Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

berlin

London: апрель > ноябрь




pryamaya_ru («Instagram», 19.03.2020):

Дорогие наши слушатели!

В связи со сложившейся обстановкой мы приняли решение о переносе мартовских и апрельских мероприятий лектория «Прямая речь» в Лондоне на ноябрь 2020 года.

В последние дни нам поступало от вас множество вопросов о переносе.

Дорогие, спасибо вам за терпение!

Теперь мы точно можем сказать точные даты наших будущих мероприятий — они состоятся с 20 по 22 ноября 2020 г.

С вашей поддержкой нам удалось практически невозможное: в кратчайшие сроки согласовать новые сроки, перебронировать аренду залов, перенести билеты на самолеты и бронь отелей и самое главное — все наши лекторы и артисты скорректировали свои планы, чтобы прилететь в Лондон в ноябре: Татьяна Черниговская, Дмитрий Быков, Григорий Остер, Илья Колмановский, Татьяна и Сергей Никитины, Людмила Петрановская — все они ждут встречи с вами.

Теперь мы обращаемся к вам, наши дорогие лондонские слушатели, и просим не сдавать билеты, а приходить по ним в ноябре.

Итак, обновленное расписание уже на нашем сайте pryamaya.ru (ссылка в шапке профиля раздел ЛОНДОН)

Ждем вас!

С любовью, ваша «Прямая речь».


Михаил Ефремов + Дмитрий Быков: «Стихи не про нас»

25 апреля 2020 года — суббота — 19:00

Royal Geographical Society — 1 Kensington Gore, South Kensington, London SW7 2AR

tickets: £32.93 — £162.29
berlin

a propos «Only Revolutions»...




Дмитрий Быков в программе ОДИН от 4-го февраля 2020 года:

«Очень люблю сложные композиционно, повествовательные романы. Подскажите что-нибудь с такой же сложной структурой?»

Ну вот Данилевский, Марк Данилевский. Самая сложная структура, которую я знаю,— это его роман «Only Revolutions». Сейчас его, кстати говоря, Катька переводит. Это, конечно, задача титаническая, я бы не взялся. Но молодой человек должен браться. Как говорил Евтушенко: «Пока вы молоды, старайтесь поднимать большие штанги».

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 14-го февраля 2020 года:

«Что из современной англоязычной литературы вы могли бы порекомендовать? Привезете что-то новое для перевода?»

<…> Кроме того, насколько я знаю, «Гонзо» сейчас ведет переговоры об издании второго романа Данилевского «Only Revolutions». Вот книга, перевести которую я считал бы интересным вызовом, потому что там половина слова выдумана автором. Это такие, знаете, «Поминки по Финнегану», но в формате роуд-муви. Это такое путешествие двух подростков, Сэма и Хейли, через Америку и, соответственно, через мировую историю. Это очень занятная книжка, и я много раз брался ее хотя бы для себя переводить — там половина стихами написана, вообще с типографскими фокусами, ее можно читать с двух сторон,— очень интересное произведение, Павич отдыхает. Но мне показалось, что это может быть издано, в этом есть здоровое зерно.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 21-го февраля 2020 года:

«Планируете ли вы в Лос-Анджелесе встречаться Марком Данилевским?»

Да, планирую. А что, как же, быть в Лос-Анджелесе и не встретиться с Данилевским? Спасибо Саше Бисерову, замечательному человеку из издательства «Гонзо», который нам эту встречу устроил. Мы будем обсуждать возможность перевода «Only Revolutions» на русский язык и, бог даст, даст он мне интервью — просто я довольно давно бомбил его письмами, и теперь все получилось. Просто Данилевский — открытый человек, но он ездит много, и все время нам как-то не случалось совпасть в одной географической точке. Наконец я с автором «Дома листьев» увижусь. Ужасно интересно, что я сегодня увиделся с девушкой, которая мне — сколько же это было? — семь лет назад принесла (она тогда вообще была девятнадцатилетней студенткой) принесла «House of Leaves»: «Если ты любишь детективы, посмотри. У нас (то есть среди студентов калифорнийских) это очень модно». И пропал мой сон на неделю. Я читал эту книгу и боялся, что называется, спустить ноги с кровати, потому что очень страшный роман. Согласитесь, что заставляет бояться не какой-то там твари под лестницей, а себя, своего дома. Гениальная книга, абсолютно.

Что касается «Only Revolutions», то я не уверен, что у меня у самого есть намерение поучаствовать в ее переводе. Меня, кстати, давеча спрашивали, что я думаю об этой книге. Понимаете, каждый модернист сначала пишет своего «Улисса», такой модерновый роман о своем видении мира, а потом свои «Поминки по Финнегану», где пытается обновить еще и язык. «Only Revolutions» — это не только сенсационное обновление романной формы — роман можно читать с начала и с конца, потому что это такая хроника путешествия вдвоем, такой роуд-муви глазами двух подростков, Сэма и Хейли. Там, кстати, потрясающие любовные сцены в реке, здорово напоминающие главу про Анну Ливию Плюрабель. Но там полно изобретенных слов, звукоподражаний. Дело в том, что в «Улиссе» создаешь свой мир, а в каком-то смысле в «Поминках по Финнегану» его разрушаешь. Поэтому в каком-то смысле «Only Revolutions» — это книга, которая хотя и получила National Book Award, но этот National Book Award, по совести, должен был достаться дебютному роману — «Дому листьев». «Only Revolutions», при всей гениальности отдельных кусков, книга трудночитаемая и в целом, как ни странно, довольно невнятная. Хотя это выдающийся роман, и я был бы рад, если бы его издали. Вот мы поговорим о приобретении. Вообще есть о чем поговорить с Данилевским. Последний вот этот его «Комикс», который тоже называется романом, хотя это двадцатистраничная новелла. Это просто безумно увлекательно и здорово, и все его эксперименты… И очень интересует меня судьба «Familiar», романа из двадцати семи томов, которого вышло пять, и после этого издательство отказалось от проекта. В общем, увидимся и поговорим, бог даст.
berlin

Дмитрий Быков // «iностранец», №28(137), 24 июля 1996 года

рубрика «Иностранная литература»

Падение Игоря Кациса


Назовём его Кацис, тем более что эта фамилия похожа на настоящую. Он уехал из России в начале девяносто четвёртого, приняв окончательное решение в тот октябрьский день, когда в окно его дома на Большом Девятинском влетела шальная пуля, на которой никак не было обозначено, руцкист её послал или ельцинист. Кацису хватило.

Американское посольство располагалось через дом. В Штатах у него имелись родственники, профессия позволяла устроиться — к нашему приезду, имевшему быть в самом начале девяносто пятого, Кацис уже выглядел человеком с репутацией и стабильным заработком. Здесь он был кто?— еврей, преподаватель английского в вузе, отец двоих детей, муж навеки напуганной женщины. А там он стал кто?— гражданин мира, переводчик на службе госдепа, обслуживающий не абы какие, а наиболее престижные группы, всякого рода хозяйственников, журналистов и прочих деловых визитёров. На хорошем счету. Отличный семьянин. В какую-то пожизненную рассрочку купил дом в нью-йоркском пригороде. Пахнул парфюмом.

А мы — известное дело — были журналистской группой из пяти человек, впервые в Штатах, все более-менее с языком, так что переводчик требовался исключительно на лекциях по американской избирательной системе, и то, чтобы вымучить какой-нибудь особо извилистый вопрос; компания тёплая, три мальчика — две девочки, Америка нас отобрала в гости за наше здешнее творчество, дали каждому по три штуки баксов в трэвел-чеках,— естественно, что в гостинице каждый вечер попоище до трёх часов с анекдотами, ностальгией и преферансом. Игорь Кацис на это время уезжает домой, в нью-йоркский пригород, в пожизненно рассроченный дом, где вместо бурных отечественных наслаждений его ожидают тихие семейственные.

Он очень стремился стать правильным американцем. Ему, в сорок два, это было не особенно трудно: мне вообще иногда кажется, что Америка рассчитана на подуставших сорокадвухлетних мужчин. Не кури (уже не больно-то и хочется), не кобелируй (тем более), будь ароматен (почему нет), люби семью (а как же) — и не слишком близко, ненавязчиво дружи с соседями (а что ещё остаётся делать по выходным при соблюдении всех прочих условий). С бывшими соотечественниками Игорь был незаносчив и корректен. Не употреблял не то что матерных, весьма принятых в нашей среде, но и просто жаргонных выражений — разве что скромное американское политическое арго. От него уже здорово веяло заграницей, мы даже по первости приняли его за нью-йоркца: костюмчик-ни-пылинки, галстучек модного в деловых кругах красноватого колера, очень брит, роговые очки, усы скобкой. В общем, лоск.

В нём ещё коренились московские привычки, откровенностью Игоря можно было вызвать на откровенность. Так мы и узнали о главной пружине его отъезда, о той самой пуле — к ним домой, кстати, ещё приходили дознаватели, подробно изучили остатки разбитого стекла, что-то записали и с тем канули. С восторгом неофита Игорь рассказывал о том предельно здоровом образе жизни, который ведёт, о том, что никто не лезет к нему в душу с бесконечными рассказами о своих делах, никто не требует сочувствия (а сам он в сочувствии уже не нуждался), жена, наконец, отдыхает от готовки, потому что гораздо проще позвонить в ближайший китайский ресторанчик и за три доллара получить на всю семью вечерний «Tripple delight»: тройное блаженство из поросятины, курятины и креветятины. Перебоев с работой не замечено — всякий раз кто-нибудь приезжает, либо для ознакомления с чудесами демократии, либо для торговых переговоров. Игоря отчасти пугала возможность республиканского реванша, потому что республиканцы, приди они к власти, капитально урезали бы все финансирования обменных программ. Мол, нам самим плохо и не фига помогать третьему миру. Но республиканцы были лишены харизматического лидера, авось ещё подержится недалёкий и непоследовательный саксофонист Клинтон, а при нём Игорю ничто не угрожало.

Collapse )
berlin

Андрей Гамалов // «iностранец», №25(134), 2 июля 1996 года

рубрика «Иностранная литература»

Русский треугольник


На платформе было пусто, пахло травой, гарью от рельсов и сыростью. Сразу же за платформой начинались кусты, глинистый склон, дальше — узкая река с ивами.

Павлов подумал, что именно в таком месте утонула некогда Офелия. Вот рута, а вот и розмарин. Ещё Павлов подумал о том, что Шейла Петерсен нравится ему несколько больше, чем следует.

Она стояла метрах в трёх от него, рядом с мужем, сорокалетним американцем шведского происхождения, специалистом по всякого рода аномалиям — и Павлову представлялось, что такой союз уже сам по себе аномалия: флегматичная, томная девушка Шейла Петерсен, двадцати трёх лет от роду, и её вечно странствующий муж, на счету у которого уже три неудачных брака, пять от крытых в разных концах света аномальных зон и теперь вот — шестая.

Деревни Малые Кишки, Головино и Тёмное (Кировская область, зимой — снега по пояс, летом тёплая влажность, комарье, ласковые размытые звёзды на бледно фиолетовом небе) образуют Кировский треугольник, о котором не писал в наши времена только ленивый. Впервые о нём заговорили в разгар перестройки, когда местная молодёжка опубликовала беседу с поселянами. Ближе к Тёмному, над идеально круглым озером, жители стали замечать дымящиеся красные шары, неестественно густой слоёный туман и большой зелёный глаз, который якобы моргал. Кроме того, у всех, кто посещал треугольник, стабильно пропадали почему-то спички, вообще бывшие тогда в дефиците.

Из Москвы в треугольник снарядился замглавного «Честной жизни» и по совместительству спецкор «Мистера Фикса». Гостеприимные поселяне, угощая столичную знаменитость солёными рыжиками, рассказали о голубоглазых телятах с длинными чёрными ресницами, о непонятных звуках в лесу и о том, что два больших холма между Головиным и Кишками в зависимости от погоды меняют размер. «Честный Фикс» всему поверил и лично в лес не пошёл. Бесед с поселянами ему хватило на три специальных репортажа.

Но тут на зелёный глаз купился Петерсен, а Петерсен был неостановим. Исколесив, исплавав и исползав пять своих аномальных зон, он приехал в Россию в твёрдой уверенности, что во времена великих перемен тут не может не открыться очередная. Денег у него куры не клевали. Свои деньги Петерсен заработал в том числе и разнузданной антисоветской деятельностью, составлявшей его госдеповский заработок. Мало кто знал, что главный интерес его жизни — отнюдь не международные, а более таинственные контакты. Россия отплатила ему сторицей. Таких аномалий он не встречал даже в Сомали, где, по слухам, местная змея на хорошем английском однажды предсказала ему крах одной из сверхдержав.

Он, несомненно, остыл бы к Кировскому треугольнику, если бы в первую свою экспедицию, когда пять дней кряду ничего не происходило, не наорал на повара. Повара он нанял специально — кашеварить по очереди в экспедициях такого уровня не принято,— а молодой вспыльчивый кухмистер плюнул на привередливого босса и на его бабки. Он зашагал к станции, но когда проходил мимо озера, увидел, что оно кипит.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «iностранец», №24(133), 25 июня 1996 года

рубрика «Культура» > Письма русского путешественника

Несколько способов отъёма денег


Нищий — это чеховский человек с молоточком (ненавижу эту цитату!), который стоит рядом со счастливцем и тюк-тюк ему по башке: не всё, мол, хорошо! Не садись на пенёк, не ешь пирожок, вот страдающий брат твой!

Но в России нищим подают, откупаясь таким образом от судьбы. Дают ей задабривающую взятку. А вот в чёрной или жёлтой стране богатый белый человек не допускает мысли о том, что со временем может занять место рядом вот с этим беззубым, босоногим старцем, едва прикрывающим костлявые чресла свои. Кроме того, когда нищих очень много (а в Индии, на Цейлоне и кое-где в Африке их очень много), их сперва перестают замечать, а после начинают ненавидеть. Попрошайкам приходится постоянно заявлять о себе и требовать внимания.

Российский нищий тих. Нищета развивающихся стран агрессивна и напориста, что в сочетании с подобострастием создаёт комплекс, достойный пера Достоевского. С проблемой местного попрошайничества любой русский, приезжающий на экзотику, сталкивается в первую голову.

В день прибытия на Цейлон мы с X., моим соседом по комнате, отправились прогуляться по Коломбо. Мы были наивны. Отель стоял на берегу океана — грязного, но бурного; купаться не рекомендовалось, но постоять и повдыхать вольный горько-солёный ветер было весьма в кайф. Хотелось приветствовать улыбками местное население — и это стремление в конечном итоге горько нас подвело.

К нам подошли двое дружелюбных уроженцев Шри-Ланки, и один из них на приличном английском принялся расписывать свою любовь к России. Он даже бывал однажды в Москве — почему-то больше всего его воображение поразила станция метро «Сокол». Впрочем, возможно, он имел в виду «Песню о соколе»? Второй коломбиец тоже любил Россию и русских. Туземцы пояснили, что преподают в школе и что это очень трудно. После чего второй тамилец попросил у нас автографы. Мы умилились настолько, что без тени сомнения поставили свои закорючки в длиннейшем списке — и тут наши новые друзья нам пояснили, что мы расписались в списке добровольных жертвователей на их школу. Только здесь наблюдательный X. заметил, что против каждой росписи указана сумма никак не меньше пятидесяти долларов (остальные благотворители были кто из США, кто из Германии). Денег у нас с собой было не ахти сколько, заказов от семей и друзей — выше головы, и жертвовать в первый же день пятьдесят долларов абсолютно не улыбалось. Поскольку в начале разговора мы успели признаться, что отправляемся на ближайший базар в рассуждении купить кокосов-ананасов, сослаться на оставленные в номере деньги было уже нельзя. Мы соврали, что зайдём в ближайший отель поменять доллары (купюры крупные, всё такое), там нас, по счастью, обломили, ибо без паспорта на Шри-Ланке денег не меняют, а паспорта мы ославили в номере,— и туземцы нехотя отвяли, пройдя за нами, однако, ещё метров двести.

По мере приближения к туземному базару всякий белый человек, имей он даже недвусмысленный семитский нос вроде моего, обрастает толпой провожатых. Провожатые надеются, что за своё добровольное гидство получат от белого человека на цейлонский чай. Откупившись от торговцев и прорвавшись через толпу нищих, мы устремились было назад к океану, но стряхнуть гидов было уже невозможно.

— Сэр, вы русский,— уверенно обратился к X. один из них.— Вы русский, и вы хотите фотографироваться.

— О но!— воскликнул X., толком знающий только немецкий.— Переведи ему, что у нас денег нет.

— Вы хотите фотографии с женщинами?— вкрадчиво спросил другой, забегая вперёд.

Мы энергично пояснили, что терпеть не можем женщин, да ещё и сфотографированных.

— Вы хотите женщин,— твёрдо решил третий и схватил X. за руку. Ещё человек пять шли сзади — судя по всему, с более рискованными предложениями. X. вырвал руку и со страдальческим выражением лица — в нём взыграл комплекс вины белого человека — устремился вон с базара к местному вокзалу. Неожиданно от кучки сопровождающих отделился один, наиболее храбрый, и заговорщически произнёс:

— Бамбина.

Collapse )
berlin

Предисловие Дмитрия Быкова к сборнику ПАЛОЛО, ИЛИ КАК Я ПУТЕШЕСТВОВАЛ // "АСТ", 2020 год

Дмитрий Быков



Дмитрий Быков «Палоло, или Как я путешествовал»
// Москва: «АСТ» («Редакция Елены Шубиной»), 2020, твёрдый переплёт, 416 стр., тираж: 7.000 экз., ISBN: 978-5-17-120120-3


От автора

Эта книжка теперь называется «Палоло», вся она была задумана ради центрального очерка и главного путешествия. За день до последней четверти октябрьской луны — правда, магически звучит? — близ островов Фиджи и Самоа вода опалесцирует и буквально кишит странными белёсыми лентами, похожими на феттуччини. Это всплывает на поверхность икра щетинковых червей, называемых палоло. Наука не знает, почему эти задние сегменты их тел отрываются и всплывают ровно в последней четверти луны, только в октябре и только в две ночи. Но туземцы в эти два дня наедаются надолго. Можно сказать, только в эти два дня они и едят досыта. Икра морских червей заготавливается впрок, жарится, намазывается на бутерброды, но главное — пожирается прямо в воде: заходят туземцы по пояс в воду, руками и сачками вылавливают палоло и хавают в упоении. По вкусу, говорят, это похоже на малосольную икру, но имеет ещё и своеобразный наркотический эффект: если съесть много, да ещё и под убывающей октябрьской луной, в тёплом ночном океане, — начинаешь испытывать эйфорию, раскачиваться и петь. Впрочем, не исключено, что это на них сытость так действует.

Не то чтобы я был фанатом сифуда и экзотических путешествий, не то чтобы я гнался за наркотическим опьянением, но в этой идее — отправиться на Самоа в последней четверти октябрьской луны, — что-то слышится родное. Это очень дорогая и совершенно бессмысленная поездка — не командировка в горячую точку, не отдых на курорте, не безумное путешествие к возлюбленной на другой край земли, но что-то есть в том, чтобы в лунную ночь войти по пояс в океан и в компании туземцев нажраться морского червя. Сами собою домысливаются скалы, пальмы, чуть ли не призраки погибших кораблей, чуть ли не пираты карибского моря, — вся дешёвая, но неотразимая атрибутика диких, всё ещё не погубленных цивилизацией далёких островов. Мне не досталось пожить в самое любимое время — моэмовское, киплинговское, — а если бы досталось, оно бы наверняка не было любимым. Но поездка за палоло — это как раз такой моэмовский сюжет, и там наверняка были бы смешные приключения, и что-то в этом есть от поэтической охоты за вдохновением — год ждёшь, чтобы один день всласть попользоваться. Короче, я обожаю описывать такие вещи, и мечтал об этой поездке так же страстно, как в своё время о поездке в далёкий перуанский посёлок Nahui, что и осуществилось с благословения редакции.

Но сначала на последнюю четверть октябрьской луны пришлась другая важная поездка, которую никак нельзя было перенести, потом эта последняя четверть совпала с преподаванием в Штатах, потом на это же время назначили выступления в Сибири, которые и так долго откладывались, — а когда уже в этом году мы стали прикидывать суммы, которые уйдут на билеты и гостиницу, оказалось, что палоло стали слишком дорогой прихотью. Ни одного издания, которое готово было бы вложиться, на горизонте не просматривалось, грабить родной «Собеседник» было стыдно, а главное, результат был не гарантирован. Вкус палоло, объяснил мне один сведущий приятель, который слышал об этом от реального самоанца, — один в один тресковая икра, слегка разбавленная огуречным рассолом. То есть доставить себе это удовольствие я могу в ближайшем продовольственном магазине, где банка тресковой икры стоит двести, а ведёрко солёных огурцов — сто. Если съесть этой смеси очень много, эйфория вполне возможна, а если запить водкой — почти неизбежна. Конечно, луна, скалы и пальмы должны при этом домысливаться, — но если включить какое-нибудь океанское кино, можно устроить Самоа в отдельно взятой квартире без всяких затрат. Не то чтобы меня душила жаба, но как-то я вдруг представил, что главным и абсолютно неминуемым эффектом такой поездки будет разочарование. Потому что не в тех уже я годах и не в том настроении, чтобы совершать красивые безумства. Парадокс всякой жизни в том, что в молодости у тебя, как правило, нет денег на такие безумства, а в зрелости и надвигающейся старости на них не хватает безумия. Видимо, я упустил момент, когда деньги уже были, а авантюризм не вполне угас; хотя, правду сказать, таких капиталов, чтобы выбросить приблизительно лимон рублей на одну ночь океанического обжорства, у меня нет и не было. Но зато было бы что вспомнить. Как увидит читатель этой книжки, у меня в принципе есть что вспомнить.

Главное же, что меня остановило, — почти полная уверенность в том, что палоло оказался бы противным на вид и, скорее всего, на вкус. Есть несколько роликов в сети — действительно, ловят какие-то люди какую-то макаронину, смеху и плеску гораздо больше, чем толку, но главное, вид моря и макаронины в нём подозрительно неаппетитен. Подозреваю, обычная паста с морепродуктами привлекательнее по виду, вкусу и цене. Так что слухи о грядущем экономическом кризисе добили меня окончательно. Хотя издатель этой книги Елена Шубина сказала, что если сборник хорошо продастся, то в следующем октябре я, может быть, наберу хотя бы на дорогу туда. А обратно мне, может быть, уже и не захочется. Вдохновляемый этой перспективой, я собрал все свои очерки о путешествиях — внутрироссийских и заграничных — и решил выпустить без рассказа о черве. Могу пообещать читателю, что если он купит эту книгу и тем обеспечит моё путешествие, в следующую октябрьскую луну я совершенно точно отправлюсь на Самоа и, как некий Сенкевич, за вас за всех попробую наркотической икры, и порадую вас в следующем издании подробным отчётом. Будем считать, что это у нас такой краудфандинг.

Если же всерьёз предварять этот сборник травелогов, — ездил и езжу я очень много, главным образом по журналистским делам, потому что бросать профессию не собираюсь, да и не получится. Мне кажется, у писателя должна быть работа, помимо литературной, просто чтобы без стыда глядеть в глаза современникам. Помимо прочих бонусов, журналистика помогает русскому человеку осуществить главную и заветнейшую его мечту. Мечта эта заключается в том, чтобы выехать за границу. Осуществляется она в двух вариантах — либо с чемоданом, в виде туриста или приглашённого специалиста, либо на танке. Вот почему русский человек хватается за любую возможность сесть в поезд, самолёт или на танк, хотя последнее чаще всего осуществляется помимо его воли. Бегство за границу, чтобы устроить там наконец правильную Россию, — здесь-то она всё равно никогда не получится, — это и есть наша утопия, национальная идея и главная личная цель. Бесконечное расширение империи, пока она не упёрлась со всех сторон в океаны, обусловлено теми же соображениями. И мои многочисленные поездки, начавшиеся лет с шестнадцати, — сначала журналистские, потом гастрольные, теперь ещё и педагогические, — диктовались, наверное, ими же. Не то чтобы я не любил собственный дом, но оседлая жизнь переносима тогда, когда участвуешь в каком-то глобальном проекте. А пока ожидаешь перемен — на каковое ожидание уходит тут почти всякая жизнь, — лучше ездить. Как-то помогает скоротать время до глобального проекта.

Бо́льшая часть этих текстов печаталась в «Собеседнике» — слава богу, бессмертном, — и «iностранце», давно не существующем. Я ничего не стал в них исправлять, потому что это было бы нечестно. Историю, хотя бы и собственную, не перепишешь. Спутником моим в большинстве этих поездок был замечательный фотограф Максим Бурлак, которого я от всей души и благодарю.
berlin

Сергей Кумыш // «Posta-Magazine», 7 января 2020 года

Палоло и нормальные люди: самые ожидаемые книжные новинки 2020 года

Обзор Сергея Кумыша — для самых любознательных и торопливых читателей.

<...>

Дмитрий Быков.
Палоло, или Как я путешествовал по миру

М.: Редакция Елены Шубиной
Время выхода: февраль

Если вы знаете, что такое палоло (вряд ли, конечно), то знайте также и то, что в новой книге Дмитрия Быкова очерка про палоло нет: по-хорошему, именно так следовало бы начать заметку, однако лауреат «Большой книги» и здесь всех перехитрил. Очерк есть, притом, блестящий, просто притворяется он предисловием, оборачивается заговорщицкой улыбкой, звучит обещанием сиквела — раскупите, мол, первый тираж, тогда и про палоло расскажу. Однако уже здесь, на первых страницах, в начальных аккордах есть все, что нужно для хорошего путешествия в книгу — звуки, запахи, какое-то мерцающее, переливчатое волшебство, принявшее обличье тех самых палоло, живых плавучих макаронин, которые выплевывает Тихий океан. И главная эмоция от вошедших в книгу текстов — счастье путешественника, которое кроме как в дороге вроде бы нигде больше и не достижимо. Ан-нет. Открываешь сборник быковских заметок — и поминай тебя как звали. Закрываешь, озираешься по сторонам — вроде и недолго отсутствовал, а вернулся отдохнувшим.


<...>
berlin

Анонс сборника эссе Дмитрия Быкова «Палоло, или Как я путешествовал» // «АСТ», 2020 год

Дмитрий Быков



Дмитрий Быков «Палоло, или Как я путешествовал»
// Москва: «АСТ» («Редакция Елены Шубиной»), 2020, твёрдый переплёт, 416 стр., тираж: ??? экз., ISBN: 978-5-17-120120-3


с о д е р ж а н и е :

От автора

ПИСЬМА РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА

Как я не встретился с Бродским
// «iностранец», №22(131), 11 июня 1996 года

Несколько способов отъёма денег
// «iностранец», №24(133), 25 июня 1996 года

Как я пел «Марсельезу», или Швейцарская конина
// «iностранец», №9(168), 12 марта 1997 года

Две швейцарские истории
// «iностранец», №33(192), 3 сентября 1997 года

Уходящая натура
// «Парадокс», 26 октября 2002 года

На Енисее
// «Огонёк», №1—2, 15 января 2001 года

Каприччио
// «Огонёк», №45(4720), 5—11 ноября 2001 года

Помпеи не гибнут
// «Огонёк», №52(4727), 24—30 декабря 2001 года

Две черепахи к каждому столу!
// «Огонёк», №1—2(4780—4781), 16—29 января 2003 года

Девушка ниоткуда
// «Собеседник», №7, 12 февраля 2007 года

Послали так послали. Конкретно — Nahui
// «Собеседник», №6, 14 февраля 2006 года

Хуйнапутина как она есть
// «Собеседник», №2, 16 января 2012 года

ВОСТОК — ЗАПАД

Стиль жизни
// «iностранец», №15(43), 27 апреля 1994 года

Сладкая жизнь
// «iностранец», №20(48), 8 июня 1994 года

Письмо
// «iностранец», №32(60), 7 сентября 1994 года

Анонимные алкоголики, или Дорога в Чикаго
// «iностранец», №20(129), 29 мая 1996 года

Падение Игоря Кациса
// «iностранец», №28(137), 24 июля 1996 года

Старики и дети
// «iностранец», №40(149), 16 октября 1996 года

Кентавры
// «iностранец», №3(162), 29 января 1997 года

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ РЕПОРТАЖ

Мать-Ежиха
// «Собеседник», №16, апрель 1991 года

Русский треугольник
// «iностранец», №25(134), 2 июля 1996 года

Ковчег без потопа
// «???», 1998 год

Потерянный мир
// «Индекс», №11, 2000 год

Крымский бизнес фотографа Бурлака
// «Огонёк», №25(4700), 18—24 июня 2001 года

Дарья из Благодати
// «Огонёк», №8(4787), 27 февраля 2003 года

Мальчик из нашего города
// «Огонёк», №46(4873), 15—21 ноября 2004 года

Одна абсолютно старая деревня
// «Огонёк», №6(4885), 7—13 февраля 2005 года
berlin

Дмитрий Быков // «iностранец», №19(128), 22 мая 1996 года

рубрика «Культура» > Проблема перевода

Облико морале

Тема «Русские за границею» (дан л'этранже) служила источником вдохновения и заработка для сотен отечественных литераторов — от Мятлева и Полевого до Тургенева и Достоевского. Если верить двум последним, русские на водах занимались главным образом тем, что вяло делились на западников и славянофилов и в зависимости от принадлежности к лагерю ругали или превозносили окружающее. То их воротило от соотечественников с их хамством, то, напротив, воды казались недостаточно жидки и кислы. Немудрено, что такими разговорами русские ещё больше разгоняли свою и без того бушующую желчь, так что воды, как правило, не шли им впрок.

Канул в прошлое и тип советского туриста, который мечтал о политическом убежище в супермаркете, неистово закупался, рвался на стриптиз и испытывал на нем примерно ту же смесь стыда и раскаяния, которая сотрясает подростка после первого сеанса рукоблудия. Этот тип, гениально обозначенный как «советико туристо, облико морале», благополучно вытеснился новой генерацией ездунов, для которых заграница уже не в диковинку. После того, как железный занавес сменился золотым, поток выездных граждан было обмелел, но появление сотен сравнительно дешёвых шоп-туров и вакационных поездок на экзотику вернуло ему былую полноводность. Каждый третий или в крайнем случае четвёртый трудоспособный житель столичных городов может себе позволить неделю в Египте, Турции или на Цейлоне. Соответственно выявились и новые типы русских туристов, чей достаток колеблется от шестисот до нескольких тысяч долларов в месяц (впрочем, менее всего эта классификация зависит от достатка). Ниже делается попытка обобщить авторские впечатления от нескольких поездок за рубеж в составе туристических групп.

Мы сразу отметаем тип мешочника, челночника и «верблюда», в разных вариациях блистательно описанный в «iностранце» санктпетербургским писателем Александром Мелиховым, который на своём «верблюжьем» горбу почувствовал все прелести этого вида активного отдыха. Нас интересуют здесь праздные туристы, выкроившие от трудов праведных десяток другой дней на знойных побережьях или в европейских столицах. Как правило, это мелкие бизнесмены, журналисты, банковские служащие, массажисты и визажисты, средней руки чиновники и аппаратчики, а также родственники названных категорий населения.

Тип первый, по нашим наблюдениям, особо распространённый. Жена нового русского. Сам новый русский будет описан ниже, но он редко посещает курорты: нет времени. Зато жену он отправляет развеяться до трёх раз в году.

Жена нового русского — женщина около бальзаковского возраста, в диапазоне от двадцати пяти до тридцати трёх, без высшего образования, с внешностью и манерами продавщицы среднего универмага и с претензиями директора крупного. Чрезвычайно общительна. С соседями по самолёту, купе, автобусу, гостинице и бассейну интенсивно делится впечатлениями о своих предыдущих турах. Сравнение всегда выходит не в пользу нынешнего. В прошлые разы было жарче (прохладнее), солнце было ярче (милосерднее), гиды умнее, а публика адекватнее — на этот раз выдался сплошной плебс (подразумевается: кроме нас, людей рафинэ). «В Египте мы взяли верблюда и за два доллара объездили на нем весь город. Как было смешно! В Тунисе в меня влюбился хозяин местного отеля. Предлагал отель, целовал руку. Ужасно смешной!». О своём московском образе жизни распространяется не менее охотно: «Дома меня не застанешь, связь только по пейджеру. Нет, не работаю, о чём вы! С утра у меня мой массажист, потом я иду в своё джакузи (род слова «джакузи» варьируется по полной программе), дальше катаюсь на лошади… (вожу автомобиль). Ни минуты свободной!». К экскурсиям относится в высшей степени неодобрительно. При первой возможности их пропускает и либо лежит целыми днями на берегу отельного бассейна, периодически с визгом в него погружаясь, либо пребывает в упомянутом джакузи. Негодует по поводу того, что негры посещают тот же бассейн, «что и мы». «И как это можно с негром? Меня бы стошнило!» Расизма не стесняется. С отельной обслугой скандалит по поводу недостаточного количества цветов в вазе, недостаточно низкого расклона и недостаточно начищенной обуви. На чаевые скупа. Брюзжит. С туземцами держит такую дистанцию, что британский колонизатор потупился бы. Фотографируется на фоне всего, ни на минуту не оставляет неизменную «мыльницу», демонстрирует фотоальбомы прежних поездок («это я на слоне… вот слон, вот я… а это возле пирамиды, вот я, вот пирамида, мы так на ней хохотали!»). За едой налегает на десерт, утверждая, что мясо гибельно скажется на фигуре. Возит с собою не менее трёх загарных кремов. К прощальному ужину приберегает вечерний туалет, состоящий из небольшого куска туго натянутой материи на двух бретельках, из которого выпирает пролетарское происхождение. В аэропорту бывает встречаема мужем выдающихся габаритов, который только что не двигает пальцами вот так (всякий хорошо представляет себе этот фирменный новорусский жест). Устремляясь к иномарке, не только не предлагает подвезти попутчика из аэропорта, но мгновенно забывает о существовании группы. Некоторым, впрочем, оставляет номер пейджера — исключительно из удовольствия произнести слово «пейджер».

Тип второй. Новый русский, муж новой русской. По описанным выше причинам встречается реже, зато уж и выглядит колоритнее. При малейшем недовольстве кондиционером или меню грозится пустить хозяина отеля по миру.

Похохатывает над особенно незатейливыми анекдотами. Не расстаётся с мобильным телефоном. Любит из бассейна отдавать распоряжения в Москву. Сетует на отсутствие русской бани. Златая цепь на дубе том. Фотографирует жену, громкими криками разгоняя из кадра всех, включая некстати разбушевавшуюся местную растительность. В разговорах намекает на связи в высших криминальных структурах, не уточняя, имеется ли в виду кремлёвский или какой-либо иной общак. По статусу, как правило, не поднимается выше шестёрки, пятёрки, четвёрки. Иные тузы ездят в другие места и в другом обществе.

Тип третий. Живчик. Бессмертен, как совок, но несколько модифицирован. Коллекционирует сексуальные впечатления. В Таиланде ходит на тайский массаж, об Индии знает главным образом то, что оттуда пошла «Камасутра», в любом африканском государстве прежде всего интересуется, где тут квартал красных фонарей. В первый же вечер отправляется на поиски впечатлений, которыми потом безудержно делится. На вопрос о своих действительных успехах заявляет: «С этими-то?! Да я столько не выпью!» Остряк. После его баек становится ясно, что Каин убил Авеля именно за старый анекдот. Рассказывает о том, как однажды любил замечательную проводницу в туалете плацкартного вагона скорого поезда Бобруйск — Бердянск. К концу третьего дня знает цены на все сексуальные услуги — от пляжного садизма до портового орал-секса. К родине, как это ни парадоксально на первый взгляд, относится с пафосом: отмечает за границей советские праздники, за Победу и Первомай пьёт стоя, иногда играет на гитаре. В прошлом был типичным командированным, выбивал какие-то поставки из смежников, изучил все тонкости гостиничного секса. Щиплет официанток, чем вызывает у них примерно такую же реакцию, какую у новой русской вызывают негры (см. выше). Впрочем, в экстремальной ситуации не отказывается ссудить пару долларов и не жалеючи угощает спиртным.

Тип четвёртый. Начальник. Прежде руководил отраслью, ведомством — или, по крайней мере, служил под самым седалищем какого-нибудь крепкого хозяйственника. Сейчас либо пребывает на аналогичном посту, либо ушёл в бизнес. Немолод, строг, при брюшке. Загорает плохо, плавает саженками. Ездит обычно с женой. В общении стремительно переходит на «ты», тех же, кого признает равными себе, называет опять-таки на «ты», но по имени-отчеству. В его руках любой кейс смотрится как портфель. Закупается долго, основательно, критикуя местный товар, солидно торгуясь с продавцами, чувствующими в нем барство хоть и среднего, но босса. Вопросы гиду задаёт въедливо и многословно, любит проводить параллели с отечественной историей. К молодёжи и её забавам строг. Глазки блеклые, невыразительные, временами очень страшные. В лёгком подпитии басом поёт патриотические песни, при виде экзотического фрукта вспоминает картошечку, которую любит больше. Любой комплимент в адрес посещаемой страны воспринимает как оскорбление своих патриотических чувств, припоминая лозунг «Сегодня носит адидаст, а завтра будет пидораст». В Лувре часами стоит перед Венерой и Джокондой, после чего сдержанным кивком выказывает им своё одобрение. Многие спрашивают, отчего это знаменитая Джоконда такая зелёная. Думаю, что от того и зелёная.

Тип пятый. Любознательный. Корнями уходит в ту же незапамятную совковую древность и меняется мало. Лихорадочно скупает карты и брошюры, в отелях забирает из номеров все, включая проспекты программ отельного телевидения. Записывает за гидом, прося повторить названия и имена, которые ему в жизни не пригодятся. После экскурсии подробно пересказывает всем, кто ездил вместе с ним, основные положения сопроводительной лекции. На родине детально перечисляет все музеи, в которых побывал. На пляже непременно интересуется водоизмещением «во-он того судна на горизонте», выспрашивает дату открытия отеля и среднемесячный доход хозяина. Щеголяет общедоступными фактами из жизни посещаемой страны. При посещении музея шикает на тех, кто осмеливается перешептываться. Фотографируясь на фоне шедевров и туземцев, принимает глубокомысленный вид, а делясь впечатлениями от пирамид или кокосов, обильно цитирует путеводитель.

Тип шестой. Закупочный. От шоп-туриста отличается тем, что все-таки уделяет часть своего времени развлечениям и знакомству с местными достопримечательностями, но глаза этой особи загораются только при перспективе покупок. Первую сотню долларов меняет в аэропорту, где курс обычно наивыгоднейший, но можно ведь найти и дешевле! Всякого туземца подозревает в желании обобрать, от уличных торговцев отбивается ногами. Во время шопинга, на который обычно отводится предпоследний день, стремглав несётся по супермаркету, сравнивая цены с мировыми и до хрипа споря с продавцами о качестве кожи и хлопка. В конце концов закупается на барахолке в бедняцком квартале по ценам много ниже мировых и, страстно гордясь собою, демонстрирует приобретённое соседям. На еду не тратится. Нового русского и его жену втайне не любит, но внешне лебезит.

Тип седьмой. Визажист (стилист). Новая, распространённая и прибыльная профессия. Отдыхает на международных курортах средней руки. Как правило, гомосексуалист, чего не скрывает. Интонациями и пристрастиями чрезвычайно напоминает новую русскую, особенно когда скандалит со служащими отеля. Томен. По-дружески натирает всё ту же новую русскую всё тем же кремом от загара, любя пошептаться и посплетничать о том, что лучше надеть. Подробно рассказывает за общим столом о любых своих физических отправлениях — от потения ног до расстройства желудка. При виде негра, завёрнутого в лохмотья, говорит, что это стильно. Иногда возит с собой несколько демонстрационных экземпляров своей последней коллекции — полиэтилен, кожа, цепи, бечёвка, пакеты из-под йогурта, всё вместе называется платьем. Обожает рассказывать о своих кулинарных пристрастиях, вообще любит готовить. При малейших физических нагрузках, вроде подъёма в какую-нибудь достопримечательную гору, потеет, краснеет, бледнеет и с четверти пути возвращается под сень автобуса, где отмахивается пальмовым листом от местного населения. За обедом в случае шведского стола берет чуть-чуть фруктов и чуть-чуть креветок; говорит, что и то, и другое в его родном найт-клубе много предпочтительнее.

Тип восьмой. Журналист. Как правило, приглашается в поездку в рекламных целях и за символические цены — для освещения нового тура. Небогат. Чувствует себя робко в новой среде (если, конечно, не является рекламным агентом собственного издания). Развлекаться не на что. За отсутствием других увеселений расспрашивает туземцев о политическом режиме, вынюхивает в стране горячие точки, ночами бродит по городу в поисках экзотической фактуры, вследствие чего бывает бит. Наконец, находит местного журналиста, с которым до конца тура посещает окрестные пивбары и беседует о тяготах профессии. Привозит материалы о светской жизни туземного президента (короля, вождя), выдержанные в стилистике, равно близкой к криминальной хронике «МК» и «Голубой книге» Зощенко. Покупает в основном сувениры начальству и коллегам.

Тип девятый. Автор. Настолько отвратителен, желчен, зол и придирчив, что, дойдя до этой рубрики, брезгливо умолкает. На самом деле он любит всех этих людей, с которыми его время от времени сводят сладостные и нечастые выезды за рубеж. Он поёт вместе с ними советские песни и пьёт водку. Он обсуждает с ними местные нравы и прыгает в бассейн. Он — плоть от плоти этих людей, кость от кости. Он объединяет в себе все их пороки, добавляя новый и самый непростительный — умение всё это видеть со стороны.

Потому-то даже туземцы недолюбливают его.