Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

berlin

Дмитрий Быков // «Русский пионер», №3(103), июнь–август 2021 года

«Следующую колонку из журнала должен был прочесть Дмитрий Львович Быков, собственно говоря, потому что это его колонка, его рассказ, его история. Вот. Но он сейчас читает в другом месте. Но замена у нас более чем приятная... И вообще замена, я считаю, лучшая. Нам повезло больше. Его колонку нам прочтёт Катерина Кевхишвили — его родная жена».

Андрей Колесников, «Пионерские чтения», Красная площадь, 20.06.2021
тема номера: Курортный роман
рубрика «Урок литературы»

Женщина с киской

Писатель Дмитрий Быков описывает худшее, что может быть в курортном романе: его последствия. Что ж, описывает так, что не такими уж худшими они и кажутся. И всё-таки лучше бы их не было. А Крым, житница курортных романов, был бы и ею оставался.


Гуров выждал, пока муж Анны Сергеевны уйдет курить, и пошел к ней в третий ряд партера. Он весь дрожал, смущался, не ожидал от себя ничего подобного. Анна Сергеевна играла со своей вульгарной лорнеткой и туманно смотрела вдаль. Гуров кашлянул.

— Здравствуйте,— сказал он, насильственно улыбаясь.

— Гуров!— воскликнула Анна Сергеевна, ничуть не смутясь.— Ты откуда?

— Вот,— ответил Гуров, радуясь в душе, что не происходит никаких сцен.— Заехал.

— Это ужасно мило,— сказала Анна Сергеевна.— Сейчас придёт муж, я вас познакомлю.

— Да зачем же,— смутился Гуров. Он ехал сюда совсем не для знакомства с мужем.

— Ну неприлично же. Если ты спал с женой, надо познакомиться с мужем, это неизбежные издержки.— Она говорила негромко, но ему казалось, что слышит весь театр. Он узнавал и не узнавал её. Это была всё та же, миниатюрная, сероглазая, несколько анемичная, близорукая Анна Сергеевна, тот тип кроткой блондинки с неожиданно взрывным темпераментом, что так неотразимо действует на мужчину в возрасте. Но куда подевалась её робость, её неопытность! Здесь, в родном городе, она явно чувствовала себя естественней и принимала Гурова, как хозяйка.

— Ты где остановился? Небось у Сомова?

— Мне сказали, что это лучшая гостиница.

— Не лучшая, а единственная. Хорошо хотя бы, что без клопов. Ты знаешь что сделай? Сегодня никак, я не могу сегодня, но завтра к полудню ты приходи на Соборную, шесть. Во втором этаже угловая квартира, позвонишь, скажешь, что от меня. Поболтаем в приятной обстановке, как старые приятели. К себе не зову, прости, тут не Ялта, надо соблюдать маленькие провинциальные приличия. Petite décence locale, si vous permettez.

Даже речь её изменилась, она стала немного картавить, ей это казалось, наверное, парижским шиком, и вся её развязность, тоже очень провинциальная, могла понравиться разве что гусарскому полковнику, остановившемуся в С. лет эдак тридцать назад. Гуров и любовался этой переменой, и смутно беспокоился. Он вовсе не то ожидал найти.

Вернулся муж, в котором вблизи не обнаружилось ничего лакейского — скорей книжник, затворник, молодой физик, из новых, доказывающих в провинциальной тиши что-нибудь вроде того, что параллели пересекаются. Он посмотрел на Гурова с сочувствием, как смотрел, вероятно, на свои параллели, с эвклидовых времён наивно полагавшие, что они не пересекаются, а тут гляди какие новости.

— Очень рад,— сказал он так же сострадательно.— Мне Аня рассказывала, как вы ей там скрашивали крымскую тоску.

— Отчего же,— заметил Гуров, чувствуя, как поднимается в нём внезапная неприязнь.— Я люблю Ялту. Вообще Крым — наш…

Он хотел сказать «Канн», но решил, что это будет бестактно: как бы намёк на то, что у Дидерица нет денег на Канн.

— Наш клоповник,— решительно закончил муж.— Нет, в следующий раз — только Баден. В Крым пусть патриоты ездят, rien de personnel, bien entendu.

Гуров похвалил игру оркестра и наткнулся на брезгливую гримаску мужа («Ты это серьёзно?» — подняла брови Анна; его смутило это тыканье при супруге). Муж пригласил заходить, Гуров вернулся в амфитеатр, но почти сразу после начала второго действия ушёл. Делать тут больше было нечего.

Ночью в гостинице на него навалилась такая тоска, что он уже думал выйти бродить, но лень стало одеваться; до четырёх утра — самое унылое время — он валялся без сна, ругательски ругая себя за юношеский романтизм. В самом деле, старый дурак, навоображал Бог весть что. Конечно, она здесь не теряет времени, какие ещё развлечения в С.? Между тем он был уверен, что завтра она бросится ему на шею, зарыдает, будет сбивчиво лепетать, как ужасна её жизнь без него, расскажет, чего ей стоило притворяться весёлой и светской, чтобы этот ужасный ревнивец, этот садист, не заподозрил… ты не представляешь, ведь я в полной его власти… При мысли об этом Гуров почувствовал лёгкое возбуждение. Он представил, как книжник Дидериц в свободное от науки время устраивает Ане дознание, приковывает, возможно, наручниками… типаж у неё был тот самый, да и его легко было вообразить в этой роли. Когда окно слегка посинело, он заснул, воображая завтрашнюю встречу. Утро нужно было чем-то занять, Гуров невыносимо долго завтракал в сомовской гостинице, невыносимо медленно шёл три квартала вниз до соборной — город С. был холмист и притом однообразен, мальчишки мучили кошку, юродивый тряс вонючими лохмотьями, лавка предлагала «Чай, сахар, мыло и другие колониальные товары»,— всё это было так смешно, что создавало идеальный фон для его досады, и Гуров, ценивший гротеск во всём, ненадолго развеселился. «Любовника ей пылкого сыскать», вспомнилось ему.

Во втором этаже дома шесть он постучал в угловую квартиру, открыла востроглазая горничная распутного вида и с мерзким хихиканьем сказала «Пожалуйте». Его провели в спальню, украшенную изображениями голых амуров; напротив алькова висела картина, явно кисти местного мастера, изображавшая купальщицу у заросшего пруда. Купальщица вытиралась, не особенно даже драпируя прелести и оглядываясь на случайного зрителя с выражением, которое Гуров часто наблюдал у своих женщин, одевающихся после сеанса гостиничной любви нарочито медленно: не слишком ли я для тебя хороша? Тут у Ани, стало быть, кабинет для занятий. Здесь он прождал ещё четверть часа и собрался уже уходить, подумывая, что это было бы лучшим финалом для получившейся новеллы, но тут, румяная с холоду, влетела Аня. Она словно помолодела, и нельзя было отнять у неё этакой двусмысленной гимназической прелести; Гуров подумал, что уйти было бы глупо. Он обнял её и прижал к себе чуть крепче, чем собирался.

— Ну, ну, ну, полно, Дмитрий Сергеич,— сказала она со смехом.— Что это ты себе вообразил, уж не влюблён ли ты?

— Может быть, и влюблён,— ответил он ей в тон, мельком глянув на себя в зеркало и с неудовольствием отметив некоторую тяжеловесность фигуры и густую седину.

— Нет, уж это ты брось сразу и совершенно. Мне этой, знаешь, русской литературы не нужно. Ишь чего захотел. У нас с тобой был курортный роман, понимаешь? Ку-рорт-ный,— повторила она по слогам и упала на кровать, призывно смеясь. Гуров нашёл в себе силы не откликнуться на этот призыв и стоял у алькова, скрестив руки. Такая Аня нравилась ему гораздо больше, нежели робкая ялтинская девочка, с такой он весело провёл бы остаток дня, но она явно не собиралась легко сдаваться и наслаждалась его растерянностью.

— А ты что же думал?— продолжала она.— Аня фон Дыдырыц сейчас на тебя набросится? Уж эти мне мужчины за сорок! Гуренька, мы славно шалили, тем более что там и глядеть было не на кого, сплошь провинциальные львы. Присаживайся,— она хлопнула рукой по атласному покрывалу, но он продолжал стоять, глядя на неё исподлобья.— Ну что ты пялишься на меня, как корова? Я немножко поиграла в такую, а могла бы и в другую, у меня, знаешь, этих масочек припасено на все случаи. Но ты был такой милый, такой серьёзный! И ты казался умненьким, я никак не предполагала, что ты выкинешь такой фортель. Пойми, масик, это другой жанр. Приличные люди никогда не переводят курортный роман в семейный. И подумай, какая пошлятина: ведь у тебя дочь на выданье. Ты тарелку селянки съедаешь за ужином. Ты читаешь московские газеты, играешь с профессором в карты, у тебя последний припадок юности перед окончательным ожирением. Ты бываешь очень мил в постельке, я это вполне ценю, потому что в силу возраста… finis lentement, в этом есть своя raffinement. Но знаешь, иногда приятна и эта детская стремительность, rapidité adolescent, vous comprenez... И я совершенно не собираюсь оставлять мужа, потому что, при всём разнообразии, всегда возвращаюсь к нему. Ты не можешь себя представить… ах, я надеюсь, что не можешь, хотя кто знает вас, москвичей,— что это такое, когда в тебя погружаются vingt-sept centimètres, и это его лёгкое безразличие, потому что любит он только финансы… étonnamment. И не думал же ты, что я буду ездить к тебе в Москву за твоими стариковскими стенаниями? Подумай сам, Гуров, подумай седой своей головой, какая мне радость, в чём выгода — мотаться к тебе за пятьсот вёрст в твою противную Москву, чтобы в гостинице предаваться убогой любви, и чтобы ты потом ломал руки? Такое возможно было бы для глупенькой Анны Сергеевны, но для молодой красивой Анны фон Дидериц… согласись, согласись, моя прелесть, что ты совершенная дубина! И такая смешная дубина, с этой ассирийской бородой… глупей себя вёл только здешний гимназистик Володенька, который из-за меня стрелялся и, представь себе, не попал!

И она расхохоталась так весело, так самозабвенно, что сквозь все своё остервенение Гуров почувствовал прежнее желание — было бы очень приятно сейчас залепить ей рот, потом отхлестать по щекам, потом порвать на ней безвкусную салатовую юбку и розовую кофту, а потом показать ей всё, на что способен пожилой ассириец… но он сдержался, поняв, что этого-то она и хочет: этого с ней ещё никто не делал, а прочие игры ей прискучили.

И потому Гуров улыбнулся отеческой улыбкой и сказал виновато:

— Да, ты знаешь, дурь нашла. Старею, должно быть. Соскучился.

Этого она не ожидала, взяла его за руку и усадила рядом с собой.

— Дмитрий Сергеич,— сказала она с неожиданной бабьей нежностью.— Ну подумай ты сам. Это же как с Россией. Помнишь, двадцать лет назад, после университета? Ты всё говорил про земство, про самоуправление, про комитет Манухина, ты верил в реформы, да? Ты хотел работать. Ты всё говорил про суды присяжных. Про то, что у всех раньше не получалось, а у вас получится, потому что вы честные. Что ещё пару лет — и дана будет конституция. Помнишь? А теперь про тебя говорят: человек семидесятых годов. Ты всё думаешь, что Россия тебя любит. А Россия с тобой позабавилась — и достаточно, у неё вас таких много, у неё со всеми вами курортный роман. Ты ей некоторое время годился, а потом перестал. Понимаешь, мася? Это жанр такой. Надо уметь быть благодарным, папуля.

— Слушай,— спросил он вдруг небрежным тоном, который дался ему без особенных усилий.— А где собачка? Ну, шпиц. Я забыл, как его звали…

— Его никак не звали,— сказала Анна Сергеевна.— Я купила его у татарина, его кто-то выбросил, а я купила. Каждый день я его звала по-разному, а когда уезжала — вернула татарину. Даже денег не взяла. А ты, глупыш, и не заметил, когда меня провожал, что я уже без собачки. Тебе было совсем не до того, Гурочка, моя курочка. Ну, ступай на вокзал, московский поезд в три часа. А то ты у меня разбалуешься.

*

В московском поезде Гуров сначала выпил три порции коньяку, потом съел тарелку селянки, а потом всё понял. Ну конечно, она любила его, любила безумно, но побоялась осложнять свою жизнь и все эти два часа их утренней встречи старательно притворялась. Разумеется, она понимала, что провинциальной девочке, надевающей салатовую юбку с розовой кофтой, не светит долгий роман с московским богачом, с которым в клубе играет в карты сам профессор Серебряков. И она изобразила всю эту жалкую браваду, в то время как сердце её обливалось кровью. В Москве он сошёл уже совершенно успокоенный, а когда при нём случайно упоминали город С., многозначительно улыбался, повторяя:

— Бывал-с… бывало-с…


berlin

Андрей Колесников // «Русский пионер», 11 июня 2021 года




Анонс номера от главного редактора

Очень непросто создавался номер про курортный роман. Колумнисты казались и сказывались даже подавленными, не в силах написать про такое. А ведь всего-то надо было, чтобы летний номер «Русского пионера» был так же легок и прекрасен, как безупречный курортный роман. Но оказалось, что почти нет легких курортных романов. По крайней мере тех, про которые очень хотелось бы рассказать читателям нашего журнала. А про трудные тем более никто не хотел рассказывать правду и только правду. Но все-таки мы, считаю, победили. Нашлись среди нас те, кто осмелился. Вытянул тему (по крайней мере метафорически), причем как лотерейный билет. А где-то даже и закрыл ее. Хотя в такой истории дверь всегда, конечно, остается в конце концов приоткрытой.

<...>

Писатель Дмитрий Быков описывает худшее, что может быть в курортном романе: его последствия. Что ж, описывает так, что не такими уж худшими они и кажутся. И все-таки лучше бы их не было. А Крым, житница курортных романов, был бы и ею оставался.

<...>
berlin

гнездо Быкова...







incantico («Instagram», 03.02.2021):

Строили домики на дереве в детстве или укромные уголки в зарослях за сараем на даче? Так уединение нужно всем. И личное пространство. Поэтому у нас в Инкантико таких мест много, они разбросаны по всему парку, у каждого появляется свое, любимое. Вот это особенно полюбилось писателю Дмитрию Быкову, когда он гостил в Инкантико. Поэтому мы прозвали его гнездо Быкова. Можно писать нетленку, а можно медитировать на роскошный вид, читать, наблюдать, отдыхать или целоваться, например. Конструкция укреплена на пне, скрыта от посторонних глаз ветками и листьями, наверх ведёт лестница, а внутри ждут мягкие кресла. Как вам идея?


Дмитрий Львович Быков («Facebook», 22.05.2019):
Лёня, а нельзя, чтобы я все-таки стоял перед аудиторией? Мне так привычней. В гнездо можно посадить модератора.
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №126, 16 ноября 2020 года




Умилённое


Умиляющих зрелищ на свете —
Вагон и телега:
Облетающий лес в ожидании первого снега,
Освеженная бешеным ливнем Москва,
Истомившийся путник, добредший в ночи до ночлега,
Одинокий нечистый, допущенный в недра ковчега, —
Но особо меня умиляющих — два.
Допускаю, они не равны по масштабу,
Но для Бога равно — что парсек, что микрон.
Эти зрелища суть:
Обреченный любовник, до дрожи вцепившийся в бабу,
И тиран, обреченно вцепившийся в трон.

Это жалко, как лесть.
Это стыдно, как рвота.
Это мелко, как месть.
В этом есть неприличное, пошлое, гнусное что-то,
Но и что-то великое, гордое есть.

Вот отвергнутый Трамп, уверяющий всех: «И хитер же я!»,
Повторяющий как бы в бреду: Пенсильвания, Джорджия… —
Как последний боец на своем рубеже.
Вот осипший Лука, и слова его лживые, свинские,
Повторяющий всем своим видом: «Пока еще в Минске я!» —
Но хотя бы и в Минске, на свалке уже.
Да и мало ли их, побеждаемых глупостью, ленью, апатией,
Прикрывающих патрией, гвардией, партией
Поврежденные ржавью свои фаберже?

Да и мне ли не помнить,
Как жалок любовник отверженный,
Вымогающий встречу у девки рассерженной,
Как апрельская ртуть, колебаньям подверженной,
Возгордившейся, как местечковый бомонд, —
Так и ползать за ней, так и шамкать осмеянным Брежневым:
Я один тебе нужен, никто не поймет…

Это сколько же страсти —
Цепляться до пены, до судорог,
Как в дворовую девку стареющий граф,
Из посмертного ада, из бездны, из сумерек,
Все уже понимая и все проиграв!

Сколько силы и цепкости в этом упадке,
В громогласном величье, уже превратившемся в дым,
В этой старческой жадности, старческой хватке,
Костенеющей, да, — но куда молодым!
И девчонка, хотя и косится с испугом,
Но и то по прошествии многих годин
Перескажет подругам,
Что любил ее до смерти прям ненормальный один.

Эта страсть — запоздалый урок поколеньям,
Иллюстрация-снимок к диагнозу «нету стыда»,
Невеселый ответ бесконечным напрасным моленьям
О продлении жизни навеки, любви навсегда…
Но история, верю, посмотрит на них с умиленьем.
С омерзением, да.
Но еще с умилением, да.
berlin

Предисловие Дмитрия Быкова к сборнику Ксении Драгунской «Целоваться запрещено!» // 2009 год

Ксения Драгунская «Целоваться запрещено!» // Москва: «АСТ» (редакция «Астрель»), 2009, твёрдый переплёт, 352 стр., ISBN 978-5-17-049392-0


Ксюндра

У меня было тяжелое детство. Можно сказать, мучительное. Я не читал рассказов и пьес Ксении Драгунской, вот и выросло чёрт-те что.

Были, правда, рассказы её папы Виктора Драгунского — про жизнь и приключения её старшего брата Дениса. Благодаря этим рассказам я когда-то научился читать, а потом и писать, и теперь вот, видите, пишу это предисловие. А так бы вообще непонятно что получилось.

Читать рассказы Ксении Драгунской в детстве я не мог физически — не потому, что их нельзя было достать (хотя достать нельзя было почти ничего — даже такую простую, одинаковую на всём протяжении вещь, как колбаса). Просто тогда Ксения Драгунская не могла их написать, потому что была примерно в моём возрасте. Она была одним из самых знаменитых младенцев своего времени, потому что в одном рассказе её отца было написано, как Денису «вручается живая, свежая сестрёнка Ксения». Вот это она и была. Потом она как-то росла и развивалась, и когда мне было лет восемь-десять — самое время для чтения ее рассказов,— она как раз основала тайное общество «Все мальчишки дураки», сокращенно «Всемальдур». У этого общества был штаб, а также тайны. Тайны делились на те, которые мальчишкам можно выдать под пыткой, и те настоящие, которые нельзя. Поскольку все мальчишки дураки, они всегда удовлетворялись ненастоящими и прекращали пытку, так что Ксения Драгунская благополучно дожила до десятого класса, выпустилась из школы и поступила в институт кинематографии, на сценарный факультет. По её сценариям поставлен целый фильм с жизнерадостным названием: «Я вам больше не верю». Это серьезный успех. У некоторых сценаристов всего полфильма или вовсе ничего, и они теперь торгуют квартирами, зарабатывая в несколько раз больше, чем если бы работали по профессии. А Ксения Драгунская до сих пор пишет пьесы и сценарии, ещё на что-то, видимо, надеясь. Сама она о своей кинокарьере высказалась исчерпывающе: «Сначала мои сценарии были недостаточно бодрые, в перестройку — недостаточно кровавые, а потом — недостаточно тупые. Так что я тот самый лишний человек и есть». Если это так, то всё хорошее на свете произведено лишними людьми, творчество которых всегда недостаточно бодро, тупо и кроваво. К счастью, в нашем государстве почти все люди лишние, кроме тех, кто сидят на трубе, и потому у нас так много хорошего, настоящего, никому не нужного.

В свободное от сценариев время Ксения Драгунская написала тридцать с лишним пьес, которые идут в пятнадцати с лишним театрах. Получается в среднем две пьесы на театр, но это не так. На самом деле примерно половина пьес Ксении Драгунской ещё не поставлена, потому что это же не так просто — раздал роли, нарисовал декорацию в виде кухни, выпустил в неё актеров и набрал зрителей. Так можно поставить какую-нибудь простую пьесу с типовым названием, например, «Вишнёвый сад». А пьесу с названием «Ощущение бороды», или «Загадка таинственного секрета», не говоря уж про «Секрет русского камамбера, который утрачен навсегда-навсегда», может поставить не каждый человек, а посмотреть тем более. Надо быть умным, добрым, сострадательным, сентиментальным, ядовитым. Такой набор качеств встречается очень редко, и это ещё большое счастье, что хотя бы половина пьес Ксении Драгунской поставлена и успешно стоит.

В свободное от пьес время Ксения Драгунская написала несколько десятков рассказов и повестей про тот детский возраст, в котором пребывает до сих пор. Это отнюдь не означает, что она поныне обладает набором отвратительных детских качеств вроде капризности, лености, драчливости или канючливости. Это означает лишь, что она так и не обзавелась набором отвратительных взрослых качеств вроде скучности, назидательности, брюзгливости и унылости. Рассказы Ксении Драгунской способны любому ребёнку объяснить ряд простых и полезных вещей вроде того, что есть снег нельзя, а обзываться вредно для кармы, но делает она это столь изобретательно и даже с налетом хулиганства, что этот скучный смысл проскакивает в ребенка практически незаметно, как витамин в персике. Такое контрабандное проникновение полезных вещей в ребенка как раз и составляет смысл детской литературы, но этого почти никто не умеет. Либо одни витамины, либо сплошные персики. Кроме того, у Драгунской есть уникальная способность выдумывать несуществующих существ, как то: Рыжие летучие сосиски или Ксюндра с ксятками.

Рассказы Ксении Драгунской много раз выходили отдельными книжками под завлекательными названиями вроде «Целоваться запрещено!». Дети, которые в правильном возрасте их прочитали, растут здоровыми, весёлыми, социально активными, они хорошо засыпают и своевременно просыпаются, не доставляют родителям никаких хлопот и вообще. Таковы, например, мои дети, которым я дважды дарил книги Ксении Драгунской, один раз даже с автографом. Дети, которые не читали книг Ксении Драгунской, растут сонными, вялыми, безынициативными, агрессивными и нелюбопытными. Они постоянно целуются, не зная, что это запрещено. Ничего хорошего из этого не получается. Они едят снег и дразнятся. Они все дураки. Джордж Буш-младший никогда не читал книг Ксении Драгунской и начал войну в Ираке, из которой теперь не знает, как выбраться. А мой сын, который читает книги Ксении Драгунской каждый день, иногда даже в ущерб урокам, никогда не начинает чего-нибудь, если не знает, как потом из этого выбраться. Однажды, начитавшись рассказов Ксении Драгунской, он два часа пытался расколдовать ананас, будучи убежден, что все ананасы являются скрытыми ежами. Едва ли досуг Джорджа Буша-младшего наполнен столь приятными занятиями.

Я читал книги Ксении Драгунской и очень хорошо себя чувствую, а Лев Толстой никогда их не читал и вообще умер.

В свободное от сочинения рассказов время Ксения Драгунская чешет кота. Это её любимое занятие. Через кота в неё транслируется спокойствие, юмор и радость жизни. Ксения Драгунская чешет кота и пишет замечательные книги, а вы, дорогой читатель, никогда не чешете кота и вот во что превратились. Вы скажете, что у вас нет кота, что он много жрет и дерет кресла, и с ним одна головная боль. К тому же у вас аллергия. Ничего страшного, дорогой читатель! Заведите себе книгу Ксении Драгунской и чешите её, и вам не нужно будет никакого кота. Раз-два-три! Пошёл и купил быстро, я кому сказал.