Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Facebook», 20 декабря 2017 года + 7 января 2018 года

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 20.12.2017):


Драгунской в день варенья.

Ксюша, общеизвестно — «яблочко от яблони...» Вот и ты недалеко откатилась от своего популярного бати, а со временем и сама стала большим древом, раскидистым, широким и плодовитым. И твои плоды, написанные тобой книжки — сочные, терпкие, яркие, со своим неповторимым ароматом и вкусом, налитые живой природой и плотью. А главное, они удивительно добрые и почти целебные. В них какое то соединение или неизвестный химический элемент, делающий читающего их, более человечным, что для нашего времени невероятно ценно. Так что всем, кто хочет остаться людьми человекоподобными, человекообразными надо прописывать твои книжки, как особую диету, как целебную микстуру. Ты писатель-знахарь. Целитель и врачеватель. Лечи нас, излечивай от душевных ран, а там, воздастся.

Омнимаем целуем поздравляем.

СК КС






из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Совершенно солидарен!

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 07.01.2018):

С Рождеством!

Мне стало лень разгадывать судьбу моих друзей, подруг
И милых встречных. Мне стало скучно, грустно, недосуг
Выслушивать реестр проблем извечных.
Они однообразны, как дома, что слеплены для робкого народа.
Душа забита ими, как сума, они живой толпой стоят у входа.
Теснят друг друга, лезут в новый день,
Плодятся, будто кролики на воле.
И от проблем, как шапки набекрень
Все наши мысли, будто их от моли
Пронафталинили и положили в шкаф.
Меня же, личной жертвою избрав,
Все норовят излиться, поделиться,
В жилет поплакаться. Я начинаю злиться,
Как будто уготовано родиться
Мне было лишь затем, чтоб сонм скорбей,
Причем чужих, стал песнею моей.

Сегодня дождь, сегодня день уныл,
Но чисто вымыт, вылизан, ухожен.
Я словно парусник по улице поплыл,
Навстречу, проплывающим прохожим.
Мое движенье было в никуда.
Мне думалось: «Какая ерунда,
Какая глупость сетовать на моду,
На дураков, на скверную погоду.
Хотя, мне лично не встречались сроду,
Умеющие видеть этот мир
Без зла, без грязных пятен, черных дыр.
Счастливцев, что умеют отмечать
В пространстве зачумленном радость быта.
В них жажда к этой жизни не убита.
Душа их легкая, как друга дом открыта.
И в нем нас будут радостно встречать».

Я весь давно наполнился водой.
Мой парус плащ прилип к холодной коже.
Хотелось двинуться в обратный путь, домой.
Но дождь не выпускал меня. Похоже
Он стал теперь моим проводником,
Моим сопроводителем негласным.
Меня своим он сделал двойником,
При этом, оставаясь безучастным
К тому, что тело требует тепла,
Привычной ласки и сухой одежды.
Казалось, что не кровь во мне текла, а дождевые струи.
И надежды, на то, что воды с неба отошли
Во мне растаяли, как рафинад в стакане.
Меня тянул с собою тайный смысл.
На нитке дождевой, как на аркане.

Природа, словно женская душа, загадочна и противоречива,
Изысканно жеманна и тонка, некстати грубовата и игрива.
Порывами внезапными страстей, что выражены ветром или громом,
И так изменчива, как тысячи детей гримасничают в доме незнакомом.
Я нынче робко выглянул в окно, и дара речи был лишен, взирая,
Как осыпала бело-голубая зима земли зеленое сукно.

Вчерашний ливень, пройденный насквозь, проник в меня,
Простуженное тело, казалось мне живет со мною врозь,
Его в озноб бросает то и дело.
Сквозь поры излучается вода, которую я впитывал в избытке.
Лоб раскалился, как сковорода, я в комнате, как в камере для пытки
Лежал, в каком-то странном полусне, и сам себе притворщиком казался.
Шел снег за окнами, в кончавшейся весне,
Но этот факт природы не касался. Она чудила, странностей полна,
Плевав на предрассудки ожиданий, она в порыве творческих исканий,
Любви лишилась, отдыха и сна.
Казалось мне, что я с ума схожу, так непривычно это сочетанье,—
Цветенье бурного и снежного молчанья. И я, презрев простуду
Выхожу, сам, изумляясь своему геройству.
И призраком по улицам брожу, вновь удивляясь странному устройству
Неясной человеческой души, что как локатор ищет в мире звуки,
Что, как слепец, протягивает руки, как тот монах, молящийся в глуши.
Природа, вся безмерность торжества: скелеты осени и мода летних красок,
Театр теней и карнавал из масок, разгул страстей
И похоть естества. И от того так тянет к ней меня,
Как к женской бабьей, материнской плоти, влечение животного
В охоте, соизмеряет силу бытия.
Я снова размышляю о себе, судьбе, друзьях, о перевоплощеньи
Живых существ, о злобе и прощеньи, о муках страсти и о суете.
Все собрано из милых лоскутков, завернуто в пространство-одеяло,
И выверено памятью веков, и брошено к подножью пьедестала,
Где должен возвышаться монумент, символизирующий в виде аллегорий
Суть смертных — человечий экскримент,
Как ясность философских категорий,
К которым причисляется душа.

СМ Колтаков.







из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Колтаков большой поэт, в истинном смысле слова. Не знаю, с кем сравнить его.



Сергей Михайлович Колтаков
10 декабря 1955 — † 7 сентября 2020
berlin

Андрей Колесников // «Русский пионер», 1 сентября 2020 года




Анонс номера от главного редактора

Каждый понимает по-своему, что такое «Бархатный сезон», то есть тема этого номера. Если бы каждый не понимал, то и журнала бы никакого не было. Вернее, какой-нибудь был бы, но не «Русский пионер» точно. А так у нас есть «бархатный сезон» в рассказе Маргариты Симоньян и в главе из нового романа Дмитрия Быкова «Истребитель», написанной к тому же специально для этого номера. И «бархатный сезон» Владислава Суркова — с исчерпывающими объяснениями на эту тему. Когда и где начинается и заканчивается «бархатный сезон»? Очень все просто: с первой страницы в нашем журнале начинается и последней страницей заканчивается. Читайте — и не ошибетесь. И чтобы не расстраиваться, что все вдруг закончилось, можно начать с конца. И тогда все только начнется!

<...>

Писатель Дмитрий Быков выходит к нам в этом номере с главой из нового романа «Истребитель». Роман про летчиков, а тема «бархатного сезона» в нем открывается и закрывается на страницах «Русского пионера». Да, многое остается неясным, и главное — где жизнь и где смерть, в конце концов?! Есть между ними хоть какая-нибудь граница, черт возьми?! Или это в какой-то момент уже и не важно? Дмитрий Быков берет, по-моему, какую-то новую высоту. И нам предлагает.

<...>
berlin

Дмитрий Быков (интервью) // «Город 812», 9 мая 2020 года

Незадавшийся разговор с Дмитрием Быковым о войне и победе

Прошлой ночью, пребывая в нервной бессоннице, я послушала три лекции Дмитрия Быкова по литературе и перелистала свой засаленный экземпляр романа «Июнь». Так я готовилась к интервью с Дмитрием Быковым, которого уже много лет считала если не кумиром, то первоклассным учителем, а себя если не фанаткой, то преданной читательницей.

Говорить я хотела о войне и литературе. Но интервью не задалось. После первых моих уточняющих вопросов, которые, нет смысла отрицать, были вольной, но отнюдь не провокационной трактовкой слов Дмитрия Львовича, разговор пошёл не самый лёгкий. Хотя всё же небесполезный и небезынтересный.

Впрочем, судить вам, уважаемые читатели! Я не редактировала текст и сохранила все шероховатости беседы.

И, да, Дмитрий Львович, если вы это читаете, то знайте — я вас всё равно люблю!



— Является ли современная литература зеркалом исторической памяти и можно ли связать отсутствие интереса к войне с определёнными трудностями её осмысления?

— Это совершенно не отсутствие интереса, интерес огромный. Это отсутствие концепции сколько-нибудь новой или, во всяком случае, сколько-нибудь правдоподобной, потому что нового взгляда на войну сейчас просто не может появиться по условиям цензуры, по условиям закрытости большинства документов. А так появлялись новые романы.

Появился роман Сергея Самсонова про военных лётчиков, роман Ильи Бояшова про танкистов, и его даже экранизировал Шахназаров. В общем, про войну пишут, но это перепевы советской прозы, при чём перепевы довольно посредственные, потому что люди не участвовали в событиях. А новый взгляд на войну, который позволил бы более общо, примиряя все крайности, на неё взглянуть, сейчас не может быть достигнут в силу страха, который владеет людьми. В силу того, что государство приватизировало право судить о войне.

— И банально, получается, нет доступа к информации, ведь чтобы писать о войне, как вы сказали…

— Такого я не говорил, у кого-то, может быть, и есть такой доступ. Если человек захочет, он может добиться того, чтобы ему открыли архивы, например. Но я пока таких примеров не знаю. Я не вижу пока, чтобы материалы о войне содержали какую-то принципиально новую информацию, поэтому её и нет, соответственно, в прозе.

Понимаете, очень трудно написать о войне что-то, когда любой текст будет восприниматься как посягательство на святыню, когда война стала основанием такой, как написали недавно в одной очень точной статье, новой светской религии. Не церковной, светской, государственной, но религии. Когда в храме появляется изображение Сталина, это значит, что этот храм не православный.

— То есть, по-вашему, мифологизация войны, которую мы сейчас наблюдаем, это зло, с которым надо бы бороться?

— Это ваши слова, это, ещё раз говорю, ваши слова — «мифологизация войны». Я говорю о том, что вокруг войны выстроилась новая государственная религия, это не мифологизация. Это запрет на любую личную трактовку темы. Ну как до известного момента считалось грехом изображение Христа, принимались только изображения церковные. Или художественная проза на тему евангельской истории долго была просто невозможна. Потом это появилось, на эту тему стали писать прозу вроде «Последнего искушения Христа».

Вот для того, чтобы писать прозу о войне, она должна перестать быть объектом государственной религии.

— Насколько уместно писать о войне в жанре фэнтези?

— Не знаю. Попыток удачных пока не было кроме разнообразных «попаданцев» — «Мы из будущего» — когда наши попадают туда. Эти попытки были довольно бестактные и довольно примитивные. Наверное, история о человеке, который на машине времени попал в разгар войны, могла бы быть интересной. Но для этого читатель должен быть готов это узнать.

Вообще, ваши вопросы производят впечатление провокационное. Вы так переформулируете мои ответы, что я не узнаю себя. Поэтому чего-то мне не очень хочется продолжать наш разговор.

— Если вам так показалось, я могу более внимательно реагировать на то, что вы говорите в формул…

— Нет, не можете, потому что цель вашего разговора со мной — провокация и хайп. А зачем вам надо провоцировать меня и хайпануть — мне непонятно.

— Нет, Дмитрий Львович, это не так.

— Нет, это так.

— Можно я задам ещё несколько вопросов…

— Задавайте, задавайте.

— Распространено мнение о том, что эпохи кризиса порождают великое искусство, в том числе, литературу. По крайней мере, дают толчок для развития принципиально новой поэтики. Как вам кажется, справедливо ли это в случае Второй мировой?

— Не знаю.

— То есть, мы не можем наблюдать смены поэтики?..

— Что значит не можем? Я вам говорю — не знаю. Вы мне в ответ говорите: «То есть, мы не можем наблюдать?» Заметьте, я этого не говорил. Я сказал два слова: «не знаю». А вы интерпретируете их таким образом, значит, ваша цель — провокация и хайп.

— Я просто пытаюсь вас доспросить, чтобы понять…

— Что вам непонятно? Я говорю — я не знаю.

— Хорошо.

— Дальше, пожалуйста.

— Если говорить о современности, стоит упомянуть ваш роман «Июнь». Он написан, конечно, не о войне, но о том, что ей предшествует. Первые признаки того, что грядёт какая-то глобальная катастрофа — это усиление неоправданного зла, коллективное чувство тревоги. Если перенестись в современность и посмотреть на пандемию как глобальную катастрофу, а вы сами сравнивали её с мировой войной, можем ли мы сопоставлять предшествующее коронавирусу нагнетание тревоги и то, что было перед Второй мировой?

— Нет, «Июнь» — роман совершенно о другом. Это роман о том, как предчувствие глобальной катастрофы влияет на личное отношение людей. У вас диктофон-то вообще включён, вы пишете этот разговор?

— Да.

— Это важно, потому что я настаиваю на дословных формулировках.

— Хорошо.

— Я-то ведь тоже записываю, понимаете. Так что речь идёт о том, что задолго до глобальной катастрофы, до войны, человек отравлен предчувствиями, насилием, рост которого ощущается в воздухе, ну и, конечно, государственной ложью и террором. Это роман о том, как предвоенная ситуация сорокового года влияет на отношения двух пар. Это попытка показать эпоху не со стороны речей и газетных статей, а со стороны личных отношений и внутренней эволюции молодых сравнительно людей. Ну и, конечно, о профессиональной деформации журналиста, который в это время вынужден работать в пропаганде.

— Обусловлен ли интерес к постапокалиптике в литературе и кино последних лет запросом на новую глобальную катастрофу?

— Интерес к постапокалиптическим сценариям всегда обусловлен только одним — визуальной и нарративной эффектностью этих сценариев. Читать про конец света всегда интересно, поэтому и писать про него всегда модно.

— Как вам кажется, может ли нынешняя пандемия повлиять на 9 мая, на его восприятие, карнавальность последних лет?

— Каким образом она может повлиять на события последних лет?

— Я имею в виду, может ли измениться формат, могут ли люди…

— Как может измениться формат 9 мая?

— В этом году 9 мая не превращается в карнавал: люди не выходят на улицы…

— А что, до этого он превращался в карнавал?

— По крайней мере в Петербурге такое наблюдалось, в Москве…

— Что у вас там творится в Петербурге — я понятия не имею. У вас же вообще всё другое, у вас есть праздник «Алые паруса», у вас очень много праздников, про которые я ничего не знаю. Какой карнавал? У нас это день памяти и скорби, шествие «Бессмертного полка». А что у вас там творится — я за это не ответчик.

— Я, например, лично видела москвичку, которая переделала коляску в танк, и я имела в виду именно проявления…

— Наверное, это ваши проблемы. Мне такое не встречалось. Наверное, вам надо было как-то отреагировать на это.

— Как вы обычно отмечаете 9 мая?

— Это моё личное дело. Я считаю, что сейчас каждому человеку надо лично, не оглядываясь на других, выстраивать свою жизнь и не спрашивать никаких советов.

— Я не прошу вас давать советов.

— А зачем вам это знать? Это моя частная жизнь. У меня в семье были люди воевавшие, дед у меня всю войну прошёл. Естественно, я отмечаю 9 мая. Но как — это частное дело каждого человека. Почему я должен кому-то об этом рассказывать?


Беседовала Анастасия Беляева
berlin

Аудиозапись лекции Дмитрия Быкова // лекторий ПРЯМАЯ РЕЧЬ, 8 марта 2020 года



.mp3

2020.03.08 «Великие женофобы» (видео продаётся здесь)




расценки лектория «Прямая речь» на видео:

• онлайн-трансляция — 1.050 руб.

• 1 месяц доступа к видео-архиву — 1.750 руб., 3 месяца — 3.950 руб., 6 месяцев — 6.300 руб.
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №6, 19—25 февраля 2020 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Праздник соучастия

В Подмосковье проведено совещание для вице-губернаторов. Задача — обеспечить на предстоящем голосовании высокую явку и радость на лицах.

Как сообщили прессе два независимых источника, велено добиться 22 апреля, в единый день голосования по конституционным поправкам, явки в 70 процентов и одобрения — в 60, то есть примерно в тех пределах, что и на президентских выборах позапрошлого года. При этом надо, сообщают источники, создать ощущение праздника.

Как хотите, но в этом я не сомневаюсь. Насчёт явки, да, могут быть сомнения, насчёт одобрения тем более — при нынешнем рейтинге Путина порядка 35 процентов, согласно Левада-Центру (ВЦИОМ, думается, автоматически удваивает цифру). Но вот чувство праздника на избирательных участках в России было и будет всегда. Оно было в СССР, когда избирали чисто символических депутатов Верховного Совета; и в конце советской эпохи, когда выбирали народных депутатов; и в нулевые, и в десятые, когда избирали ни о чем не дискутирующую Думу.

Это сложное чувство, заслуживающее анализа: отлично помню, как в армии я дежурил на этих самых выборах народных депутатов, и первыми пришли голосовать старики — бывший майор с женой — исполнять, стало быть, гражданский долг, и как раз в этот момент завклубом врубил «Танец маленьких утят», и под него они тяжело двигались к урнам. Ну круто же! Их походка так же соответствовала танцу утят, как происходящие выборы — западному представлению о демократии. Но чувство праздника было, ещё какое. И никак не благодаря пирожкам или бутербродам, которые всегда продаются на избирательных участках дешевле обычного, — нет.

Это праздник нашего общего соучастия, а есть ли более сладостное чувство? Это соучастие в великой государственной лжи. Это причастность к круговой поруке единой имитации. Главное же — это праздник абсолютной собственной безответственности: они навязали нам комедию выборов, они нарисуют себе любые цифры, от нас ничего не зависит, ура! Мы съедаем наш пирожок с повидлом или кексик — и это своего рода причастие. Они счастливы, что мы им ничем не угрожаем, а мы — что от нас ничего не зависит и мы в случае чего ни в чём не виноваты. Время было такое. Это тихое, сладостное, очень пенсионное — недаром пенсионеры приходили на выборы первыми! — чувство завета с государством. Оно нам дороже любых побед, потому что победители бывают виноваты, а мы никогда.

Так что за результаты я им, конечно, не ручаюсь. Придётся, наверное, что-то подрисовывать. А вот чувство праздника обещаю: этот праздник радостного соучастия в общем обмане соединяет здесь телезрителей с пропагандистами, руководителей с избирателями и даже большинство семей.
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «Коммерсантъ», №13, 25 января 2020 года

Дни рождения

26 января исполняется 60 лет телеведущему, режиссёру Леониду Парфенову.


Его поздравляет писатель Дмитрий Быков:

— В наше время творческому человеку можно пожелать две вещи: дожить до времени, когда он будет профессионально востребован, и сохранить к этому моменту дееспособность. Я желаю Леониду Парфенову сохранить желание жить и работать до тех времён, когда он возглавит какой-либо из федеральных каналов, и сохранить веру в то, что его деятельность имеет смысл.
berlin

// телеканал «Дождь», 11 января 2020 года





«Старый новый год» на «Дожде». Праздничный стол, песни и истории с Шендеровичем, Быковым и Кортневым

Новогодние праздники почти закончились, и ведущая и продюсер Дождя Александра [Борисовна] Яковлева решила завершить их особенным эфиром. Она отпраздновала и проводила Старый Новый год в соответствии с исконно русскими традициями и в хорошей компании — с Виктором [Анатольевичем] Шендеровичем, Дмитрием [Львовичем] Быковым и Алексеем [Анатольевичем] Кортневым.

аудио (.mp3) + видео (ВКонтакте)