечая при этом, что Владимир Путин гораздо больше него достоин высокой награды. Этот жест уже отметила почти вся пресса — «Новая газета» тут же поставила Рошалю «троечку за лицедейство», и тут с ней, пожалуй, трудно не согласиться. Путин попытался сгладить неловкость, сказав, что для него «и так уже большая честь награждать» Леонида Рошаля и Иосифа Кобзона, чье поведение во дни Дубровки и в самом деле можно считать образцом мужества. От меня таких слов дождаться непросто: всегда уважая Рошаля, я далеко не так однозначно отношусь к Кобзону. Больше того: я не в восторге от ситуации, когда он считается символом героизма и порядочности. Но делать нечего — тогда он вел себя отважно. Занимает меня, в сущности, совсем иной вопрос: Рошаль ведь глубоко прав, говоря, что есть и более достойные люди, все еще не награжденные. Позвольте мне их тут назвать: это Ирина Хакамада и Анна Политковская. Может быть, вручение женщине ордена Мужества можно воспринять как некоторое неуважение к ее женской, что ли, природе… Но пока орден Женственности не изобретен, как-нибудь можно было бы выдать хоть орден «За заслуги перед Отечеством». Отметить заслуги двух героических женщин следовало бы — нельзя же считать президентской наградой путинские слова о том, что кое-кто из политиков попытался сделать себе на трагедии пиар. Скорей уж эту награду стоит отнести к Борису Немцову. Но Хакамада вообще была первой, кому удалось провести с террористами хоть некое подобие переговоров. О них она рассказала тогда же на «Свободе слова» — рассказала на редкость умно, тактично и осторожно. Ей, женщине, куда как нелегко было войти к бараевцам. Но она сделала это — и единственной наградой ей стало дружное замалчивание ее заслуг, чтобы на фоне этого замалчивания тем ярче сияла слава Доброго Доктора Рошаля. А Анна Политковская? Видит Бог, как я люблю ее родное издание и ее книгу «Вторая чеченская»; взгляды ее и методы вызывают у меня глубочайшее неприятие. Но я отдаю себе отчет в том, что Политковская сегодня — самый информированный в чеченском вопросе журналист, пусть и крайне субъективный. И в работе ее на чеченской войне есть подлинный героизм. А награды у нее по большей части зарубежные. Между тем в зал «Норд-Оста» прибыла она непосредственно из Америки, вылетела срочно, без промедления и немедленно стала передавать в зал минеральную воду и соки — столько, сколько могла пронести. Неважно, на каких позициях она в этот момент стояла. Неважно даже то, что штурм она сочла ошибкой. Важно, что была там — и делала дело, и именно ее усилиями заложники получили самое необходимое. Неужели президент Путин считает нужным награждать только своих идейных сторонников? Неужели признает только заслуги единомышленников? Но в таких обстоятельствах считаться его единомышленником — честь довольно сомнительная… Может, власть опасалась, что они вернут награды? Так пусть бы вернули. Наше дело предложить, ваше — отказаться. В любом случае для имиджа власти это было бы лучше, чем награждать «своих»: вечно-то у нас лучшие королевские стрелки ходят в опальных… Ударяет вся эта ситуация, конечно, прежде всего по Рошалю. Нельзя не уважать этого человека — мужества ему не занимать; после штурма он отважился занять довольно непопулярную позицию, доказывая (и привлекая на свою сторону зарубежных специалистов), что все было сделано правильно. Во всяком случае — по максимуму, на пределе возможного. Врачу трудно, наверное, делать такие заявления после 128 жертв. Но он не побоялся «потерять лицо» и продолжает оставаться строгим государственником в вопросе о целесообразности штурма и нецелесообразности переговоров; его моральный авторитет высок и мнение важно. Вот только вопрос возникает сам собою: он за это мнение награжден — или за подвиг? Ведь во дни «Норд-Оста» мужество демонстрировали многие. Не требую награждения для корреспондентов НТВ, снявших единственное интервью с заложниками, — хотя и это было образцом журналистского мужества и профессионализма. Но и сам Леонид Рошаль рассказал о двух врачах-заложниках, которые там, в зале, несли свою вахту и облегчали страдания всем, кому могли помочь. Почему-то Рошаль не назвал имена этих людей. Почему-то их обошло награждение. А ведь им, пожалуй, было не легче, а то и потрудней, чем нашему главному доктору, которого единогласно чуть ли не во всех изданиях Москвы выбрали человеком года. Повторяю: к Рошалю претензий нет. Я встречался с ним вскоре после трагедии на Дубровке и видел, что он на редкость трезво относится к своему новому статусу национального героя и ни на минуту не прекращает своей подвижнической деятельности. Дипломы, восторженные письма и звание Почетного гражданина Москвы ничуть его не изменили: с Лужковым у него и так всегда были неплохие отношения. Я могу понять и то, что Рошалю важно дружить с президентом: он, как некогда Дмитрий Сергеевич Лихачев, надеется привлечь внимание власти к самым болезненным для России проблемам. В частности, к детскому здравоохранению. Лихачев тогда платил своей близостью к власти, своим одобрением ее действий — за материальную помощь музеям, библиотекам, архивам… Миссия Рошаля сродни лихачевской. Я понимаю и то, что орден Мужества за свой подвиг на Дубровке ему получать как-то неловко: слишком много наград за то, что он считает обычным проявлением врачебной этики. Допускаю поэтому, что и орден-то он вернул не из желания умаслить президента (тот и так Рошаля любит), а единственно потому, что не хотел его принимать… Но — куда уместнее, на мой взгляд, было бы напомнить президенту о том, что Ирина Хакамада и Анна Политковская, две несогласные с властью, но смелые и талантливые женщины, незаслуженно обойдены наградой. Они, конечно, не ради награды все это делали… Но ведь и Рошаль трудился не ради ордена! А между тем конспирологические версии плетутся и ветвятся, и одна из них такова. Без активной помощи наших властей — и московских, и центральных — террористы не проникли бы в зал. Не доехали бы до Москвы. Вся пьеса была расписана заранее — не было в ней учтено только количество жертв. Зато предполагалось выращивание нового Духовного Лидера, кумира и героя нации: не только путинский рейтинг подращивался, но предполагалось также, что после захвата заложников обязательно появится новый герой. Который будет вести переговоры, выводить детей — и будет при этом «нашим». Я, конечно, всей этой конспирологии не люблю и не разделяю. Но отлично вижу, как пытаются использовать Рошаля — человека, чей моральный авторитет бесспорен: он нужен, чтобы говорить правильные вещи. Чтобы озвучивать мнения власти. Чтобы одобрять ее. Власти необходим свой святой — и его вырастили. А тех, кто рисковал рядом с ним, будучи вдобавок и слабее, и беззащитнее, и уязвимее, и натыкаясь на серьезнейшее сопротивление штаба, и не встречая государственной поддержки, — можно забыть. Типа их там и не было. Но они там были. И пусть восхищение идейного противника, к каковым я себя отношу, будет лучшей наградой для Ирины Хакамады и Анны Политковской.
berlin

Сергей Кумыш // "Сноб", 13 ноября 2017 года

Красная книга

С чего все начиналось, во что вылилось и чем сердце успокоится (если сумеет) – все это должен продемонстрировать список революционной литературы на юбилейную осень.

<...>

Дмитрий Быков. Июнь. «Редакция Елены Шубиной», 2017

«Июнь» Дмитрия Быкова — три блестяще стилизованные под нежную советскую беллетристику и практически ничем не связанные между собой истории, вписанные в общую картину предвоенного времени. Иллюзорное благополучие и парадоксальным образом нарастающее чувство тревоги, ожидание мощнейшего электрического разряда, затаившегося в летнем воздухе. В этом смысле чтение «Июня» — удовольствие (если это слово здесь вообще уместно) скорее садомазохистское. Однако еще одна правда романа заключается в убежденности автора, что литература способна творить, нет, не чудеса — слишком легкомысленное слово, — не магию, но в каком-то смысле судьбу, начиная с судьбы автора и заканчивая судьбой целого народа. И если читать «Июнь» как роман-предостережение или, в еще более широком смысле, как роман-громоотвод, то очищение — не столько через страдание, сколько через чистый страх — обеспечено.
berlin

Сергей Оробий // «Лиterraтура», 20 сентября 2017 года

Обзор книжных новинок от 20.09.17

В этом обзоре – о трёх заметных романах начала осени. Приятно, что в эпоху жанровой анорексии это именно романы в привычном смысле слова.

<...>

Как водится, Быков многажды пересказывал новую книгу задолго до того, как она была сдана в издательство, так что фабула, скорее всего, вам известна. На рубеже 1930-40-х трое остро чувствуют приближение большой войны, видя в ней закономерный итог и едва ли не оправдание окружающей мерзкой реальности – а расплачивается за эти предчувствия четвёртый, невинный.

Что же означает эта история? Разумеется, было бы жестоко отсылать читателя к полному собранию сочинений Быкова, но «Июнь» понятен только в контексте, причём – лирическом. Вашему обозревателю случилось перечитать сборник «Ясно», и вновь стало понятно, что главное ощущение Быкова – это упорно заслоняемое его лекторской находчивостью и журналистской самоуверенностью ощущение уязвимости, ненадёжности. Вот-вот всё может рухнуть, и мы почти ни на что не имеем здесь права, и постоянно должны оправдываться – вот о чём «Июнь».

Можно – раз уж кодовое слово «оправдание» уже прозвучало – провести параллели с первым быковским романом. Можно искать параллели с современностью, от которой современный автор ушел в другую историческую эпоху, но нашёл там те же типажи и те же неврозы. Внимательные читатели найдут в романе множество мыслей и замечаний, высказанных Быковым в интервью, лекциях, колонках последних двух-трёх лет. Однако привычный Быкову упрёк в журнализме будет тут не самым сильным козырем. Скорее это история об изживании личного писательского страха. У каждого, говорил Розанов, бывает своя Страстная пятница; у каждого писателя есть свой «июнь», и Быков про свой рассказал.

<...>